«Как правило, предмет искусства невозможно добыть без определенной степени насилия. Я предполагаю, что половина экспонатов вашего музея была украдена».

Почему же прозорливое замечание господина Кандта о насилии, сопровождавшем колониальные коллекции, в письме к куратору берлинского музея фон Лушану, написанному через несколько недель после разграбления Бенин-Сити, вызвало дискуссию среди британских музейных специалистов сегодняшнего дня?

Одной из причин этого морального отставания является неспособность британцев признать наше колониальное прошлое. Двенадцать десятилетий спустя все еще не утерян интерес к Бриллиантовому юбилею королевы Виктории 1897 года, а особенно к периоду между 23 сентября 1896 года (тогда по длительности правления она обогнала Георга III) и днем празднования в июне 1897 года, названного Джозефом Чемберленом «Праздником Британской империи»[93]. Нам ничего не известно о роли 77-летней королевы, которой только новые глазные капли из кокаина и раствора белладонны помогали прочесть мелкий шрифт государственных газет, в разработке плана бенинской экспедиции 1897 года[94].

Вскоре после разграбления Бенин-Сити в 1897 году в своей речи перед членами Королевского географического общества Джордж Голди напомнил собравшимся, что «в большой степени благодаря принцу-консорту парламент обратился к вопросу» Западной Африки[95]. Это была отсылка к знаменитой речи принца Альберта в лондонском Эксетер-Холле 1 июня 1840-го в роли президента Общества искоренения работорговли и цивилизации Африки имени Томаса Фауэлла Бакстона, которая была произнесена в период поэтапного принятия указа 1838 года об эмансипации рабов согласно закону об отмене рабства, а также продолжающегося давления со стороны Общества защиты коренных народов (основано в 1837 году). Речь Альберта привела к тому, что парламент поддержал катастрофическую «африканскую колонизаторскую экспедицию» или «нигерскую экспедицию» 1841 года, за которую выступали британские миссионерские группы и активисты, чтобы «открыть» дельту Нигера трем принципам Бакстона и Давида Ливингстона (цивилизация, христианство, торговля) посредством подписания договоров с местными вождями. Три имперских парохода отправились вдоль побережья Западной Африки, а затем вверх по течению Нигера в Локоджу, которая половину столетия спустя стала военной штаб-квартирой Королевской Нигерской компании, а в тот период была избрана для строительства миссии и «образцовой фермы». Вскоре треть участников экспедиции погибла, а более половины оставшихся заболели малярией, и все предприятие превратилось в объект насмешек[96]. Но тогда эта совместная экспедиция Британского миссионерского общества, ученых Общества цивилизации Африки и торговцев Сельскохозяйственной ассоциации, мечтающих устроить африканские плантации по карибской модели, экспедиция, отправленная для подписания договоров и спонсируемая государством во имя человеколюбия и христианских ценностей, являлась не просто беспрецедентной, но и предопределила события и риторику 1890-х годов. Возможно, для Виктории события февраля 1897 года стали стимулом для достижения того, о чем мечтал покойный принц-консорт, и всего два года спустя, 17 мая 1899 года, королева сделала первый шаг, переименовав Музей Южного Кенсингтона в Музей Виктории и Альберта.

И все же описание событий февраля 1897 года предвосхитила серия статей, опубликованных в атмосфере того времени людьми, которые участвовали в разграблении Бенин-Сити. В феврале 1997 года, в столетнюю годовщину нападения, принц Эдун Акензуа отмечал: «История этих событий была написана теми, кто совершил это преступление» (Эйо, 2007:34)[97]. Это были статьи тех, кто придерживался взглядов, отраженных в стихотворении Редьярда Киплинга «Если», которое было написано в 1895 году: «Земля – твое, мой мальчик, достоянье».

Еще не завершившееся событие сформировалось благодаря таким работам, как «Город крови» (City of Blood) адмирала Реджинальда Бэкона, антропологическому очерку Генри Линга Рота «Великий Бенин: его традиции, искусство и ужасы» (Great Benin: its customs, art and horrors) и сенсационным обзорам в газете The Illustrated London News, которые писал находившийся тогда в Бенине специальный военный корреспондент Генри Чарльз Сеппингс Райт. Все началось с предполагаемого «жестокого убийства» девяти британских чиновников и торговцев под руководством заместителя комиссара Джеймса Филлипса: безоружная группа хотела встретиться с обой Бенина и просить его согласиться с условиями торгового договора. За «жестоким убийством» последовали сообщения о «звериной жестокости», «варварских традициях», «идолопоклонстве и варварстве», «бессмысленных жертвоприношениях», распятиях на дереве, телах с отрубленными головами, каннибализме, «варварских алтарях», политых человеческой кровью, «городе черепов», вони разлагающихся трупов людей, убитых во имя «культа дьявола», «чудовищных пытках», «демонических амулетах», которые целуют, давая знак палачу приступить к казни. Каждая новая история о варварстве бенинского правителя была ужасней предыдущей; повсюду распространялись невероятные слухи, запущенные Ричардом Бёртоном за несколько лет до начала попыток писать этнологические повести о вампирах[98], которые после его визита в Бенин-Сити в 1862 году в должности британского консула в Фернандо-По стали полны готического ужаса, и в особенности после публикации в мае 1897 года романа Брэма Стокера «Дракула»[99]. Здесь, в самом сердце акселерационного колониализма, где Бриллиантовый юбилей мог отмечаться через 60, а не 75 лет, благодаря «телеграфному реализму» фигура вампира стала символизировать «телеграфный» страх империи[100]. Как и история Дракулы, «модернизированная готика» рассказов о Бенине 1897 года манипулировала сомнениями людей викторианской эпохи в нравственности империализма, страхом перед уязвимостью западной цивилизации и существованием на территории Европы столь опасных различий[101].

Формирование информационного фона вокруг событий 1897 года в Бенине началось с сокрытия масштабов британского насилия, потерь среди народов бини и джекри, а также с появления идеи наказания. Смотрители западных музеев сыграли значительную роль в формировании этого фона, словно искажение фактов само по себе являлось священным и ценным предметом искусства, требующим сохранения.

К примеру, в 1981 году Уильям Фэгг, много лет являвшийся заместителем куратора отдела этнографии Британского музея, а также ведущий специалист XX века по истории бенинских бронз, принял предложение написать небольшую главу для книги Флоры Каплан «Образы власти: придворное искусство Бенина» (Images of Power: Art of the Royal Court of Benin), которая вышла в свет в 1981 году в честь выставки бенинского искусства в Художественной галерее Грей Нью-Йоркского университета. Эта глава называлась «Бенин: ограбление, которого не было» (Benin: The Sack That Never Was) и слово в слово повторяла риторику викторианских солдат: нападение было спровоцировано «жестоким убийством», «его целью было прекращение практики человеческих жертвоприношений», «массовых убийств не было», армия «не уничтожала город», его сожжение было случайностью, нет никаких доказательств «масштабных грабежей», если не считать «военной традиции XIX века» и «официальных» военных трофеев[102].

Не так давно Барбара Планкенштайнер описала «череду роковых недоразумений» и объяснила, что «экспедиция являлась возмездием за убийство членов британской миссии»[103]. Начиная с 1960-х годов ученые все чаще стали считать экспедицию для свержения обы Овонрамвена Ногбайси (Оверами), взошедшего на престол в 1888 году, не актом возмездия, а политическим событием, которое назревало уже давно[104].

Целью культурной некрографии объектов или истории гибели бенинских событий 1897 года, представленной в Музее Питт-Риверса, даже спустя 12 столетий является препятствование опровержению этой лживой истории, сфабрикованной самими участниками зверств. Историки, в особенности Филип Игбафе в своей книге «Падение Бенина: переоценка» (The Fall of Benin: a reassessment, 1970) и Роберт Хоум в книге «Возвращение в Город крови» (City of Blood Revisited, 1982), неоднократно предпринимали такие попытки, и я надеюсь, что в будущем их станет больше. Эта книга-вклад, написанная с точки зрения музейного смотрителя, антрополога и археолога, должна ускорить процесс, а не просто покончить с привычной риторикой, а также пойти наперекор общепринятому мнению, что в данном случае чревато появлением еще одного уровня интерпретации, пусть даже и в правильном ключе, и возобновлением дискуссии. Как и множество других накопленных слоев, которые, словно в черную дыру, засасывает в хранилища и витрины музеев, каждый новый текст представляет собой новый горизонт событий, откуда ничто не возвращается. Такой подход является не созерцательным, а кураторским и, следовательно, интервенционным, и его целью будет не разрыв с существующим дискурсом, а разрыв с заблуждениями и ловким обманом, вскрытие причин замалчивания и определение стадий смерти этнологических знаний. Эти стадии похожи не на отрезки креста англиканской архитектуры британских музеев викторианской эпохи, а на подробные описания 10 000 убийств. Таким образом, цель должна заключаться в текстовом «наращивании», своего рода чтении между слов и утрат, представляющих собой разные регистры знаний прошлого. Чтобы это произошло, необходимы археологические техники возвращения в прошлое, примером которых для меня является концепция Эберхарда Лэммерта как альтернатива вездесущему автору, с одной стороны, или первому лицу – с другой: физические, пространственно-временные сдвиги, Rückschritt, Rückgirff, Rückblick – шаг назад, возвращение, взгляд в прошлое[105]. В отношении бенинской трагедии 1897 года наша задача состоит в том, чтобы ускорить появление структурного взгляда в будущее, а также найти точку посттравматического «двойного осознания» материального присутствия ультранасилия.

За неимением лучшего определения создание белой проекции во временно́м смысле, которая сохраняется в музейных текстах, вроде того, что находится сейчас в Музее Питт-Риверса и с которого началась эта книга, а также в психологическом, фрейдистском смысле представляет собой процесс перехода, где мысли и действия личности, не воспринимаемые как собственные, стираются и приписываются другим: нечто вроде психопатологического защитного механизма, бессознательная, искаженная, намеренная перестановка для адаптации к травме или насилию.

Благодаря переносу этой враждебности на предмет даже мертвые могут стать злыми врагами. В своей книге «Тотем и табу» психоаналитик Зигмунд Фрейд писал о «проецировании их порочных импульсов на демонов» – в форме «анимизма» и веры в амулеты, – является частью Weltanschauung (мировоззрения) так называемых первобытных людей[106], что, несомненно, представляет собой апогей колониальной проекции. Однако нам следует задержаться на национальных проекциях милитаристского колониализма: нарциссизме британской идеологии милитаристского коммерческого империализма с его новыми стандартами интеллекта, военной пропагандой и пиаре в средствах массовой информации. При этом такие агентства, как Reuters, и газеты играют ключевую роль в глобальном распространении корпоративного колониализма[107], используя ключевую стратегию, которая заключается в постоянном переходе от сильного класса к слабому для создания при помощи средств массовой информации образа белых жертв. Именно эта патология лежит в основе идеи «карательной экспедиции» – ловкий прием, который привел к актам насилия, осуществляемым в коммерческих интересах по отношению к народам Африки, в конце викторианской и эдвардианской эпох, а также появлению в британских музеях массы награбленных ценностей. Логика здесь вполне проста: сначала появляются известия о мнимом оскорблении или нарушении, после чего со стороны предполагаемой жертвы начинается борьба против варварства, хотя в реальности именно жертва является агрессором. Чарльз Колвелл в пояснении к книге «Маленькие войны» (Small Wars), опубликованной в 1896 году, прямо писал, что целью таких кампаний «является наказание за оскорбление или месть за совершенное преступление», чтобы «покарать людей, которые нанесли оскорбление», как поступали, например, британцы в Макдале в 1868 году или во время войны с государством Ашанти в 1874-м, а также французы в Дагомее в 1892 году. Все эти кампании обычно проводились «ради тайных политических целей или для установления порядка в какой-либо далекой стране – фактически это были войны, продиктованные целесообразностью»[108].

Сообщение об инциденте с Филлипсом помогло британцам найти оправдание бенинской экспедиции в газете The Graphic за 16 января 1897 года: «Африка поистине может называться “могилой белого человека”. Не успело стихнуть эхо роковой битвы на востоке и юге, как трагедия на западном побережье открыла новую главу книги туземного коварства и людских потерь. Мирная британская миссия из Протектората побережья Нигера отправилась в путь для переговоров с королем Бенина, но вскоре ее участники подверглись коварному нападению и, насколько известно на сегодняшний день, были жестоко убиты».

В своей книге о разграблении Бенина, написанной в 1897 году, Алан Буасрагон высказывал похожие мысли, приведя слова, якобы произнесенные неизвестным британским солдатом: «Потери, понесенные британским народом за последние 60 лет, гибель множества отважных солдат, матросов и гражданских лиц в славной борьбе за спасение туземных народов Западной Африки от ужасов человеческих жертвоприношений, каннибализма и мук идолопоклонства должны навечно остаться предметом сожаления и скорби для всех нас»[109].

В заглавии этой книги, поспешно опубликованной сразу же после британского нападения, командующий Бэкон, сотрудник разведывательной службы экспедиции, популяризовал название государства Бенин, впервые использованное Бёртоном, полностью исказив его и превратив в «Город крови»[110]. Тот же источник использовал доктор Генри Огг Форбс, директор Открытого музея Ливерпуля, написавший в 1898 году, что бенинские бронзы «могут, как заметил командующий Бэкон, являться трофеями военной кампании, хранившимися в качестве амулетов»[111]. Впоследствии все это превратилось в оправдание насилия, представленное правительству и широкой публике: «Помимо извлечения коммерческой прибыли, весьма желательно свержение правителя-идолопоклонника, чтобы покончить с убийствами, ежегодно совершаемыми по его приказу»[112].

Посредством ловких манипуляций, распространяемых британскими газетами при помощи Бэкона, Флоры Шоу и других, идеологи милитаристского колониализма стали обвинять своих врагов в преступлениях империалистов. Ключевым фактором стал запрет работорговли в 1807 году и углубление кризиса белых вследствие эмансипации рабов в карибских колониях в 1838 году. К концу XIX века в африканских коронных колониях, таких как Лагос, а также протекторатах, например Протекторате побережья Нигера, усилилась борьба за отмену института рабства: и действительно, рабство и работорговля, существовавшие в британском протекторате, стали ключевыми факторами для лоббирования разграбления Бенина в 1897 году, а обещания дать свободу рабам использовались для строительства нового социального порядка после военной экспедиции[113]. По мере изменения статуса темнокожих африканцев, прежде являвшихся объектами грабежа, продажи в рабство и насильственного переселения, появилась потребность в новой расовой идеологии для оправдания проекта европейского колониализма в Африке.

Именно на этом фоне появились обвинения, главное из которых заключалось в том, что африканцы сами виноваты в рабстве. Если на миг забыть о европейской трансформации масштабов, природы и ужасов западноафриканских вековых институтов рабства благодаря трехсторонней торговле и плантационному хозяйству, когда в Новый Свет было переправлено 12,5 миллиона рабов, борьба за отмену рабства превратилась в свидетельство нравственного вырождения африканцев. Теперь, когда Британия начала им противостоять, морские операции так называемой гуманитарной эскадры для подавления работорговли претерпели значительные изменения, которые можно характеризовать как «затягивание военной операции».

Канонерские лодки, используемые для борьбы с работорговцами, стали играть важную роль в коммерции: вначале с их помощью защищали торговцев, которые занимались «законными коммерческими операциями», пришедшими на смену работорговле, то есть меновой торговлей джином, оружием, табаком и хлопчатобумажными товарами в обмен на слоновую кость и пальмовое масло, а после 1885 года протекторат и компания навязали местным жителям новую систему пошлин и тарифов. Пример разрешения торгового спора на побережье реки Бенин в 1860 году привел торговец У. Ф. Брей:

«Все местные города расположены на берегах мелких рек, недоступных для навигации, а их берега представляют собой неприступную стену мангровых деревьев. Таким образом, эти люди, никогда не видевшие военного корабля, полагали, что им достаточно спрятаться в своих жилищах, чтобы оказаться вне зоны поражения. Однако торговцам были известны все недостатки этих деревень, и вскоре одну из них обстреляли и уничтожили при помощи канонерских лодок, с которых выпускали снаряды поверх деревьев. Это вынудило туземцев принять условия соглашения»[114].

К 1890-м годам идеология проецирования продолжала развиваться, превратившись в нечто большее, чем пропаганда – в систему убеждений в белом превосходстве. Если раньше неоимпериалисты использовали в своих целях общественные настроения людей, выступавших за отмену рабства, то теперь они начали обвинять в империализме правителей и вождей. Те, кто грабил королевские дворцы и святилища, утверждали, что все награбленное ими уже было ранее украдено самими африканцами, а черепа предков являлись военными трофеями охотников за головами, позднее увековеченные в бронзовых головах. Военные моряки безжалостно обстреливали местные деревни во имя борьбы с империализмом. Разрушение святилищ и строений велось ради торжества цивилизации как универсальной ценности. Разговоры об отмене рабства и миссионерском христианстве активно использовались для оправдания насилия, чему также способствовали академические дисциплины. Бытовало научное утверждение, что помимо белой цивилизации Европы и Америки других цивилизаций не существует, при этом в свидетели, судьи и суд присяжных призывались археологи и антропологи. При помощи таких стратегических поворотов – тактики инверсии – возникла дихотомия, которая, словно переменный ток, проходит через всю подражательную историю колониального насилия в выставочных залах викторианского этнологического музея.

Благодаря военному насилию «в стране воцарился мир»[115], после чего Королевская Нигерская компания совместно с Церковно-миссионерским обществом принялась осуществлять надзор за тем, чтобы «на смену бесконечным межплеменным войнам пришло некое подобие мира и постепенное исчезновение рабства»[116]. Виновники убийств заявляли, что только хотели положить конец «массовым жертвоприношениям для умилостивления божества»[117] и «пробудить в туземцах благотворное чувство страха», как выражался Генри Джонсон, бывший с 1878 по 1891 год архидиаконом Верхнего Нигера[118]. Британцы отдавали свои жизни на этом воображаемом кладбище европейцев ради «славной борьбы за спасение туземных народов Западной Африки от ужасов человеческих жертвоприношений, каннибализма и мук идолопоклонства»[119].

Люди, нарушавшие соглашения и фабриковавшие собственные версии бенинской трагедии, заявляли, что «любой н*** из самых низших слоев без угрызений совести готов лгать ради собственной выгоды, а зачастую, когда ему не удается добиться своего, он лжет по причине своего полного безразличия к правде и лжи» (Реджинальд Бэкон, 1897)[120].

И по сей день мои академические дисциплины, антропология и археология, и место моей работы (антропологический музей) являются соучастниками этой истории расизма и уничижительного изображения якобы «варварской» культуры, которая сводится к сугубо материальной форме. Грубая сила и экспозиции жестокости.

«Все знали, что целью этой экспедиции была не борьба с варварством, а установление торговых связей», – заявил парламентский представитель Восточного Мейо Джон Диллон в палате общин 2 апреля 1897 года[121]. Белая проекция превратилась в расовую идеологию милитаристского колониализма. В случае бенинской трагедии в 1897 году все началось с предлога, идеи, casus belli для обоснования карательной экспедиции: предполагаемое преступление и заезженные фразы о дискомфорте белых людей. Вполне возможно, что оба приносил в жертву рабов или пленников и, возможно, даже убивал заложников после начала обстрела королевского города. Однако разграбление Бенин-Сити – совсем другое дело. Временно́е измерение этой проекции, в которой непосредственное участие принимают музеи, частично обусловлено стремлением продлить насилие. Другая причина заключалась в создании иллюзии безвременности. Академическое отрицание истории Африки сохраняется и в наши дни, однако этот предрассудок редко озвучивается столь открыто и бесстыдно, как в знаменитых словах расиста из партии Тори и оксфордского историка Хью Тревора-Ропера в его популярной книге «Возникновение христианской империи» (The Rise of Christian Empire):

«Сегодня модно говорить о том, что европейская история обесценилась, словно историки прошлого уделяли ей слишком много внимания, а значит, в настоящем нам следует поступать наоборот. Студенты, как всегда соблазненные переменчивым ветром журналистской моды, требуют, чтобы им преподавали историю Черной Африки. Возможно, в будущем и появится какая-нибудь африканская история. Однако на данный момент ее нет или она слишком незначительна, потому что существует лишь одна история – история европейцев в Африке. Все остальное окутано тайной, как и исследования доколумбовой Америки. А тайна не является предметом истории. Прошу понять меня правильно. Я не отрицаю, что люди существовали даже в самых отсталых странах и в самые темные века и что там тоже было подобие политической жизни и культуры, представляющее интерес для археологов и антропологов. Но я полагаю, что история, по сути, представляет собой движение и при этом движение положительное. Это не просто фантасмагория меняющихся форм и костюмов, битв и завоеваний, династий и узурпаций, социального строя и социального распада. Если истории всех стран равны, как сегодня полагают некоторые, то не существует причин для изучения только одной истории, а не другой, поскольку мы не в состоянии изучить их все. В таком случае нам придется пренебречь собственной историей и погрузиться в бессмысленный круговорот варварских племен в живописных, но чуждых нам уголках земного шара, племен, чья главная историческая роль, с моей точки зрения, заключается в том, чтобы показать настоящему образ прошлого, откуда оно сбежало посредством истории. Или же мне следует сказать “трансформировалось”, чтобы избежать гнева специалистов по истории Средних веков?»[122].

Существующее и по сей день отрицание африканской истории берет начало в недавнем колониальном прошлом, а также в доколониальной истории. Идеология проецирования, которая началась с идеи об инциденте и наказании, придавала, придает и, возможно, будет и далее придавать непреходящий глянец каждой военной операции в этом незаконченном эксперименте, каковым являлся и продолжает являться корпоративный колониализм.

Подвергнуть сомнению подачу этого события означает подвергнуть сомнению все несоразмерное, все, что умаляется и что превозносится, а также понять, какие темы не просто являются несопоставимыми, а сами определяют свою продолжительность, шагая в ногу со временем. Приглушенное молчание музейных галерей, демонстрирующих украденные объекты культуры и молчаливую идеологию белого превосходства, представляет собой пример того, о чем я пытаюсь сказать в своей книге.

Чтобы положить конец этой системе, мы должны попытаться склеить фрагменты, как поступают с разбитыми глиняными изделиями археологи, чтобы придать видимость внешней формы. Археология начинается там, где мы делаем видимыми преобразования форм. В случае с музеем «мировой культуры» эти преобразования, к стыду всех кураторов, происходили посредством насилия – длительных и незавершенных циклов «дискомфорта белого человека и белой проекции»[123].

Вначале предлогом была борьба с работорговлей, как в случае с печально известным обстрелом Лагоса в 1851 году, когда Западноафриканская эскадра наносила удары с моря по королевскому дворцу, чтобы свергнуть обу Косоко и заменить его на бывшего обу Акитойе. Это положило начало периоду «консульского правления» десятилетие спустя, в 1861–1862 годах, приведшего к аннексии Лагоса и его превращению в британскую колонию и протекторат. Со временем были придуманы и другие предлоги. «Белый человек приносит войну», – так якобы сказал своим вождям оба Овонрамвен, узнав о приближении Филлипса[124]. Идея белой проекции стала оправданием массовых зверств, жестокости и культурного демоцида. Такие процессы не являются последствиями единственного инцидента или нападения – их претворяют в жизнь годами. Трагедия в Бенин-Сити в 1897 году стала лишь малой частью более масштабного события, которую мы можем назвать «Нулевой мировой войной».