«Мы больше не можем выбирать только хорошее в нашем прошлом и называть это наследием, отбрасывая в сторону плохое и полагая его ненужным балластом, который время предаст забвению. Подземная река западной истории наконец-то вышла на поверхность и вытеснила достойную традицию. Это реальность, в которой мы живем. И поэтому все попытки убежать от мрачного прошлого в ностальгию по прошедшим дням невинности или в фантазии о лучшем будущем являются тщетными».
В данный момент антропологические и археологические коллекции, которые были либо переименованы в музеи «мировой культуры», либо по-прежнему носят название «этнологических экспонатов», оказались в той же ситуации, что и антропология как дисциплина. Этот момент требует антропологического, а не узкого исторического подхода, поскольку музеи в большей степени являются средоточием знаний, нежели хроники событий; они представляют собой отдельную точку зрения, а не просто взгляд на вещи, и существуют, скорее, в настоящем, нежели в прошлом. В этих музеях собраны объекты культурного наследия жителей Африки, всего Южного полушария и коренных народов Америки, отнятые под угрозой насилия, неизменно сопровождавшего колониализм. В настоящее время мы начинаем новый диалог с коллегами, сообществами и организациями Африки. Самым опасным в этом диалоге (если не считать намеренного введения в заблуждение и перекладывания ответственности со стороны представителей пресс-служб, которые то и дело пытаются низвести спор до проблемы мраморных барельефов Элгина, или же Парфенона) следует считать тот факт, что современная риторика, касающаяся «деколонизации» музеев, представляет собой попытку аннулировать долги колониального прошлого. Сумайя Кассим, говоря о знаменательной выставке «Прошлое – сейчас» в Бирмингемском музее и художественной галерее, заметила:
«Деколонизация – нечто большее, чем представление интересов. Когда сообщества и организации заявляют о своей приверженности “культурному многообразию”, “инклюзии” и “деколониальности”, нам следует отнестись к таким заявлениям критически. Деколониальность – сложная совокупность идей, требующая комплексных процессов, места, денег и времени, поскольку в противном случае она рискует превратиться в очередной модный неологизм, такой как “культурное многообразие”. Интерес к проблемам деколониальности возрастает, и нам следует с осторожностью относиться к стремлению музеев и иных организаций собирать и выставлять экспонаты, поскольку существует опасность (кто-то может даже сказать, неизбежная) того, что деколониальность будет представлена музеем точно так же, как были представлены темнокожие и неевропейские народы, являвшиеся частью “коллекции” Британской империи. Я не хочу, чтобы в британском дискурсе деколонизация превратилась в очаровательную диковинку, не обладающую содержанием, или – что еще хуже – чтобы ее объявили очередным великим британским достижением, таким, как железные дороги, две мировые войны, Кубок мира и деколонизация»[39].
Каждый год в первую неделю занятий мы, антропологи и музейные кураторы, без тени иронии знакомим наших студентов с историей материальной культуры, начиная с ее основополагающего понятия – «дар». Благодаря продолжительному влиянию труда «Очерк о даре. Форма и основание обмена в архаических обществах» Марселя Мосса, опубликованного в 1926 году, такие понятия, как «дар», «обязательство принимать» и «закон взаимности», а также желание самого дара вернуться к дарителю превратились в ключевые термины антропологических исследований в области материальной культуры. Антропология предметов пропитана представлением о процессе дарения как об обязательном условии для создания общественных связей, а потому являющемся неотъемлемой частью человеческой культуры[40]. Мы объясняем студентам, что передача предметов и обмен между людьми или сообществами способствуют созданию длительных связей, составляющих суть социальной жизни.
Как отметила Джейн Гайер в новом переводе очерка Мосса, это способствовало появлению большого количества слов с тонкими оттенками значения: dons (дары), cadeaux (подарки), présents (преподнесение), prestations, donations (пожертвования), échange-dons (обмен дарами), salaire-dons (плата), contre-dons (ответные дары), les donateurs et les donataires (дарители и получатели), les données (данные)[41].
И вместе с тем антропологические организации, созданные для изучения материальной культуры, заполнены предметами, которые были отняты силой, а не подарены. В отличие от дара, в обширном списке слов, среди которых можно найти такие термины, как «трофеи», «разорение», «опустошение», «грабеж», «вторжение», «разбой», «мародерство», «конфискация», «осквернение», «захват трофеев», «незаконное присвоение», «порабощение», «награбленное», «элгинизм[42]», «военные реликвии», отсутствуют смысловые нюансы.
Все основополагающие факты, представленные в антропологическом музее, рождаются в результате процесса, а не передаются напрямую из прошлого, подобно улице с односторонним движением без поворотов; они появляются как данность, принимаются, словно нечто само собой разумеющееся, и именно для них существует второе обязательство, описанное Моссом, – долг. Каждый факт, каждая крупица знания, найденные в стенах музея, содержат в себе эту связь, это обязательство или обещание, возможно, даже страстное желание, которые необходимо понять и которые представляют собой «смесь предметов, ценностей, контактов и людей»[43]. Обязательство, заключенное во всех этих понятиях, ограничено временем. Это отсрочка, приостановка и, таким образом, некий отрезок времени. Как для музея в целом, так и для каждого экспоната в нем любое обязательство в материальной форме, а также связанные с ним знания являются чем-то вроде памяти или воспоминания. К нашему общему образовательному и профессиональному стыду пока еще не существует антропологической теории грабежа, мародерства и незаконного присвоения имущества.
Парадоксальное смещение антропологического фокуса на процесс дарения, несмотря на долгую историю грабежей, определенно связано с тем, какое необыкновенное место занимает насильственное изъятие в системе глобального капитализма и корпоративного экстрактивного колониализма, что было замечательно описано в 1867 году в заключительных разделах первого тома «Капитала» Карла Маркса, где он называет его «первоначальным накоплением» и «грубой силой» британского колониализма, которая сжимала время и пространство в тропиках, «чтобы, словно в оранжерее, ускорить процесс перехода к капитализму»: «Открытие золота и серебра в Америке, уничтожение, порабощение и погребение в рудниках коренных народов, завоевание и разграбление Ост-Индии, превращение Африки в место коммерческой охоты на чернокожих ознаменовали рассвет эпохи капиталистического производства. Эти идиллические деяния составляют основные элементы первоначального накопления. За ними следует торговая война европейских народов, ареной которой стал весь земной шар»[44].
Роза Люксембург[45] внесла важную поправку в сформулированное Марксом понятие первоначального накопления, оставив нам ключевую формулировку для понимания сути экстрактивного корпоративного колониализма. В своей книге 1913 года «Накопление капитала» Люксембург подчеркнула роль милитаризма при колониализме, называя его не первоначальным, а постоянно действующим явлением:
«Глава XXIV первого тома “Капитала” посвящена происхождению английского пролетариата, капиталистического класса земельных арендаторов и промышленного капитала с акцентом на разграблении колониальных стран английским капиталом. Однако все эти вопросы рассматриваются исключительно в связи с так называемым первоначальным накоплением. Для Маркса эти процессы идентичны и являются иллюстрацией происхождения капитала и его первого появления в мире: они представляют собой, так сказать, родовые муки, посредством которых капиталистический способ производства рождается из феодального общества. Анализируя капиталистический процесс производства и оборота, он в очередной раз подтверждает универсальное и единоличное господство капиталистического способа производства. Однако, как нам уже известно, капитализм на пике своего развития во всех отношениях зависит от некапиталистической страты и социальных организаций, существующих одновременно с ним. Это не просто вопрос рынка сбыта дополнительного продукта. Взаимосвязь процесса накопления капитала и некапиталистических форм производства включает как ценности, так и материальные условия. Некапиталистический способ производства есть обусловленный исторический фон этого процесса»[46].
На протяжении всего прошедшего столетия множество ученых обсуждали и расширяли понятие экстрактивного колониализма, созданного Розой Люксембург, в особенности географ Дэвид Харви с его теорией «накопления путем изъятия»[47]. Однако выделенный курсивом вывод Розы Люксембург о стремлении капитализма создавать и поддерживать на глобальном юге своего рода современное прошлое был вытеснен устойчивым географическим фокусом на развитии и отсталости, начиная от мировых систем и заканчивая политикой идентичности. Разве глобальный капитализм отступил, позволив развиваться некапиталистическим экономикам, и разве Запад создал новые формы далекого прошлого, куда вошли современные реалии глобального юга, «поскольку примитивные условия способствуют появлению более мощных стимулов и более беспощадных мер, чем при капиталистических социальных условиях?»[48]. Слова Люксембург, написанные в 1913 году, и теперь призывают нас к осознанию того, что Африка не осталась некапиталистической, а стала докапиталистической. Что же представляют собой временно́е исключение, предрассудки и экспроприация? Археология и антропология как академические дисциплины возникли одновременно с этим процессом. Добро пожаловать в музей «мировой культуры». Это, по сути своей, временны́е механизмы, темные залы невыполненных обязательств со всех концов Британской империи, инструменты для создания европейского империалистического мира, используемые для обеспечения непрерывности процесса, непрекращающееся насилие (пост) колониального мира, отраженное в материальной форме.
Выставленные экспонаты – отнюдь не собрание щемящих воспоминаний, а череда обстоятельств или, как заметила антрополог Энн Лора Столер, «долговременность», обозначающая не «неотвязные» воспоминания, а принудительную и безжалостную неумолимость, суровость и жестокость, принуждение и, возможно, даже наказание. Согласно Столер, как для всей империи, так и для музея мировой культуры продолжительность – это не просто следы или пережитки прошлого, а воспроизводящееся постоянство «насильственного отъема»[49].
Антропология так и не сумела предложить теорию «постоянной» экспозиции в музеях неотчуждаемой культуры, то есть предметов, которые нельзя никому отдавать, а также теорию сохранения похищенного. Как писал Мосс, «отказ отдавать, нежелание предлагать, а также отказ принимать предложенное равносилен объявлению войны, поскольку это отказ от договоренностей и общности»[50]. Что же тогда можно сказать об отказе возвращать изъятое?
Созерцательный период антропологической теории исследования материальной культуры подходит к концу. Тяжелое положение африканских музейных коллекций из Нигерии, Египта, Эфиопии или с противоположного конца континента достигло своего апогея. Антропологическая и археологическая науки должны начать рассматривать ограбление Африки не как побочный эффект существования империи, а как основную технологию экстрактивного и милитаристского капитализма и непрямого управления, когда музеи «мировой культуры» были соучастниками насилия и остаются таковыми по сей день. Наше представление о незаконном отчуждении должно отвергнуть заимствованное из римского права различие между движимым имуществом или личной собственностью и «неотчуждаемостью» земли. В рамках поселенческого колониализма мы привыкли к дискуссиям о праве на землю и коренных сообществах. Однако дискуссии о священных предметах, принадлежавших королевским особам или игравшим иную роль, которые также являются неотчуждаемыми и не могут передаваться другим людям, происходят в ином контексте. Похищение ценностей являлось отнюдь не следствием «маленьких войн» за колониальную экспансию в Африке, как утверждали представители викторианской эпохи. Грабеж и мародерство были так же важны для экстрактивного и милитаристского колониализма, как земля для колониализма переселенческого, но эта модель, преобладающая в англофонной академической дискуссии вокруг европейского империализма, ограничила наши представления об отчуждении собственности и роли колониализма в расовой идеологии, что резко контрастирует с генеалогией Raubkunst – процесса изъятия предметов якобы дегенеративного искусства у тех, кто причислялся к низшим расам. Это отмечали Эме Сезер, Свен Линдквист и другие, начиная с Африки 1890-х и заканчивая Европой 1930-х годов.
«Существуют два возможных источника богатства, – однажды написал антрополог Маршалл Салинс, очерчивая альтернативы рыночной экономики, – потребности могут быть с легкостью удовлетворены либо при помощи избыточного производства, либо при помощи снижения уровня потребностей»[51]. К сожалению, существует и третий способ: насильственный отъем. Какой же способ производства можно классифицировать именно так? Совершенно очевидно, что он имеет отношение не только к предметам, но и к образам. Использование ручки и бумаги для создания карты, заполнения книги учета или написания этой книги может также являться актом отъема. Конечно, если он в какой-то степени является продуктивным, то представляет собой хищнический способ культурного производства, начиная с самых экстремальных и опасных форм того, что сегодня мы называем «культурной апроприацией». Теория отъема требует от нас говорить не только об истории предметов, но и об уничтожении людей, ценностей и культуры, то есть об «истории смерти».