«Мне пришло в голову, что здесь можно основать музей. В качестве предупреждения».

Сила музея начинается с мастерства музейного куратора. Замедление процесса распада почти неподвижного экспоната создает привычную иллюзию, один из самых привлекательных мифов, который заключается в том, что можно остановить движение самого времени и сохранить вещи в том виде, в каком они находились изначально. Нам всем доводилось переживать восторг новой встречи с любимым музейным экспонатом, скульптурой или картиной. Эти новые встречи в меньшей степени относятся к материальной статичности и в большей – к человеческим изменениям. Возвращение наших физических тел и биографий к молчаливому объекту превращает его в критерий и световой сигнал, благодаря которому мы видим, насколько мы выросли и постарели и что изменилось. Остаются ли хотя бы мельчайшие следы этих визитов будущим посетителям, накапливаются ли они в пространстве галереи? Чтобы музей мог стать чем-то большим, чем хранилище реликвий, реализовать свой потенциал уникального современного общественного пространства, ему необходимо это многослойное, возобновляющееся человеческое измерение. Безусловно, музеи не в состоянии остановить время. Однако они наглядно демонстрируют перемены, а порой могут даже создавать их. Каждое возвращение в галерею является напоминанием о том, что любой музейный объект – это незаконченное событие. Что же тогда можно сказать о материальных возвратах?

Для директора музея заблуждением высшего порядка является уверенность в том, что он способен распространить процесс сохранения за пределы музея, ошибочно полагая его чем-то большим, чем обычный метод или метафора. Ничто не способно остановить течение истории, поскольку она творится и изменяется за стенами наших музеев в этот период глобального кризиса колониального прошлого. И тем не менее риторика становится более жесткой. Давние предрассудки обретают в Блумсбери иную форму – «изъятие мраморных барельефов Парфенона было “творческим актом”» – о чем мы уже говорили в главе 3. Из предыдущей главы мы узнали, что в Южном Кенсингтоне сформировалась более категоричная позиция. Теперь там выдвигается обвинение в иконоклазме, в том, что возвращение объектов культурного наследия само по себе разрушительно и является «актом “отрыва от контекста”». Но что именно пытается оспорить Музей Виктории и Альберта, называя священные предметы, насильственно изъятые в Макдале в 1868 году, «оспариваемым наследием»? И что именно считает проблематичным Британский музей, «признавая проблематичную историю» колониальных военных трофеев, вывезенных в 1897 году из Бенин-Сити?

Серия радиопередач BBC о Британском музее «История мира в 100 предметах» впервые появилась в январе 2010 года, а на уцелевшем в виде реликвии веб-сайте после краткого описания каждого предмета красуется надпись «Комментарии закрыты»[734]. Однако комментарии отнюдь не закрыты, и процесс еще не завершен. В этом списке есть бенинская бронзовая голова из коллекции Королевского музея Альберта в Эксетере, описание которой начинается словами: «Этот экспонат столь же противоречив, сколь и прекрасен»[735].

Это формулировка придумана не кураторами или активистами, а плохо осведомленными медийными специалистами британских национальных музеев. Они не просто выбирают эвфемизмы, а пользуются лексикой, ведущей к разногласиям, нацеленной на создание масштабного ошибочного убеждения в том, что вопросы реституции касаются ложного выбора между пустыми галереями и сохранением всех экспонатов. Конечно, никто не придерживается только одной позиции. В действительности для британских музеев возвращение трофейных экспонатов является вполне рутинным делом. Национальный совет директоров музеев Британии «признает и считает возмутительным незаконное изъятие предметов искусства, составлявших одно из множества чудовищных преступлений Холокоста и Второй мировой войны»[736] и придерживается Вашингтонских принципов 1998 года по отношению к предметам искусства, конфискованным нацистами, согласно которым бремя ответственности по расследованию происхождения этих предметов ложится на музейные организации, а не на потенциальных заявителей. Еще раньше британские музеи начали возвращать коренным сообществам человеческие останки, вывезенные во время колониальной эпохи. И потому самый насущный вопрос заключается в следующем: что будет с культурными ценностями, захваченными в период колониализма?

Этот вопрос затрагивает весь глобальный юг, однако в докладе Сарра-Савой, представленном по поручению президента Франции Эмманюэля Макрона в 2017 году, затрагивались современные африканские события, изменяющие варианты ответа на поставленный вопрос. В ноябре 2017 года в своей речи в университете Уагадугу в Буркина-Фасо Макрон заявил: «Я считаю неприемлемым, что значительная часть культурного наследия нескольких африканских стран находится во Франции. Тому есть историческое объяснение, но нет обоснованного, стойкого и безоговорочного оправдания. Африканское наследие не может оставаться исключительно в частных коллекциях и европейских музеях. Африканское наследие должно демонстрироваться в Париже, но также и в Дакаре, Лагосе и Котону, и это будет одной из моих приоритетных задач. Я хочу, чтобы в течение пяти лет появились условия для временного или перманентного возврата ценностей африканского наследия в Африку»[737].

Страдания, причиненные Африке экстрактивным милитаристско-корпоративным колониализмом, привели к последствиям, отличающимся от последствий переселенческого колониализма в Тихоокеанском регионе и обеих Америках. Доклад ученых Фелвина Сарра и Бенедикт Савой напомнил нам, что миф об универсальном музее, который на самом деле является понятием, несовместимым с идеальным представлением об универсальных человеческих ценностях, затушевывает то, что должно оставаться ясным и прозрачным, а именно существование различных способов колониального захвата. Без сомнения, военные трофеи являются общечеловеческими. Но как мы знаем, музеи викторианского и эдвардианского периодов играли ведущую роль в становлении «расовой науки» и колониального насилия в эпоху безудержного разграбления Африки, когда незаконное изъятие черепов, оружия, королевских и священных ценностей являлось не побочным эффектом существования империи, а средством установления белого господства и попыткой оправдать ультранасилие, демоцид, уничтожение культурных ценностей и появление священных и королевских реликвий на открытом рынке.

За три десятилетия между Берлинской конференцией 1884 года и началом Первой мировой войны в 1914 году грабежи благодаря деятельности антропологических музеев приобрели новую форму. Это был период становления музея жестокости – пролонгация насилия во имя суверенитета. Колониальные музеи стали частью инфраструктуры нового типа идеологии белого превосходства. Жестокие военные операции, сопровождавшиеся захватом и публичной демонстрацией предметов искусства, причисленных к «примитивному» или «дегенеративному», стали главной частью идеологии белого господства и предвестником ужасов XX столетия. Очень жаль, что наши национальные музеи «оспаривают» факт своего участия в этом насилии. Послание, заключенное в хладнокровно изъятых предметах, продолжало жить в жестоких расистских музейных экспозициях, которые в наши дни признают таковыми все посетители и кураторы.

Именно по этим причинам возврат культурных трофеев не является восстановлением равновесия или принятием той или иной стороны в споре. Это реакция на искаженные представления и структурный расизм дня сегодняшнего. Может показаться невероятным, однако уверенность в том, что африканцы не в состоянии позаботиться о собственном культурном наследии, по-прежнему присуща некоторым британским музейным специалистам высшего звена и политикам. Это же касается и удивления, которое вызвал в Британском музее тот факт, что литой бронзовый английский кувшин, созданный около 1400 года н. э. и бережно хранившийся половину тысячелетия, был «обнаружен» посреди хаоса войны с Ашанти в 1896 году[738]. «Верните награбленное, и оно будет украдено снова» – таков универсальный девиз грабителя. Национальные музеи Британии низводят «деколонизацию» до «артвошинга», предлагая долгосрочную аренду экспонатов вместо возвращения украденного и вместе с тем лицемерно жалуясь на законодательные ограничения, которые, однако, удалось спокойно обойти в отношении трофеев холокоста и человеческих останков. Степень неуместности наших национальных музеев растет по мере того, как британские наднациональные музеи, от университетов до организаций местного самоуправления, начинают придерживаться более открытого индивидуального подхода к требованиям реституции, берут на себя ответственность за осмысление истории происхождения колониальных трофеев и начинают поддерживать позицию африканцев. Этот глобальный сдвиг от музея в качестве конечной точки к музею как процессу невозможно остановить.

Реституция – это не изъятие, а отказ от дальнейших оправданий непростительных поступков, поддержка африканских культурных организаций, коллег и сообществ, обращение к западным музеям как к площадкам для осознания и воспоминания, противодействие длительным последствиям расового насилия, выплата долга, восстановление отношений. Ни один музей не может остановить изменения, происходящие за его стенами. Диалог уступает место действию. Пока мы не знаем, чем оно завершится для 10 000 предметов, похищенных из Бенина.

Для десяти тысяч незавершенных событий.