«Музей Питт-Риверса – одно из самых жестоких мест в Оксфорде».
Когда археологи будущего приступят к раскопкам развалин современного западного антропологического музея, они, как и мы сегодня, будут недоумевать, какая именно точка невозврата была пройдена в 2015 году. Это было не просто усиление позиций правых популистов в Соединенных Штатах, не начало Брексита в Британии и не «кризис» с беженцами[681]. Возможно, в какой-то степени это были последствия финансового кризиса 2008 года. Я полагаю, что в ретроспективе они окажутся связанными с Африкой. Именно зарождение африканского мировоззрения стало системным переломным моментом для Музея Питт-Риверса, отделения Оксфордского университета, в октябре 2015 года, когда приведенное выше сообщение было отправлено с аккаунта некоммерческого студенческого движения Rhodes Must Fall Oxford («Родс должен пасть. Оксфорд»).
Оксфордское движение выросло из успешной кампании Rhodes Must Fall в университете Кейптауна, которая началась весной 2015 года: ее возглавил коллектив студентов и преподавателей, выступавших за снос бронзовой статуи Сесила Родса, установленной в 1934 году. Против этой статуи британского колонизатора, расиста, создателя и директора колониальной «Британской Южноафриканской компании» (1890-е годы) люди выступали уже несколько десятилетий, считая ее унизительной для университетского сообщества. 9 марта 2015 года Чумани Максвеле швырнул в статую человеческие экскременты, что стало первой акцией движения Rhodes Must Fall, которая привела к месяцу протестов и захватов, завершившихся 9 апреля 2015 года сносом статуи университетскими властями.
Как и в Кейптауне, целью оксфордской кампании Rhodes Must Fall, начатой в мае 2015 года, был снос памятника Родсу на территории университета, в данном случае статуи на фасаде Ориел-колледжа, выходящего на Хай-стрит, в качестве противодействия системному расизму в университете.
Участники кампании, помимо прочего, осуждали коктейль «Колониальное возвращение», подаваемый в Дискуссионном обществе университета, для рекламы которого использовалось изображение скованных рук, а также случаи проявления расизма в отношении чернокожих студентов и преподавателей в колледжах и на факультетах, недостаточную представленность в Оксфорде чернокожих студентов, преподавателей и представителей этнических меньшинств, а также добивались деколонизации учебной программы. Но в фокусе внимания находилась вся физическая среда университета, а не только одна статуя. В манифесте движения Rhodes Must Fall Oxford от 28 мая 2015 года говорилось: «Оксфордский университет является учебным заведением, которое на протяжении многих веков создавало, являлось выгодополучателем и увековечивало память о жестоких завоеваниях Родса и других “великих” империалистов, в том числе [Кристофера] Кодрингтона, [Бенджамина] Джоуитта, Питт-Риверса и многих других. Это место, загроможденное зданиями, памятниками, библиотеками и интеллектуальным наследием эпохи колониального грабежа»[682].
Кампания Rhodes Must Fall Oxford нарушила безмятежность Музея Питт-Риверса. Музей распространил свой подход к колониальным коллекциям исключительно на поселенческий колониализм, значительно продвинулся в деле сотрудничества с «исходными сообществами» Северной Америки, Австралии и Тихоокеанского региона, обсуждая вопросы возвращения человеческих останков и культурного и художественного обмена. Теперь же чернокожие студенты отмечали, что существование «постоянных» выставок предметов материальной культуры, насильственным путем вывезенных из Африки, означало, что сама суть университета превратилась в насилие, воспроизводящееся каждое утро, когда его двери открывались и предлагали посетителям те же самые экспозиции – «неприкрытое прославление кровавого расистского проекта британского колониализма»[683]: «В Оксфорде представители стран, которые пострадали от империализма, узнают, что их история находится в заложниках и хранится в архивах их угнетателями. В Оксфорде история многих народов оказалась изолированной или почти незаметной на фоне имперской иллюстрации пространства. Здесь люди испытывают когнитивный диссонанс, поскольку не существует “разумных” слов для выражения их опыта и знаний. В Музее Питт-Риверса представители пострадавших стран находят свои семьи, своих предков и “самих себя”, беззастенчиво превращенных в объекты исследования»[684].
Мнение, что снос памятников и уничтожение предметов, символизирующих превосходство белой расы, равнозначны замалчиванию или ретушированию прошлого, было красноречиво опровергнуто кампанией. «Памятник, прославляющий массового убийцу, сам по себе является попыткой стереть истинную историю колониализма», – заметил исследователь Кехинде Эндрюс[685]. На старую привычку к белой проекции, которая в этот раз выражалась в стремлении переложить вину за уничтожение колониального прошлого на жертв колониализма, обратила внимание философ Амия Шринивасан: «Предположение, что снос статуи станет промежуточным актом варварства, кажется очень странным. Если бы все изменения в общественном символизме являлись эквивалентами разрушения Пальмиры, что бы это означало для тех, кто требовал снятия флага Конфедерации со здания законодательного собрания Южной Каролины после убийства девяти чернокожих прихожан в Чарлстоне или запрета нацистских символов в послевоенной Германии?»[686].
География движения по сносу памятников, начиная с памятника Родсу в Кейптауне и Оксфорде и заканчивая статуями периода Конфедерации на юге США, напоминает нам, что общие черты, связывающие этих личностей и «этнологические» объекты, движение Rhodes Must Fall Oxford и попытки деколонизации Музея Питт-Риверса, являются параллельным наследием увековечения в памяти войн за белое превосходство[687]. Это касается каждого бронзового памятника Роберту Э. Ли, «Стоунуоллу» Джексону и Джефферсону Дэвису, которые наводняли общественные места в 1880–1910-х годах, став не просто неподвижными монументами, а вдохновителями будущего насилия, а также бенинских бронз конца XIX века, когда начала возникать новая форма культурного расизма, которая и создала эти памятники военных побед. И хотя можно с уверенностью утверждать, что проблема памятников Конфедерации касается долговременного наследия рабства в виде структурного расизма, многие музейные кураторы отказываются связать грабежи и колониальное насилие, считая, что акты насилия в отношении чернокожего населения остались в прошлом.
На самом деле насилие не осталось в прошлом, пока продолжается демонстрация насильственно изъятых предметов. На время написания этой книги статуя Родса в Ориел-колледже остается на месте, однако твердое решение снести памятник, принятое административным советом колледжа 17 июня 2020 года, показывает, каким образом можно демонтировать белую инфраструктуру оксфордской исторической среды, смещая фокус внимания на музейные коллекции как средство дискриминации. Граница для государства и музей для империи представляют собой два способа разделения людей на классы.
Движение Rhodes Must Fall заставило Музей Питт-Риверса понять это спустя десятилетие после отмены апартеида в 1994 году. Эти события являются не историей, а происходят в настоящем. Ашиль Мбембе называл такое положение дел «отрицательным моментом»: «Отрицательный момент – это момент, когда возникают новые антагонизмы, в то время как старые все еще остаются неразрешенными. Это момент, когда противоположные силы, пока рудиментарные, расколотые и фрагментированные, начинают свое действие, но что получится из их взаимодействия, пока неизвестно. Это момент, когда многочисленные старые и совсем недавние неразрешенные кризисы находятся на пути к столкновению. Столкновение может произойти, а может и не произойти. Оно может принять характер вспышки, которая постепенно затухнет. Неважно, случится столкновение или нет, но время наивности и безмятежности закончено»[688].
Самопровозглашенные универсальные организации не игнорируют этот отрицательный момент и пытаются заполнить пустоту. Происходит лексическое смещение, начиная с универсальных ценностей и заканчивая мировой и постколониальной историей. Это происходит в двух подписавших Декларацию «универсальных музеях», в которых хранятся крупные антропологические коллекции – музеях Берлина и Лондона. «Необходимо пересмотреть роль энциклопедических музеев в сложные периоды социальных изменений», – писал в газете Der Tagesspiegel в октябре 2017 года Нил Макгрегор в роли директора-учредителя берлинского Форума Гумбольдта в ответ на возрастающую критику нового музея «мировой культуры» в перестроенном императорском дворце на «Музейном острове», который считали неоколониальным проектом. «Большинство музеев по историческим причинам расположено в Европе и Северной Америке, – продолжал он. – Поэтому главный вопрос состоит в следующем: кому принадлежат эти коллекции и почему они существуют?» (перевод автора)[689].
«Здесь нет иностранцев. Этот музей открыт для всего мира», – отмечал директор Британского музея Хартвиг Фишер в интервью Шарлотте Хиггинс в The Guardian в апреле 2018 года, называя Британский музей «всемирным музеем для всего мира»[690]. А тем временем в ноябре 2017 года в Абу-Даби был открыт Лувр, названный «первым универсальным музеем арабского мира», в коллекции которого находилась бронзовая голова обы, украденная в 1897 году[691]. В 2012 году Музей изящных искусств в Бостоне приобрел 13 бенинских экспонатов, которые банкир Роберт Леман предоставил во временное владение Музею Питт-Риверса в Фарнеме: в отношении этих экспонатов было тут же выдвинуто требование о реституции. А в 2014 году этот же музей вернул восемь нигерийских экспонатов, незаконно вывезенных после Конвенции о мерах, направленных на запрещение и предупреждение незаконного ввоза, вывоза и передачи права собственности на культурные ценности от 1970 года, ратифицированной ЮНЕСКО 24 апреля 1972 года. Среди них были медная статуя, украденная из королевского дворца в Бенине в 1976 году, и две бенинские терракотовые головы[692].
По мере того как «деколонизация», «прозрачность» и решимость обсуждать так называемые проблематичные, или спорные, исторические события, за которые шла такая упорная борьба, стали излюбленным выражениями сотрудников «Группы Бизо», ответственных за связи с прессой, по мере того как новые галереи Музея Виктории и Альберта и Форума Гумбольдта обещают рассказать зрителям историю европейского колониализма, снова пробуждается прежнее насилие, но на этот раз в виде хронополитики. Во Всемирном музее в Вене на информационном стенде с заголовком «Бенин и Эфиопия: искусство и способность к самовосстановлению» написано, что «здесь отражены постколониальные изменения культурного контекста и современных отношений с Австрией и музеем»[693]. А в Южном Кенсингтоне Тристрам Хант предлагает рассказывать историю событий, а не деколонизации, ради гармонизации прошлого на его условиях: «Для такого музея, как Музей Виктории и Альберта, деколонизировать означает вырвать из контекста, потому что империя в своем значении и коллекциях интегрирована в этот контекст, и вопрос заключается лишь в том, как интерпретировать эти события. Необходимо более детальное понимание империи вместо политически обусловленных представлений о хорошем и плохом. Потому что наряду с колониальным насилием история империи также представляет собой космополитизм и гибридность благодаря торговле, религии, войне и силе, смешиванию народов и культур, и во многих случаях эти взаимодействия представлены объектами материальной культуры, которые можно найти в музеях»[694].
Но мы не можем писать колониальную историю на ее условиях. Мы не должны затушевывать современные ценности, чтобы оправдать прошлые действия, которые еще не закончены. Сделать вид, что насилие в прошлом – именно к такому способу прибегают музеи, галереи, аукционные залы и частные коллекции Северной Америки, где хранятся похищенные бенинские ценности, утверждая, будто они были совсем недавно приобретены законным путем, и потому о реституции не может быть и речи. Точно такой же ошибкой будет позволить потомкам участвовавших в бенинской операции солдат, унаследовавших трофеи, оставить их себе. В обоих случаях это будет категориальной ошибкой, поскольку перед нами уже не предметы искусства, а трофеи ультранасилия, пока не начат процесс реституции.
Здесь нам могут помочь антропология и археология, потому что эти дисциплины, в значительной степени способствовавшие созданию музеев «мировой культуры», в некотором отношении прямо противоположны истории. Ученый, размышляющий о прошедшей эпохе, не способен рассказать историю объективно, потому что события прошлого по-прежнему рядом, ведь музей – это собрание 600 000 событий в материальной форме. Археология – не изучение фрагментов прошлого, а наука о хронике человечества. И потому, когда речь заходит об одностороннем массовом насилии, «культурном разграблении» Бенина[695], мы должны начать с завета этнолога: «Метод Тайлора заключается в том, чтобы сначала собрать, а потом подвергнуть анализу»[696]. Этот анализ должен начинаться с предупреждения политической теоретикессы Ариэллы Азулай, которая говорила, что историческая дисциплина попытается разделить факт присутствия в западных музеях похищенных экспонатов и непрекращающуюся трагедию «миллионов людей, лишенных большей части своего материального наследия, включая инструменты, украшения и другие предметы, [которые] продолжают искать место, где они снова смогут обрести дом»[697].
Мы не должны позволить музеям «мировой культуры» сделать вид, что насилие и потери остались в прошлом, потому что они прямо перед нашими глазами, и мы должны выплатить долг за то, что было украдено. Давайте прислушаемся к этой истории, которая рассказывается, видоизменяется и пересказывается снова от Аделаиды до Нью-Йорка и от Санкт-Петербурга до Парижа.
Национальный музей Шотландии: «В феврале 1897 года Британия предприняла карательную экспедицию в Бенин – королевство, расположенное на территории современной Нигерии. Это вторжение стало актом возмездия за убийство британских колониальных чиновников, которые в том же году без приглашения вторглись в королевство. Британские солдаты забрали из королевского города около 4000 предметов, обладающих огромной культурной ценностью. После возвращения в Британию некоторые из них были проданы для возмещения расходов на экспедицию. Сегодня большинство объектов находятся в европейских и американских музеях, и в том числе небольшая их часть хранится в Национальном музее Шотландии. Нахождение экспонатов в музеях за пределами Нигерии являлось предметом споров с середины XX века, и этот вопрос не решен по настоящий день»[698].
Британский музей: «Открытие бенинского искусства Западом. На Западе с искусством Бенина познакомились после разграбления Бенин-Сити британцами в 1897 году. В 1890-х годах Бенин противостоял Британии, пытавшейся обрести контроль над Южной Нигерией. В марте 1897 года в отместку за убийство британских представителей участники карательной экспедиции захватили столицу. Тысячи сокровищ были захвачены в качестве трофеев, в том числе около тысячи медных барельефов из дворца. Министерство иностранных дел выставило официальные трофеи на аукцион для покрытия расходов на экспедицию. Большое количество предметов из слоновой кости, меди и дерева было захвачено и продано солдатами. Бенинские сокровища произвели сенсацию и подогрели интерес к африканскому искусству, которое оказало большое влияние на западное искусство XX века»[699].
Музей антропологии и этнологии Кунсткамера, Санкт-Петербург: «В 1897 году английская армия захватила дворец обы, положив конец эпохе бенинского величия. Королевская династия уцелела в колониальный период, но от ее былого великолепия почти ничего не осталось. Бронзовые произведения искусства разбросаны по европейским и американским музеям, а новые произведения создаются из дерева или глины»[700].
Музей мировой культуры, Стокгольм: «Вторжение 1897 года. Английские колониальные власти считали Бенин препятствием в расширении своих территорий. В 1897 году Бенин был захвачен, а король отправлен в ссылку. Английские войска разрушили дворцы и привезли произведения искусства из слоновой кости и бронзы в Лондон, где продали их частным коллекционерам и музеям»[701].
Музей Хорнимана, Лондон: «В феврале 1897 года британские войска провели ожесточенную военную кампанию против королевства. Бенин-Сити пал, и королевство утратило независимость. Большинство представленных в музее экспонатов было вывезено британскими офицерами после сожжения города. Нахождение экспонатов в музеях мира вызывает множество споров. Кураторы Национального музея в Лагосе и Национального музея в Бенин-Сити были оповещены о планах устройства этой выставки»[702].
Национальный музей этнологии, Лейден: «Военные трофеи. Оба монополизировал торговлю, вызвав недовольство англичан. Убийство в 1897 году британского посла стало предлогом для карательной экспедиции, положившей конец существованию независимого государства. Город был разрушен, и британские власти продали все ценные предметы, захваченные в качестве военных трофеев, чтобы покрыть расходы на военную экспедицию»[703].
Филдовский музей естественной истории, Чикаго: «Конец независимости, 1897 год. География привела к трагедии. На Берлинской конференции 1884–1885 годов европейские государства «поделили» территорию Африки между собой. Когда англичане попытались расширить свои владения в Западной Африке, Бенин воспрепятствовал их продвижению вглубь Нигерии. Политические трения достигли критической точки в 1897 году. Британский посол ослушался приказа обы и попытался проникнуть в Бенин-Сити во время религиозной церемонии. Он сам и многие из его спутников попали в засаду и были убиты. Хотя до сих пор неясно, кто именно устроил засаду, британцы воспользовались этим инцидентом, чтобы вторгнуться в Бенин. Когда британские солдаты, отправленные в город, чтобы наказать обу, вошли в Бенин-Сити, их глазам предстала ужасная картина. В последней попытке спасти свое королевство оба приказал принести в жертву множество пленников. Британцы в ужасе сожгли Бенин-Сити и переправили сокровища обы в Лондон»[704].
Музей на набережной Бранли, Париж: [молчание].
Метрополитен-музей, Нью-Йорк: [молчание].
Более чем 150 музеев по всему западному миру каждый год рассказывают десяткам миллионов посетителей разные версии бенинской карательной экспедиции или хранят молчание.
Почему это происходит? Потому что историю, созданную милитаристско-корпоративным колониализмом викторианской эпохи для оправдания массовых убийств и уничтожения культуры, музейные кураторы иллюстрировали экспонатами, а антропологические музеи способствовали тому, что эпоха насилия не только не была забыта, но и продолжает длиться по сей день. Каждое утро, когда музеи открываются, выключается сигнализация, вспыхивает свет, а двери распахиваются для публики, туристов и школьников, эти акты насилия и потери воспроизводятся снова и снова. Событийная плотность каждого украденного экспоната понемногу увеличивается. Переломный момент настанет совсем скоро. Не помогут никакое структурное осознание или переписывание табличек в попытке сделать историю более честной или менее завуалированной, потому что рассказывать историю колониального насилия в музейных галереях означает снова повторять и продлевать ее, пока украденные экспонаты находятся в музее, и никто не предпринимает попыток их вернуть. В этом случае рефлексия, как зачастую происходит в антропологии и археологии, превращается в обычный эгоизм в смеси с показной добродетелью, что увеличивает риск появления «темного туризма», «фотографирования руин», праздного разглядывания мест трагедии, которая сама по себе становится дегуманизацией, потому что воспроизводит в материальной форме не действия, а лишь слова и образы. Музеи должны положить этому конец, создавая и развивая новый подход к реституции, при котором понимание и действие начинаются с куратора.
Совершенно очевидно, что прежнее убеждение, будто «бенинские бронзы были захвачены в результате военных действий»[705], должно кардинально измениться, и мы должны признать, что их постоянное присутствие в западных музеях вновь и вновь воспроизводит акт насилия. Колониальное насилие и реституция – не просто две проблемы, разделенные временем и принадлежащие прошлому и настоящему. Это проблемы, скорее археологические и антропологические, нежели исторические. Появление этой книги было бы невозможно без предварительного осмысления тяжелого положения перемещенных граждан в колониальном настоящем[706]. Можем ли мы надеяться на то, что археология и антропология как две схожие науки, объединяющие людей и предметы, смогут видоизмениться и связать воедино личные истории перемещенных предметов и людей?
Медь – очень гибкий материал. Способность к плавке и отливке является одним из преимуществ бенинских бронзовых изделий. Многие из них были отлиты из меди, расплавив оберточную бумагу и проволоку, которую производители меди из Бристоля, Лондона и Ливерпуля выменяли на рабов, трансформировав саму суть обмена между человечностью и жестокостью, объектностью и субъектностью и образовав маркеры памяти значительных событий[707]. В географии трехсторонней торговли стран бассейна Атлантического океана XVII и XVIII веков у сложной природы бенинских произведений искусства того периода имелся европейский аналог. В то время как история Британского музея началась в 1750-х годах с коллекции Ганса Слоана, приобретенной им при жизни благодаря невероятным доходам от разработки ямайских сахарных плантаций, история коллекции Музея Питт-Риверса была такой же сложной, как бенинская медь, – сахарное состояние, унаследованное в конце жизни от четырех карибских предшественников, включая различных Питтов и Бекфордов, а затем подкрепленное 20 миллионами фунтов стерлингов в виде правительственных выплат рабовладельцам, проживающим вне государства, после отмены рабства в 1838 году в качестве компенсации за потерю собственности.
Нам понадобится нечто вроде двойного ви́дения, чтобы проследить, как компенсация, выплаченная за потерю белыми африканских граждан, освобожденных от рабского труда, компенсация, которую получил дальний родственник, когда Огастесу Генри Лейн-Фоксу (еще не ставшему Питт-Риверсом) было 11 лет, в день его 70-летия в апреле 1897 года была использована для приобретения произведений искусства из меди, захваченных после массового убийства африканцев. Эта проблема оказалась слишком сложной для включения в базу данных Центра изучения наследия британского рабовладения при Университетском колледже Лондона, который ошибочно предположил, что первая коллекция была приобретена совсем на другие средства, после руководство Центра заявило, что «после 1880 года генерал Питт-Риверс приобрел отдельную вторую коллекцию, которая находилась в частном музее в Фарнеме, графство Дорсет, а теперь рассеяна по всему миру». Таким образом, оно загладило тот факт, что рабовладельческое насилие продолжалось благодаря покупке в 1897–1898 годах 283 бенинских трофеев для Фарнема, а также приобретению еще 145 предметов через музейную инфраструктуру в Оксфорде, которые напрямую финансировались из его состояния, заработанного на рабовладении[708]. Это далеко не вопрос «наследия», хотя на сайте Университетского колледжа Лондона проект называют «наследием, которое по-прежнему с нами». Это продолжительный, непрерывный процесс, который, как показала Энн Лора Столер, представляет собой не «развалины», а нескончаемое «разрушение», «насилие», составляющее часть «временно́го ресурса» в контексте «имперской устойчивости»[709]. Эта устойчивость является сложносоставной, изменчивой по форме, постоянно преобразующейся, и она влечет за собой вопросы разделения и продолжающегося хищнического истребления, как того требует «теория изъятия».
26 января 2016 года сэр Хилари Беклс, вице-канцлер Университета Вест-Индии, прочел в Оксфордском университете лекцию под названием «Африканский долг Британии»[710]. Заметив, что правительство Блэра на Конференции по борьбе против расизма и ксенофобии, проходившей в 2001 году в Дурбане, «сделало возмутительное заявление», будто трансатлантическая работорговля согласно британской конституции была вполне законной, поэтому Британии не за что извиняться. Профессор Беклс призвал выплатить долги в виде финансовых инвестиций в качестве компенсации не рабовладельцам, а бывшим рабам, а также предпринять активные действия для «прекращения постколониальной вражды, которая продолжает исходить из бывшего колониального центра»[711].
Британские газеты писали, что государственный заём в 20 миллионов фунтов стерлингов компенсационных выплат, переданных в 1842 году белым рабовладельцам, был окончательно возвращен лишь в 2015 году, однако в них ни слова не было сказано о компенсации, выплаченной в 1900 году Королевской Нигерской компании. Развязка, задуманная Голди после рейда Джеймсона и доклада Кёрка, заключалась в получении выгодных финансовых условий для аннулирования грамоты компании – Голди даже приглашал Кёрка участвовать в Совете Нигерской компании, чтобы совместными усилиями достичь этой цели[712] – а также в тщательном планировании действий компании и протектората для отправки экспедиции в Бенин, Нигер и Судан с Ральфом Муром. После победы в парламентских дебатах 1897 года позиции компании усилились, и в апреле 1899 года министерство иностранных дел передало контроль над Протекторатом побережья Нигера министерству по делам колоний, возглавляемому Чемберленом[713]. Аннулирование грамоты Протектората побережья Нигера 31 декабря 1899 года часто описывалось историками как «крах»[714], однако Голди и его компания получили от этого соглашения огромную выгоду. Парламент согласился выплатить 450 000 фунтов стерлингов за права и «административные потери» вплоть до 1886 года, 115 000 фунтов стерлингов за здания и склады, принять на себя ответственность за государственный долг в 250 000 фунтов стерлингов, а также заключить договор об уплате роялти сроком на 99 лет на половину всех доходов от продажи полезных ископаемых, добытых на бывших территориях площадью 500 000 квадратных миль, включая олово[715]. Все вместе это составило 865 000 фунтов стерлингов плюс права на разработку полезных ископаемых, к тому же Королевская Нигерская компания сохранила за собой все производственные предприятия, объекты имущества, товарные станции и причалы.
Создание протектората Южная Нигерия 1 января 1900 года, который был объединен с северными территориями и образовал в 1914 году колонию и протекторат Нигерия, являлось целью захвата Бенин-Сити. После этого финального слияния компании и протектората, появления общего центра управления и получения компанией огромных ресурсов для развития коммерции, каучуковых и масляных плантаций, плантаций деревьев и многого другого доходы Голди выросли. После его смерти в 1925 году Королевская Нигерская компания вошла в состав Объединенной африканской компании, с 1930-х годов находившейся под контролем Unilever, и продолжала свое существование, пока в 1987 году не была полностью поглощена Unilever.
Каким образом граница между наследием и продолжительным процессом, которую мы провели, обсуждая выплаты рабовладельцам в странах Карибского бассейна, будет способствовать современному осмыслению грабежа, долга, убийств, уничтожения культурных объектов, их демонстрации и расизма в виде постоянного присутствия бенинских событий 1897 года в западных музеях, а также рассеивания объектов культурного наследия Бенин-Сити? Демонстрация трофеев способствовала нормализации неравенства, возникновению «научного» расизма в самом неприкрытом виде, упрочению различий посредством создания нового физического пространства, и потому нам необходимо осмыслить этот процесс в контексте среды. Воздействие на время и акт изъятия, к примеру, фотографий, а также визуальные методы бенинских экспозиций пролонгировали насилие, заставляли его длиться бесконечно, манипулировали временем и создавали лживый миф о том, что образ Бенинского королевства, полный предрассудков, и связанные с ним отсталость, культурная неразвитость и жестокость стали причинами этого события, его предпосылками, а не последствиями, поскольку идеология белой проекции включала в себя временну́ю и моральную подмену. Бенинские экспозиции – это не подражательный сопутствующий результат, не эпифеноменальный симулякр, не изолированное последствие, а постмодификация, некрология, то есть знание, появившееся благодаря смерти и продолжающееся во времени из-за отсрочек и нерешительности музея-орудия.
Как объяснял философ Фридрих Энгельс в своей книге «Анти-Дюринг», обсуждая шпагу Робинзона Крузо, которой он побеждает Пятницу, насилие является не просто волевым актом, а имеет материальные предпосылки, главными среди которых можно назвать орудия насилия. «Где Крузо взял свою шпагу?» – вопрошает Энгельс[716]. В случае с разграблением Бенина мы прекрасно понимаем, каким образом и где именно были добыты все эти королевские и священные ценности, используемые музеем как оружие для поддержания идеологии белого превосходства и иллюстрирующие для современного мира западный миф о наказании и покорении Африки. Удивительно лишь то, что эти истории никуда не исчезли и по-прежнему пересказываются каждый день. Следовательно, мы должны обратить внимание на поступь насилия, которое движется в том же самом темпе благодаря каждодневному открытию и закрытию музея, словно это какой-то огромный военный барабан, и совпадает с темпом насильственного отчуждения прав на разработку недр Королевской Нигерской компанией и Unilever, которое вступило в силу в 1900 году и длилось 99 лет.
Конечно, все это лишь часть правды об экстрактивном корпоративно-милитаристском колониализме, о крови, пролитой ради пальмового масла, и о крови, проливаемой по сей день ради нефти. Историзация вопросов колониального насилия – вот что сдерживает процесс реституции. Последний из британских солдат, участвовавших в разграблении Бенин-Сити в 1897 году, умер в 1970-х годах. Найдет ли в себе Британия мужество признаться в массовых убийствах и ультранасилии своего колониального прошлого, случившихся всего два поколения назад и осуществляемых прадедами тех, кто жив по сей день, как, например, Марк Уокер, внук Герберта Уокера, который лично вернул похищенные ценности королевского дома Бенина, о чем мы уже говорили в главе 12? Как ни странно, проблема заключается в том, чтобы победить фашизм, долговременное убеждение в «моральном импульсе», который маскирует историю расизма, а также механизмы, помогающие ее поддерживать[717]. Наши комфортные национальные мифы о Британской империи начинаются с пиратов и заканчиваются отменой работорговли. Когда музеи говорят и думают об империи, это всегда происходит в одном и том же ключе, но при этом игнорируется большой период правления королевы Виктории между отменой работорговли в 1838 году и Второй англо-бурской войной (1899–1902). Но именно в этот период значительная часть всемирных ценностей начала оседать в хранилищах британских музеев, куда эти экспонаты попадали различными способами и путями. И именно здесь у всех на виду скрыты две взаимозависимые структуры – грабежи и идеология «расы», благодаря которым бенинские зверства продолжаются и по сей день, «разрушая маркеры памяти цивилизации и систему визуальных образов»[718] и физически воплощая в жизнь идею «колониальной агнозии» исследователя Джоди Бэрд, заключающейся в том, что «колониализм остается вездесущим, но не осознается в качестве экстенсивной и живой формой теми, кто является соучастником колониальной оккупации»[719].
Возможно, процесс превращения музея в орудие колониального насилия, военную технологию для создания различий, отчетливее всего прослеживается на примере витрины в Музее Питт-Риверса под названием «Отношение к умершим врагам», где выставлены так называемые высушенные головы (тсантса) из Эквадора, а также черепа и скальпы из Папуа-Новой Гвинеи, Южного Судана, штата Нагаленд, Северной Америки и Бразилии. В случае с Бенином есть основания полагать, что там произошел переход от сохранения трофейных голов к сохранению голов предков[720], но можно с абсолютной уверенностью утверждать, что с подачи жестоких мародеров медные головы предков стали называть «трофейными головами», то есть памятниками обезглавленным врагам, тем самым перекладывая акт мародерства на африканцев. На самом деле это британские трофеи в память об убийствах, и они будут оставаться таковыми, пока не закончится кропотливая работа по очищению музейной среды, которая превратит воспоминания в действия и установит равновесие, запечатлев переходный период восстановления справедливости, работа, которая движется в одном темпе с длительной травмой непрерывно продолжающегося процесса изъятия и человеческого и культурного выживания.
Давайте сравним долговременные последствия этого структурного расизма, жестокого мировоззрения, восхваляющего военную победу цивилизации над первобытной культурой, которые сохраняются в настоящем в виде косвенного оружия благодаря музеям, с добычей ископаемого топлива, опустыниванием, массовыми вымираниями видов, изменением климата, разливами нефти, ядерными отходами, вырубанием лесов, уничтожением традиционных практик возделывания земель, последствиями военных действий для окружающей среды, заминированными ландшафтами, то есть всем тем, что исследователь Роб Никсон называет «медленным насилием»[721], безмолвно вершащимся в отношении бедных слоев населения глобального юга благодаря политике безудержной добычи ископаемых, которая начинается с насильственного отъема собственности и заканчивается утратой среды обитания, разрушением окружающей среды европейцами и американцами, начатое за десятилетия до того, как была истощена их среда.
Точно так же Эме Сезер описывал расовую войну и массовые убийства в Западной Африке, и мы можем добавить к этому описанию расхищение ценностей и их демонстрацию в качестве примеров «дегенеративного» искусства, зверства, происходившие за три десятилетия до их переноса на европейскую почву, терпимо воспринимавшиеся их «сообщниками», европейцами и американцами, пока они сами не стали жертвами насилия и вынуждены были начать с ним войну, и прежде чем насилие охватило всю Европу: «Они терпели насилие, пока сами не подверглись насилию, оправдывали его, закрывали на него глаза, узаконивали насилие, потому что прежде оно касалось лишь неевропейских народов, поэтому они культивировали его и несут ответственность за то, что насилие стало разрастаться, вырвалось на свободу и проникло во все трещины западной и христианской цивилизации, прежде чем их точно так же поглотили его кровавые воды» (Эме Сезер, «Речь о колониализме», Discours sur le colonialisme, 1955)[722].
Приоткрыв на мгновение завесу тайны над ключевой фантазией белого проекционизма директоров западных музеев, Тристрам Хант предположил, что знаменитая сцена из фильма «Черная пантера» (Marvel Comics), вышедшего в 2018 году, где Эрик Киллмонгер крадет из Британского музея топор из вибраниума, вымышленного металла, способного абсорбировать, сохранять и высвобождать запасы кинетической энергии, «привлекает внимание общественности к спорам о музейных коллекциях и колониальной несправедливости»[723]. Как заметила Йоханна Зеттерстром-Шарп из Музея Хорнимана, «Киллмонгер является излюбленным примером, на который ссылаются привилегированные музейные профессионалы для неловкого оправдания факта удержания имущества. Почему? Потому что он является воплощением вымышленной угрозы, которой противостоит музей: иррациональной, эмоциональной и агрессивной импульсивности диаспоры»[724].
Не должно быть никаких «противоречивых мнений» относительно будущего насильственно вывезенных ценностей и предметов искусства, находящихся на нашем попечении. Требование их вернуть является не борьбой с традиционными верованиями, а попыткой обратить ее вспять, чтобы обнажить идеологию универсальности, являющуюся чисто западным представлением, и начать национальный процесс об участии Британии в колониальном ультранасилии и его последствиях в глобальном капитализме катастроф, что особенно ярко проявляется в спонсировании Британского музея парламентом. Объявляя о начале новой эры «антропоцена», мы рискуем отделить от нее период западного колониализма, как будто экстрактивный колониализм случайно изменил окружающую среду, а вовсе не являлся главной целью. На самом деле это буквальная нормализация неравенства, расизм не в отношении физического тела, а в отношении самой физической среды, умножающийся благодаря тому, что Донна Харауэй называет «капиталоценом, плантациоценом и хтулуценом», к которым мы можем прибавить новый термин «хроноцен» – эпоха помещения народов в иные эпохи.
Когда Ашиль Мбембе ввел идею «постколонии»[725], он говорил о временно́й географии, а не об интеллектуальной позиции, чтобы «создать пространство между ней и тем, что в англоязычных кругах называют “постколониальной теорией”»[726]. Может ли это ощущение чего-то физического, а не адъективного, не противостоящего методу или практике, помочь нам превратить антропологический музей в такую зону, в точку опоры, место просвещения, привилегированное место? Западный антропологический музей является частью белой инфраструктуры. О чем мы можем узнать, если посмотрим под таким углом? У меня есть два ответа.
Прежде всего нам необходимо понять историю британского колониального насилия в Африке, масштабы убийств, его корпоративную природу, степень разрушения человеческого и культурного наследия. Журналист Марк Теркессидис в книге «Чья память важнее?» (Wessen Erinnerung zӓhlt?) исследовал последствия отказа Германии от ее заморских колоний, Намибии, Камеруна и Руанды, по Версальскому договору 28 июня 1919 года и их передачу странам-победителям в Первой мировой войне. Выводы Теркессидиса противоречат представлениям немецкой академической, политической и общественной среды, он ставит под сомнение статус «постколониальный» в современной немецкой культуре, обнажая глубоко укоренившиеся структуры расизма в контексте разнообразия современной культуры Германии[727]. Во время геноцида племен нама и гереро, устроенного Германской империей против народов сан, нама и овагереро в немецкой Юго-Западной Африке в отместку за предполагаемое убийство ста немцев, погибли приблизительно 50–100 тысяч человек. После Первой мировой войны британское министерство внутренних дел составило список случаев нарушения прав человека в немецких африканских колониях в период с 1890 по 1905 год: экспроприация земель, захват скота, наказания плетьми, уничтожение традиций и прав и принудительный труд, «безжалостное варварство, которое, будь его виновником менее сильное государство, вызвало бы бурю возмущения во всем цивилизованном мире». Все эти случаи подверглись осуждению наряду с «неоправданными войнами» для подавления мнимых «восстаний и мятежей», в которых, по оценкам 1912 года, «из-за варварских методов ведения военных действий за несколько лет были убиты 200 000 человек», включая погибших во время геноцида гереро в 1904 году и убитых во время «восстания» Маджи-Маджи в немецкой Восточной Африке в 1905–1907 годах, а также убийства спасавшихся бегством или сдавшихся в плен воинов, казни пленных через повешение и расстрелы женщин и детей[728]. Эти акты насилия были обычным делом для немецкого колониализма: в 1897 году Карл Петерс был смещен со своего поста в немецкой Восточной Африке за зверские издевательства над африканцами.
В то время как Германия начинает брать ответственность за геноцид гереро и нама, убийства во время восстания Маджи-Маджи и другие преступления, Бельгия продолжает узнавать правду о Свободном государстве Конго Леопольда II, где за более чем 30 лет погибло около 10 миллионов человек, то есть половина населения страны[729]. Как заметил историк культуры Давид ван Рейбрук[730], под предлогом борьбы с рабством и ведения свободной торговли западный спрос на резиновые шины был обеспечен за счет гибели миллионов человек в Конго короля Леопольда. А как насчет британцев в Восточной, Южной и Западной Африке в этот критический период между Берлинской конференцией 1884 года и началом Первой мировой войны в 1914 году? Я полагаю, что Британия должна начать суммировать потери в так называемых маленьких войнах, которые она вела против африканских сообществ и правителей того периода, во время «Нулевой мировой войны», называемой так за неимением лучшего слова. Победы в двух мировых войнах закрыли Британии глаза на идеологию белого превосходства, уничтожение культуры и массовые убийства, которые прославляются демонстрацией похищенных ценностей, вне зависимости от того, насколько самокритичными, обращенными внутрь себя, покаянными или себялюбивыми являются описания этих актов насилия.
Второй пункт напрямую проистекает из первого. Осмысление природы трофеев требует подхода, отличного от исторического, того, что я назвал «некрографическим» методом, то есть описанием потерь. Демонстрация украденных ценностей является таким же растянутым во времени событием, как апартеид или загрязнение реки Нигер нефтяными компаниями в наши дни[731], которые представляют собой продолжительные события, остаточные процессы: именно их писатель Чинуа Ачебе назвал «остатками неприязни к чернокожим людям»[732]. Поэтому знания, заключенные в украденных ценностях, не могут быть «этнологическими» или «антропологическими»: это некрология, наука о человеческой смерти и об искоренении культуры. Антропологические музеи являются соучастниками продолжающегося процесса колониального насилия благодаря постоянной демонстрации объектов, похищенных в эпоху ультранасилия «карательных экспедиций» и других конфликтов, и особенно благодаря постоянному пересказу истории бенинской карательной экспедиции, пусть даже и с использованием свободной от предрассудков лексики. Сегодня для западных музеев нет более важного дела, чем реституция, которая должна включать в себя возвращение культурной собственности, но не ограничиваться только этим. Рассматривая с этой целью бенинские события 1897 года, я попытался провести в этой книге связь между трофеями и человеческими останками, расовой наукой и этнографическими экспозициями и показать, что похищение ценностей не было побочным продуктом существования империи, а являлось в тот период основным методом господства и новой культурной идеологии «расы».
Давайте представим антропологические музеи, где нет украденных объектов, где все экспонаты демонстрируются с согласия сторон. Давайте представим рынок предметов искусства, где трофеи, насильственно изъятые белыми солдатами, стремившимися уничтожить культуру, не переходят из рук в руки за миллионы долларов, а возвращаются к своим законным владельцам. Давайте представим такие музеи, в которых принципиальной задачей кураторов является подробное некрологическое исследование для осмысления того, что именно было украдено и у кого, в целях упрощения процесса передачи культурных объектов.
В этой книге я выступаю в защиту антропологического музея как пространства, в защиту музеев от идеологии протофашизма, которая использовала их в своих интересах в конце XIX – начале XX века. Похищенным трофеям больше не место в этих местах, так же как и экспонатам для иллюстрации расовых типов, массово изъятых из музеев после победы над фашизмом в 1945 году. Поскольку антропология как дисциплина полезна для западных обществ, и я полагаю, что именно сегодня она нужна нам как никогда, с подъемом популизма, расизма и нетерпимости, нам жизненнно необходимы эти общественные пространства. Однако перед ними стоит задача радикально измениться, демонтироваться, сменить свое целевое назначение, перейти к новым стандартам, разделиться на составные части. Я считаю, что прежде всего необходимо осмыслить и принять меры в отношении каждого объекта в коллекции, который был насильственно изъят. Антропологические музеи смогут выполнять свою ключевую функцию по привнесению в сознание европейцев и американцев новых способов ви́дения, знания, жизни и творчества, включая осознание всемирной важности материальной культуры для человека, лишь тогда, когда в их коллекциях не будет экспонатов, попавших туда против воли других людей. Масштабная программа по возврату ценностей, где каждое возвращение будет сопровождаться новым актом творчества художника или дизайнера, является следующим важным шагом, сопутствующим трансформации антропологических музеев в места памяти и осмысления человеческих жизней, среды обитания и культуры, загубленных европейским колониализмом в прошлом, настоящем и будущем. Именно так можно развеять иллюзию того, что фотосъемка и изъятие ценностей являлись каким-то мимолетным событием прошлого, как молниеносная очередь пулемета Максима или вспышка фотокамеры, тогда как в действительности музей создавался для того, чтобы замедлить и запечатлеть эти потери во времени.
Музеи – это пространства, где кураторы делают вид, что могут сохранить вещи неизменными. Однако лично я предпочитаю считать такую статичность бездействием. Музей Питт-Риверса бездействовал годами, и, возможно, для него пришло время сыграть новую роль. Столкнувшись лицом к лицу с бесчеловечностью, как в случае с африканской реституцией, мы не должны делать вид, что насилие прошлого или настоящего может раствориться в музее, «деколонизироваться» и просто перестать существовать. Однако мы в состоянии сделать его видимым и позволить людям прочувствовать его. Антропологические музеи могут стать площадками для осознания событий прошлого и настоящего, не застывшими конечными точками, а продолжительными процессами. Но первым шагом на этом пути должно стать возвращение экспонатов.