«В случае с бенинскими бронзами грабеж оказался спасением».

Мрачным декабрьским утром 2002 года, через 15 месяцев после нападений 11 сентября в Нью-Йорке и Вашингтоне, округ Колумбия, и за три месяца до вторжения в Ирак, сотрудник пресс-службы добавил на сайт Британского музея новую страницу. На ней был напечатан новый документ – Декларация о значимости и ценности универсальных музеев, выпущенная самопровозглашенной «Группой Бизо», основанной в 1992 году, в которую в 2002 году входили уже «18 величайших мировых музеев и галерей <…> в целях поддержания идеи всемирного музея». Текст на сайте гласил:

«Данное заявление было составлено на последней встрече в Мюнхене в прошлом октябре и предоставлено Британскому музею для публикации. Все директора музеев являются членами неофициальной международной музейной группы, которая устраивает регулярные заседания для обсуждения вопросов, представляющих общий интерес. Одним из наиболее насущных вопросов является угроза целостности мировых коллекций вследствие призывов к возвращению экспонатов в страны их происхождения. Музеи и галереи являются полноправными культурными организациями. Они объединяют различные культурные традиции человечества под одной крышей. Благодаря выставкам и постоянным экспозициям музеи придают величайшим индивидуальным экспонатам коллекции всемирный контекст, в котором, как нигде, можно в полной мере ощутить их значение. Нил Макгрегор, директор Британского музея, заявил: “Эта декларация является беспрецедентным изложением общих ценностей и целей директоров ведущих мировых музеев и галерей. Сокращение подобных коллекций станет огромной потерей для всемирного культурного наследия”»[646].

Документ был подписан в основном директорами музеев Северного полушария[647], половину которых составляли американские представители[648]. Среди остальных были представители каждой из стран «Большой восьмерки», кроме Канады, чье место заняли Нидерланды[649]. Из 18 подписавших было всего четыре национальных музея из Лондона, Парижа и Мадрида, однако в декларации неоднократно заявлялось о национальном и многонациональном наследии. Также декларация проводила черту между «убеждением, что незаконная торговля археологическими, художественными и этническими экспонатами должна быть пресечена» и концепцией «экспонатов, приобретенных в прошлом». В отношении артефактов, приобретенных «несколько десятилетий и даже веков назад», необходимо рассматривать эти действия «в свете изменившихся принципов и ценностей, характерных для более ранней эпохи», поскольку все экпонаты были «приобретены в условиях, которые нельзя сравнить с сегодняшними условиями», либо «в результате покупки, дара или дележа», в результате чего эти объекты стали «частью музеев, бережно охраняющих их, и, соответственно, частью наследия государств, в которых они находятся», поскольку «музеи также создают уместный и ценный контекст». Далее в декларации говорилось: «Всеобщее восхищение древними цивилизациями не укоренилось бы на сегодняшний день так глубоко, если бы не влияние ценностей этих культур, доступных международной публике в самых известных музеях <…>. Музеи служат не только гражданам одного государства, но жителям всех стран. Они являются факторами развития культуры, чья миссия заключается в поощрении знаний посредством непрерывного процесса переосмысления. И в этом процессе участвует каждый экспонат. Следовательно, сокращение разнообразных и многогранных музейных коллекций окажет плохую услугу всем посетителям».

Требования вернуть культурные ценности звучали уже давно. Они нарастали десятилетиями. Первые призывы к возвращению культурных ценностей в Бенин прозвучали в 1936 году из уст Омо Н’Оба Н’Эдо Уку Акполокполо, Акензуа II, обы Бенина с 1933 по 1978 год. Оба Овонрамвен скончался в Калабаре в 1914 году, и, став правителем Эвекой II, его сын Айгуобасинвин Овонрамвен начал перестраивать королевский дворец на фоне активно развивающейся политики «непрямого управления» Лугарда[650]. В 1936 году Акензуа II впервые выступил с официальным требованием вернуть ценности, похищенные в 1897 году. Через два года две коралловые короны и одеяние из коралловых бусин, временно переданные Британскому музею, были возвращены ему по приказанию их владельца Дж. М. Миллера, вероятно, сына участника бенинской экспедиции, который в 1935 году и передал эти предметы Британскому музею на временное хранение[651].

Вопрос о реституции поднимался после Второй мировой войны и обретения Нигерией независимости, и среди возвращенных ценностей была часть трофеев Герберта Уокера, переданных Джозефин Уокер в 1957 году (см. главу 12). В воображении людей и в популярной культуре все большее значение приобретали разграбление Бенин-Сити и ценность бенинского искусства для нигерийской и африканской культуры, а также культуры африканской диаспоры: бенинские бронзы были изображены на нигерийских марках 1971 года, а в 1979 году нигерийский режиссер Эдди Угбома снял фильм «Маска», в котором главный герой-нигериец похищает из Британского музея маску королевы Идии.

Переломный момент наступил, когда в 1977 году в Нигерии состоялся Второй всемирный фестиваль африканского искусства и культуры FESTAC, через 80 лет после разграбления Бенин-Сити. Символом фестиваля стала маска королевы Идии из слоновой кости, находившаяся в Британском музее: в 1974-м, а затем в 1976 году были сделаны запросы на временную передачу этой маски, которые были отклонены под предлогом ее хрупкости. Отношение преобладающей части британских правящих кругов того времени было выражено в словах лорда Дональдсона из Лимингтона всего через несколько месяцев после того, как он в качестве судьи вынес несправедливый приговор «Гилфордской четверке» и «Магуайрской семерке», напомнив обвиненным, что в прежние времена их бы казнили. 8 марта 1977 года в палате лордов он произнес:

«Не так давно возникло агрессивное убеждение, что, поскольку изначально эти предметы искусства прибыли из-за рубежа, их нужно вернуть на родину, потому что там их “место”. Я бы хотел особо подчеркнуть, что все предметы, находящиеся в национальных коллекциях, были приобретены законным путем, и за них в свое время были уплачены надлежащие суммы. Публичные музеи и наше правительство с уважением относятся к экспортному контролю других стран, касающемуся предметов искусства, и не станут иметь дело с экспонатами, нелегально ввезенными в нашу страну <…>. Но мы должны разграничивать незаконную торговлю и предметы, приобретенные законным путем. Если бы в прошлом мы законно не завладели этими коллекциями, скорее всего, большинство экспонатов были бы утрачены и великолепные коллекции не демонстрировались бы по всему миру на благо ученых и широкой публики. Обеспечив им надлежащие условия хранения и занеся все экспонаты в каталоги, что упрощает их изучение и восприятие, попечители наших национальных музеев оказали услугу всему миру»[652].

Нигерийское правительство продолжало выкупать похищенные экспонаты, появляющиеся на открытом рынке, и в 1980 году заплатило 800 000 фунтов стерлингов на аукционе Sotheby’s за экспонаты для выставки под названием «Потерянные сокровища древнего Бенина», состоявшейся в следующем году в Национальном музее Лагоса. Цель выставки заключалась в том, чтобы «достучаться до тех стран, которые отказались вернуть наши культурные сокровища». «Мы верим, что вправе требовать возвращения в Нигерию всех незаконно вывезенных произведений искусства», говорилось в выставочном буклете[653]. В ответ Джин Рэнкин, заместитель директора Британского музея, заявила журналистам, что «ни один экспонат из коллекции музея не был приобретен незаконным путем». «Что касается бенинских бронз, в то время Британия являлась представителем законной власти в этой стране, и потому все действия производились в соответствии с законодательством»[654].

Примерно в это же время возникли три новые формы идеологии белой проекции. Во-первых, утверждалось, что не только трофеи были изъяты законным путем, но что сама реституция будет незаконной, а значит, в соответствии с правилами изъятия музейных коллекций возвращение предметов искусства невозможно. Во-вторых, высказывалось мнение, что разрушения, произведенные в Нигерии, способствовали безопасности Британии, но возвращение этих ценностей поставит под угрозу их сохранность и безопасность. И в-третьих, требования вернуть произведения искусства, похищенные в период политики отрицания африканского суверенитета, также объявлялись «политическими».

Десятилетие спустя столетняя годовщина событий 1897 года вновь заставила обратиться к проблеме реституции, в особенности благодаря кампании Берни Гранта, который с 1994 года являлся членом парламента. В ходе беспрецедентной деятельности Гранта выяснилось, что множество похищенных ценностей находятся в региональных, наднациональных музеях Великобритании, и это стало поводом для давления на британский парламент[655]. В ответ были выдвинуты старые и новые аргументы: возврат ценностей создаст прецедент для опустошения западных музеев, ограничит доступ широкой публики к объектам мирового наследия, возвращенные экспонаты не будут храниться в надлежащих условиях и т. д.

В 2002 году дебаты достигли критической точки. В январе 2002 года нигерийский парламент единогласно принял резолюцию с призывом к президенту Обасанджо потребовать возвращения бенинских бронз из Британского музея. «Дипломатический представитель отозван из-за бронз» – гласил заголовок на первой странице The Times в начале того же года, в то время как «Британия готовилась к столкновению с Нигерией»[656]. «Эти предметы искусства являются частью нашей истории, – заявил Омотосо Элуэми, глава Нигерийской национальной комиссии по охране музеев и памятников. – Почему мы должны отдавать их Европе?»[657].

В марте следующего года расследование Мартина Бэйли из газеты Art Newspaper выявило, что Британский музей вернул 24 бенинские бронзы и продал еще восемь в период с 1950 по 1972 год. Оказалось, что в 1950-х годах при содействии Бернарда Фэгга в Нигерии и его брата Уильяма в Британском музее десять музейных бронз были проданы по «номинальной» цене Нигерии (слова Уильяма Фэгга) для основания новых национальных музеев, к которым Бернард Фэгг имел самое непосредственное отношение. Еще восемь бронз могли быть проданы Британским музеем на открытом рынке предположительно для подтверждения рыночной цены до продажи 14 или 20 бронз Нигерии в 1972 году: для этого использовали лазейку в «Акте о Британском музее» 1963 года, позволявшую изымать предметы, признанные «копиями»[658]. Палата лордов отправила соответствующий запрос, и Британский музей без тени иронии заявил, что «сожалеет о потере»[659]. В показаниях свидетелей в палате лордов не упоминается о продаже экспонатов другим сторонам, помимо правительства Нигерии, хотя два барельефа из коллекции Роберта Лемана – младшего, которые сейчас находятся во временном пользовании в Музее изящных искусств в Бостоне в качестве дара, согласно записям, были приобретены у Британского музея в 1972 году, вероятно, в результате обмена или покупки[660].

В сентябре 2002 года благодаря расследованию газеты Art Newspaper появилась новость о бенинской бронзовой голове[661] XVII века с запутанной историей, похищенной в 1897 году (иллюстрация VII), купленной Нигерией в 1940-х или 1950-х годах, а затем изъятой из Национального музея в Лагосе генералом Якубу Говоном, главой федерального военного правительства Нигерии, и переданной королеве Елизавете II во время его государственного визита в Соединенное королевство 12–15 июня 1973 года. По некоторым сведениям, генерал приказал сделать копию, но остался недоволен ее качеством и забрал голову из музея. Бронзовая голова считалась репликой, пока 29 лет спустя не появилась новость о ее подлинности.

На фоне этих бурных политических событий в Декларации об универсальной ценности, принятой в декабре 2002 года, появились новые положения для препятствования требованиям культурной реституции бенинских бронз со стороны Нигерии, мраморных барельефов Элгина/Парфенона со стороны Греции и т. п. Прежде всего отмечалась несоизмеримость реалий прошлого и настоящего в отношении акта кражи. Во-вторых, приобретение экспонатов музеем представляло собой пример положительной реконтекстуализации. И в-третьих, утверждалось, что перед западными музеями стоит задача сохранять всемирное, а значит, наднациональное культурное наследие для граждан всех государств.

* * *

В современных антропологических музеях больше нет места идее Kunstschutz (фашистскому представлению о необходимости захвата предметов искусства ради их сохранения), особенно в открывающей эту главу цитате[662] профессора Джона Бордмэна, историка искусств Оксфордского университета, профессора классической археологии и бывшего помощника музейного куратора, а также в идее о том, что африканские власти не способны позаботиться о своем культурном наследии и нести за него ответственность.

На протяжении двух десятилетий разговоры об «универсальном музее» велись не только в художественных музеях, таких как Метрополитен-музей, Музей Гетти, Музей современного искусства в Нью-Йорке и Лувр, но и во всех музеях мировой культуры, за исключением всего двух подписавших декларацию музеев с крупными этнологическими коллекциями – Британского музея и Государственных музеев Берлина. Эти две организации в Лондоне и Берлине в настоящее время являются хранилищами крупнейших коллекций трофеев, вывезенных в 1897 году из Бенина, с территории современной Нигерии. Почти в каждом из 18 музеев, подписавших декларацию, хранятся или когда-либо выставлялись экспонаты из разграбленного Бенин-Сити. Было заявлено, что идея универсального музея является традицией, которую необходимо защищать. Но в действительности это был всего лишь миф XXI века.

С моей точки зрения миф об универсальном музее возник следующим образом. Этот термин первоначально использовали в дискуссии о мраморных барельефах Элгина/Парфенона в 1980-х годах, особенно в контексте личного законопроекта, который мог бы привести к внесению поправок в «Акт о Британском музее» 1963 года и наделил бы совет попечителей дополнительным правом изымать экспонаты, если «по мнению попечителей, ради выполнения международных обязательств желательно вернуть объект культурного наследия в страну происхождения». Во время дебатов по поводу этого законопроекта в палате лордов в октябре 1983 года председатель Совета попечителей Британского музея барон Тренд обобщил позицию попечителей:

«Конечно, они возражают против [законопроекта], потому что считают его потенциально опасным, способным причинить, возможно, непоправимый ущерб главной, по их мнению, функции создания и расширения крупного универсального музея, одного из величайших, если не самых великих музеев мира. Я подчеркиваю слово “универсальный”, поскольку, хотя и полагаю, что нет смысла оспаривать великолепие и международную репутацию различных индивидуальных коллекций – египетской, классической античной, средневековой, современной и т. д. – и, хотя по вполне очевидным практическим причинам, ими следует управлять как отдельными, самостоятельными коллекциями, тем не менее музей является чем-то большим, чем все эти индивидуальные коллекции вместе взятые. Его цель состоит в демонстрации комплексной картины стадий развития различных мировых цивилизаций и их обязательствами друг перед другом, к тому же музей обладает некой физической цельностью, произрастающей из этой концепции человеческой истории»[663].

Я предполагаю, что, хотя разговоры об универсальном музея могли начаться в период расцвета националистического постколониального наследия первого срока правления премьер-министра Великобритании Маргарет Тэтчер (1979–1983)[664] и, вероятно, с тех пор неформально продолжались в департаменте национального наследия, окончательно они оформились во время второго срока правления администрации Тони Блэра, когда Британский музей перешел под опеку переименованного департамента культуры, средств массовой информации и спорта, а также с изменением геополитического ландшафта после 11 сентября.

Когда было объявлено о проведении в 2012 году Олимпийских игр в Лондоне и музеи и объекты культурного наследия превратились в ключевые факторы развития глобального туризма и бренда «Клевая Британия», требования Греции вернуть мраморные барельефы Элгина/Парфенона к Олимпийским играм в Афинах в 2004 году были озвучены почти сразу после столетнего юбилея бенинских событий. На этом фоне 29 октября 2003 года министр культуры Эстель Моррис озвучила перед парламентом цели универсального музея:

«Директор Британского музея сообщил, что цель музея заключается в том, чтобы “на благо человечества сохранить коллекцию экспонатов мировой культуры и убедиться, что она будет находиться в безопасности, сохраняться, курироваться, исследоваться, демонстрироваться и оставаться доступной для широкой публики”. В этом смысле Британский музей является универсальным музеем»[665].

* * *

Миф об «универсально-энциклопедическом» музее появился на фоне двух крупных музейных реорганизаций и объединений под руководством Нила Макгрегора в 250-ю годовщину основания Британского музея (1753–2003) – это были закрытие Музея человечества и переезд отдела этнографии из Берлингтон-Гарденс в главное здание Британского музея в Блумсбери, закрытие читального зала Британской библиотеки и включение отдела этнографии в музей в Блумсбери, а также открытие новой «Галереи просвещения» в зале бывшей Королевской библиотеки, построенном между 1823-м и 1827 годами.

По мере преобразования Британского музея антропологическая риторика уступила место ложному утверждению о том, что в основу музея были заложены «универсальные» идеалы энциклопедистов XVIII века и он делает все возможное для защиты этих идеалов во времена культурной нестабильности. В действительности же этот двусмысленный лексикон появился в 2002 году и отнюдь не был характерен для какой-либо давней традиции. Термины «универсальный музей» или «энциклопедический музей» впервые начали употребляться только в конце XX века. Ранее под универсальностью понималось либо включение множественных дисциплин (естественной истории, археологии, геологии, искусств и т. д.), либо различные формы искусства. К примеру, в 1962 году Альберт Эйде Парр, директор Американского музея естественной истории, объяснил, что этот музей является «универсальным», поскольку объединяет множество дисциплин, от естественных наук до культуры[666]. Еще раньше в «Путеводителе по Лувру» (Guide to the Louvre) Поля Витри, выпущенном в 1922 году, Лувр был назван энциклопедическим музеем, потому что включал в себя «промышленные экспонаты, прикладное и декоративное искусство», а также произведения живописи и скульптуры.

Британский музей под руководством Макгрегора выпустил книгу «Просвещение», приуроченную к открытию новой «Галереи просвещения», и ее вступление было посвящено теме «универсального музея», причем происхождение и давность этой идеи были непринужденно искажены историком искусства Ким Слоан во вступительной главе под названием «“Стремление к универсальности и принадлежность нации”: Просвещение и Британский музей». В реальности эта цитата принадлежала философу Фрэнсису Бэкону, говорившему о наследии Ньютона, и не имела отношения к Британскому музею[667]. Когда коллекция Ганса Слоана из тысячи редких экспонатов в стиле Традесканта в 1753 году прибыла в Блумсбери, она оставалась второстепенной в сравнении с библиотекой из 50 000 книг, 32 000 медалей и монет и гербарием – диковинок плантаторов Нового Света, не имевших ничего общего с современным универсальным ви́дением мирового наследия, поэтому утверждения об обратном являются всего лишь мифотворчеством и пиаром.

В контексте антропологии идея универсального музея могла бы существовать, как «миф-кодекс» у жителей островов Тробриан, о которых в 1920-х годах писал антрополог Бронислав Малиновский: там прошлое являлось «одним большим хранилищем событий», где «демаркационная линия между мифом и историей не совпадала с делением на определенные периоды времени»[668]. В других случая эта идея напоминала то, что другой антрополог Радклифф-Браун называл «теоретической или гипотетической историей»[669], больше интересующейся преемственностью, то есть властью, нежели происхождением.

Единообразное глобальное представление о коллекциях «мировой культуры» действительно возникло, однако оно определенно являлось продуктом деятельности музейного отдела этнологии конца XIX века и социального эволюционного мышления, сочетавшегося с имперской расовой наукой и «коллекционированием», где демонстрация бенинских трофеев стала поворотным пунктом. Поскольку в течение XX века многие антропологи пытались противостоять этим глобальным и лишенным контекста цивилизационным тенденциям и действовать в совершенно противоположном поле, перейдя от классически ориентированной истории искусства, которая стала тесно связана с идеями европейского культурного превосходства, к контексту, этнографическим деталям, уважению и трепетному отношению к различным традициям, творчеству, ви́дению и знаниям, характерными для идеалов Музея человечества 1970-х и 1980-х годов. И в тот самый момент, когда вышла Декларация о значимости и ценности универсальных музеев, именно эта часть Британского музея прекратила свое существование.

А тем временем по другую сторону Атлантики Нилу Макгрегору вторил историк искусства Джеймс Куно, чье объявление войны, которую он назвал «Культурная война: борьба против возвращения музейных экспонатов»[670], началось с создания очередного мифа о том, что «энциклопедический музей» образует часть западного наследия, появившуюся одновременно с Декларацией независимости[671]. Археолог Джордж Абунгу произвел красноречивый анализ Декларации о значимости и ценности универсальных музеев, назвав ее самодеятельной «группой привилегированных музеев, продвигающих идею господства и монополии западного мира на интерпретацию культуры других народов и колонизацию»[672]. К тому же эта декларация была лишь частью политики превращения «наследия» и культуры в мягкую силу в риторике мультикультурного и глобального обмена, включая международные займы как вид культурной дипломатии во время так называемой войны с терроризмом, начатой администрациями Блэра и Буша, с использованием универсальной фабулы превращения музеев в глобальные пространства в эпоху «нового мирового порядка», по словам Джорджа У. Буша. В эту новую эру жонглирования временны́ми рамками корпоративно-милитаристский колониализм и колониальное разделение, которое наделяло противника иным юридическим статусом, вновь вернулись в Африку и на Ближний Восток, и 1890-е годы эхом откликнулись в войнах в Афганистане (2001 – настоящее время), Сирии (2011 – настоящее время), Ираке (1991, 1998, 2003–2009, 2014 – настоящее время) и, самое главное, в Палестине[673].

В статье, написанной для газеты The Guardian в июле 2004 года, Нил Макгрегор проводил прямую аналогию между разграблением Бенин-Сити и недавним вторжением в Ирак:

«Бенинские бронзы [являются] одними из величайших скульптурных сокровищ любого периода. Медные барельефы крепились к стенам дворца обы, короля Бенина, один над другим, демонстрируя технологическую виртуозность и богатство, призванные поразить любого посетителя. В конце XIX века барельефы были сняты и убраны на хранение, пока шла перестройка дворца. Участники британской миссии, отправившейся в Бенин в священное время года, когда подобные визиты были запрещены, были убиты, хотя это произошло не по приказу самого обы. В отместку британцы организовали карательную экспедицию в Бенин. Общественный порядок рухнул (здесь на память приходит Багдад), барельефы и другие предметы были захвачены, проданы и попали в музеи Лондона, Берлина, Парижа и Нью-Йорка. Там они произвели сенсацию. Для западных художников и ученых, но больше всего для публики стал откровением тот факт, что столь утонченные металлические предметы могли произвести в Африке XVI века. На основе чудовищных событий 1897 года может сформироваться новый, более устойчивый взгляд на Африку и африканскую культуру»[674].

«На память приходит Багдад». Время появления Декларации о значимости и ценности универсальных музеев совпало с чередой множества тревожных событий и с возрождением корпоративно-экстрактивного колониализма, который привел к разграблению Бенин-Сити. 9 апреля 2003 года американские морские пехотинцы снесли статую Саддама Хусейна во время миссии по свержению режима в качестве наказания за предположительное нарушение международных законов по распространению оружия на основании сфабрикованного обвинения в создании оружия массового поражения. Это произошло во время войны, которую многие считали незаконной и в которой пролилась кровь сотен тысяч человек ради защиты корпоративных интересов экстрактивного колониализма, с одной стороны (теперь это были иракские нефтяные месторождения, а не каучук и пальмовое масло из королевства Бенин), и стремления к смене режима, с другой стороны, которое заключалось в свержении «незападного» лидера, обвиненного во вмешательстве в свободную торговлю. Подобно событиям в Бенине в 1890-х годах[675], в Багдаде представление о том, что насилие может являться формой разоружения, служило оправданием фактов насильственного изъятия как своего рода самозащиты. Гуманистические предлоги, вроде искоренения рабства, каннибализма и человеческих жертвоприношений, сменились борьбой с предполагаемыми нарушениями прав человека и идеалов западной демократии. Написанный от руки договор 1892 года с пометкой обы Бенина через весь XX век эхом отозвался в резолюциях Совета Безопасности ООН 678 и 687, которые одобряли использование всех возможных средств, чтобы вынудить Ирак выполнить международные обязательства. Привычные человеческие нормы и законы перестали действовать, когда в начале 2002 года статус «член незаконных вооруженных формирований» начал использоваться для проведения «захвата и вывоза на территорию третьего государства».

Подрыв Талибаном Бамианских статуй Будды в Афганистане в 2001 году был осужден западными музеями, в то время как прямое или косвенное уничтожение памятников культуры в результате захвата США уникального археологического и культурного ландшафта Ирака, в том числе разграбление музеев и мест культурного наследия, два случая сожжения Национальной библиотеки в Багдаде и строительство военной базы на месте Древнего Вавилона, вменялись в вину иракцам, а не коалиции, которая не сумела выполнить свои обязанности по предотвращению мародерства согласно Женевской и Гаагской конвенциям. Тем не менее универсализм всего лишь распространил идеологию проекции поздней викторианской эпохи, как если бы музей стал орудием, перезаряженным после 11 сентября, и это мировоззрение нашло отражение в речи Тони Блэра перед конгрессом США 17 июля 2003 года, когда он заявил, что «самым грозным нашим оружием являются не ружья, а убеждения»:

«Существует миф о том, что мы любим свободу, в то время как другие ее не любят, и что наша привязанность к свободе является всего лишь продуктом нашей культуры. Миф о том, что свобода, демократия, права человека, власть закона – всего лишь американские или западные ценности. Наши ценности – это не западные ценности. Это универсальные ценности человеческого духа, и, когда в любом месте и в любое время простые люди получают шанс выбирать, выбор всегда один и тот же. Распространение свободы является лучшей защитой для свободных. Это наш последний рубеж защиты и наша первая линия нападения. Как террорист пытается разделить человечество при помощи ненависти, так и мы должны объединить его вокруг идеи, и эта идея – свобода. Мы должны найти в себе силы сражаться за эту идею, и сострадание, чтобы сделать ее универсальной»[676].

А тем времени десятки или даже сотни тысяч реликвий попали на нелегальные рынки сбыта антиквариата. Постановочное смещение Саддама Хусейна, начавшееся со снесения статуй и закончившееся захватом его самого 13 декабря 2003 года во время операции «Красный рассвет» (получила свое название в честь фильма с участием Патрика Суэйзи), привело к тому, что, по словам Николаса Мирзоеффа, «его образ превратили в оружие в глобальной визуальной культуре», поскольку унизительные трансляции CNN процедур медицинского осмотра свергнутого лидера странным образом напоминали триумфальное изъятие фотографий и предметов искусства[677] и демонстрацию трофеев в сопровождении истории о карательной экспедиции в музеях от Лондона до Вашингтона, округ Колумбия.

В этом безошибочном воспроизведении милитаристско-корпоративно-колониальной модели 1890-х годов нефтяного гиганта BP plc впервые назвали «корпоративным партнером» в ежегодном отчете Британского музея (2001–2002)[678]. Компания BP выделила 1,5 миллиона фунтов стерлингов на лекционный зал в недавно реконструированном внутреннем дворе музея. С 1996 года Джон Браун (позже лорд Браун), президент BP и частный коллекционер предметов искусства доколумбовой эпохи, является попечителем Британского музея. В новых реалиях после 11 сентября компания BP, прежде спонсировавшая реконструкцию Галереи Тейт и другие небольшие начинания, всерьез взялась за поддержку «мировой культуры» в Британском музее.

* * *

«Историю, как известно, пишут победители, особенно если только они умеют писать. Те, кто проиграл, чье общество оказалось побеждено или разрушено, зачастую могут рассказать свою историю лишь при помощи вещей. Таино с островов Карибского моря, австралийские аборигены, африканцы Бенина и инки могут многое рассказать нам о достижениях своей культуры посредством созданных ими вещей, и, таким образом, история, рассказанная в этих вещах, возвращает этим народам голос»[679].

Так писал Нил Макгрегор в предисловии к своему справочнику по идеологии универсального музея «История мира в ста предметах» (A History of the World in 100 Objects). Два десятилетия спустя, когда вся ложь войны с терроризмом и распространением оружия массового уничтожения Буша – Блэра стала столь же очевидна, как и предлоги карательной экспедиции веком ранее, становится ясно, что «ценностями», поставленными на карту в Декларации о начале войны и в Декларации о значимости, были корпоративные финансы и геополитическая власть, а отнюдь не западная цивилизационная миссия. Когда в XXI веке вновь появилась идеология белой проекции, она сразу же распространилась на те похищенные предметы искусства, которые могли разрушить пропаганду в год Бриллиантового юбилея королевы Виктории (1897), за три года до наступления нового века со всеми его ужасами, но только теперь, через три года после окончания столетия, директора музеев вдруг озаботились доходами от туризма и ностальгией по империи, ставшими новой передовой линией культурной войны.

Когда все поймут, что военные нападения осуществлялись ради коммерческих целей и суверенитета и отнюдь не были борьбой цивилизации против варварства, идея универсального музея должна превратиться в оружие своего времени, новый миф XXI века. Декларация о значимости и ценности предметов, похищенных ради каучука и пальмового масла, возникла бок о бок с Декларацией об объявлении войны за нефть. Великий антрополог и исследователь мифов Клод Леви-Стросс в 2005 году предупреждал, что «Лувр не является универсальным музеем», поскольку «всего лишь объединяет в себе все то, что составляло традиции Франции и западного мира»[680]. Неудавшаяся попытка выставки 2007–2008 годов под названием «Бенинские короли и ритуалы», которая посетила Вену, Париж, Берлин и Чикаго, совершить путешествие в Нигерию показала, где находится граница и насколько четко она проведена, когда режим универсальных ценностей превращается во временну́ю географию каждой страны и эпохи, что видно на примере Блумсбери в Лондоне, берлинского «Музейного острова» или чикагского Грант-парка. На создание этой мифографии ушло немало сил: за фасадом ценностей Просвещения снова скрывалось жестокое наследие европейского империализма. Однако эти попытки не смогли помешать истории вершиться в музее, в том числе и в Африке, где момент для преобразований наступил в середине 2010-х годов, и именно его Ашиль Мбембе назвал «отрицательным моментом».