«Ведя войну против нецивилизованной нации <…>, – говорил лорд Вулзли, – прежде всего необходимо захватить то, что представляет для них наибольшую ценность, поскольку уничтожение или изъятие этого предмета быстро приведет к окончанию войны. Это затрагивает самую их суть. Если нельзя повлиять на патриотизм или честь врага, можно задеть его карман. Уничтожение посевов и вражеских запасов зерна – еще один способ ведения военных действий. Этот способ представляет для противника бо́льшую угрозу, чем отъем домашнего скота, поскольку, хотя противник согласен с тем, что победитель имеет право на трофеи, неоправданные разрушения усиливают неприязнь. То же самое касается разрушения деревень, к которому часто прибегают во время карательных экспедиций, однако оно не оказывает того же воздействия, поскольку жилища таких народов возводятся очень быстро. Самый лучший способ вразумить врага – ружье и клинок, поскольку они знакомы с этим методом ведения войны и уважают его. Однако порой обстоятельства этого не позволяют, и тогда необходимо разрушать их поселения».
«Честь», «патриотизм» и «карман». Вступление к «Маленьким войнам» Чарльза Колвелла гласило, что «регулярным войскам приходится прибегать к изъятию скота и сожжению деревень, а война порой приобретает аспекты, способные шокировать гуманиста». Во время таких операций армия должна избрать своей мишенью то, что «представляет наибольшую ценность»[438].
Как и в случае с количеством жертв среди африканцев, никто точно не знает, сколько королевских и священных реликвий было украдено, однако точно известно, что предыдущие оценки были слишком занижены (иллюстрация IIb). В 1919 году куратор музея Феликс фон Лушан первым попытался составить «систематический каталог». «Я изучил все разрозненные сообщения о бенинских ценностях в Англии и полагаю, что ни один значимый предмет не избежал включения в мой каталог», – заявил он и добавил, что «полный список бенинских реликвий, в настоящее время доступных для научного исследования, включает приблизительно 2400 предметов»[439]. Фон Лушан подчеркивал глобальный характер распространения этих ценностей – Санкт-Петербург, Базель, скандинавские музеи, Чикаго и Нью-Йорк, – но едва ли сумел внести в каталог каждый похищенный предмет. В 1982 году антрополог Филип Дарк отмечал, что «количество похищенных и вывезенных ценностей сложно подсчитать, поскольку оно не ограничивается несколькими сотнями, а насчитывает примерно 4000 или даже больше»[440]. Прежде чем мы поговорим о разграблении Бенин-Сити, я бы хотел заметить, что любые попытки создать законченный список украденного являются безнадежными, принимая во внимание масштабы потерь, характер похищенных ценностей, а также тот факт, что многие из них до сих не найдены – в этом вопросе исследовательница Кэтрин Гунш с ее инновационными усилиями по идентификации существующих бенинских барельефов[441] и я полностью сходимся во мнении[442]. Нам необходим другой подход, приспособленный для работы с неопределенными количествами и формами, которые появляются после каждого повторного открытия, по мере того как мы начинаем исследовать, фильтровать и документировать давно забытые запасы похищенных музейных сокровищ.
Сегодня необходимо признать, что общее количество похищенных ценностей вполне может составлять 10 000 бронзовых реликвий, а также реликвий из слоновой кости и других предметов, а все попытки определить конечную цифру являются тщетными, поскольку множество объектов хранится в частных и семейных коллекциях. Их количество невозможно определить уже на начальном этапе, и по мере продолжения поисков растет внутренняя неустойчивость количественного измерения. Как и в другом археологическом процессе, было бы ошибкой пытаться определить количество этих украденных предметов до проведения тщательного исследования. С учетом разрушительного воздействия британцев на бенинскую культуру, вместо того чтобы пытаться определить точное количество предметов, нам следует прибегнуть к обратному отсчету: такой метод я называю некрографией, поскольку, по мере продолжения исследований, он помогает приподнимать каждый пласт событий в обратном направлении для соотнесения обстоятельств с предметами, чья история уже определена, обмениваться данными и сравнивать их, чтобы стратиграфию коллекций можно было прочесть целиком, подобно указателям потерь. Этот обратный отсчет, как и все археологические раскопки, вовсе не является попыткой обратить процесс вспять или, наоборот, двигаться дальше, он лишь помогает точно проследить развитие событий и привлечь к ним внимание. Попытки западных музейных сотрудников заранее конкретизировать все, что было утрачено, то есть произвести реконструкцию с целью повернуть процесс назад вместо того, чтобы провести исследования, не просто являются ошибочными: они направляют по ложному пути всю работу западного куратора, если только он не действует в сугубо личных интересах. Эти попытки лишь углубляют процесс разрушения. Давайте внесем ясность в этот вопрос: попадание украденных ценностей в руки западных музейных кураторов, их демонстрация в музеях и сокрытие в частных коллекциях являются не историко-искусствоведческим эпизодом «принятия», а вневременным процессом бесчеловечного насилия, которое повторяется каждый день, когда музеи антропологии, подобные Музею Питт-Риверса, открывают свои двери.
«Хотя некоторые предметы попадали к нам и прежде, военные трофеи [Kriegsbeute], похищенные после завоевания Бенина 18 февраля 1897 года, стали самым большим сюрпризом, когда-либо полученным этнологией».
До весны 1897 года предметы искусства королевского двора и бенинская материальная культура были практически неизвестны европейцам. Некоторые путешественники оставили нам очерки, в том числе и Ричард Бёртон, посетивший Бенин в 1862 году[444], и торговец Сирил Панч, который был в Бенине в 1889 году[445] и оставил неопубликованный дневник, а также сделал несколько фотографий во время своего визита в 1891 году. Было получено несколько подарков от бенинских правителей, включая два слоновьих бивня, подаренных Сирилу Панчу в 1889 году, бронзовую фигуру всадника, которую оба Бенина подарил Джону Суэйнсону после заключения договора 1892 года[446], а также еще один слоновый бивень: его преподнесли Голуэю, и он сделал на нем надпись «Подарен капитану Г. Л. Голуэю королем Оверами, Бенин-Сити, 1892». Тогда Голуэй написал, что это затронуло вопрос о противопоставлении частной и государственной собственности, который обрел значимость в 1897 году: «Когда я показал бивень своему начальнику, сэру Клоду МакДональду, он сообщил мне, что бивень является собственностью правительства. Я заверил его, что больше не стану этого делать, и он позволил мне оставить бивень себе»[447].
В отличие от той эпохи, в наши дни королевство Бенин известно своими художественными традициями, особенно при работе с медью, которая является старейшей из всех дошедших до наших дней традиций Африканского континента: она возникла еще в доколониальные времена расцвета города, до появления португальцев. Во время военного нападения тысячи медных изделий, резных слоновьих бивней, коралловых ожерелий и других атрибутов королевской, религиозной и политической власти были похищены матросами и солдатами армии протектората. По воспоминаниям свидетелей, в последнем нападении на Бенин-Сити принимали участие около 300 белых людей[448] и, возможно, еще около 50 белых проникли в город с целью грабежа в последующие недели и месяцы, включая торговцев, солдат и чиновников протектората, которые также участвовали в грабежах.
В этой книге мне не под силу описать все разнообразие и масштабы бенинского придворного искусства и материальной культуры[449], однако в общих чертах сделать это необходимо. Лучше всего известны прямоугольные латунные барельефы (иллюстрации III и IV). Более тысячи таких барельефов веками украшали колонны королевского дворца из твердой древесины: в них нашла отражение церемониальная и политическая история древнего африканского королевства Бенин. На барельефах изображались оба со своими слугами, португальские торговцы с палками, мечами и пиками, с медными металлическими кольцами, гонцы с крестообразными подвесками и шрамами в виде «кошачьих усов» на каждой медной щеке, сражающиеся воины, придворные чиновники с трещотками и мухобойками в виде конского хвоста. На этих барельефах охотники в шлемах стоят рядом с антилопами и леопардами в намордниках, акробаты с трещотками и колокольчиками прыгают с древесных веревок, а орланы следят за ними с высоты; бородатый жрец в короткой юбке с тремя перьями в волосах и браслетом из раковин каури бьет в гонг; охотник аккуратно прицеливается из лука и направляет стрелу в птицу в ветвях дерева, которое раскинулось прямо над ним. Это иконография, в которой петушки могут предсказывать будущее, потому что их крик предрекает удачу или неудачу, это независимое искусство, которое документирует события посредством образов и сказаний в бесписьменном обществе, память и пророчества, запечатленные в материальной форме[450]. Увидев эти барельефы, Ормонд Мэддок Далтон из Британского музея назвал их «ценной рукописью», «новым “Африканским кодексом”», написанным не на хрупком папирусе, а на слоновой кости и прочной меди[451].
На языке эдо глагол sa-e-y-ama означает «помнить», но дословно он переводится как «отливать бронзовый орнамент», потому что процесс литья представляет собой форму воспоминания[452].
Широко известны медные мемориальные головы – некоторым из них более 500 лет (иллюстрация V). Они устанавливались в святилищах (иллюстрации VIa и VIb) как физическое олицетворение постоянного присутствия королевских предков – королей и королев-матерей в богатых коралловых коронах и туго стянутых ожерельях из переплетенных нитей коралловых бус, которые доходили до нижней губы, а одна бусина свисала посередине лба. С начала XVIII века (иллюстрация VII) были созданы десятки резных слоновьих бивней, которые устанавливали в эти полые головы: каждый бивень являлся уникальной исторической летописью суверенной власти, политики и культуры. Вполне возможно, что бивни заменили барельефы в качестве способа документации и увековечения придворной истории[453]. На некоторых бивнях имелись изысканные резные изображения королевских особ, жрецов, придворных, воинов, европейцев, леопардов, змей, ильных рыб (сомов, дышащих воздухом), священных реликвий и тому подобного. Головы и слоновые бивни располагались в 35 королевских фамильных святилищах: по одному на каждого представителя непрерывной династии оба, начавшейся с Эвуаре I, который правил с 1440 года н. э., более чем за четыре с половиной века до нападения на Бенин-Сити в 1897 году. Прежде боковую сторону башни украшала огромная медная змея, спускавшаяся с неба.
Посетив Бенин в декабре 1889 года, Сирил Панч писал о медных головах с бивнями внутри, установленных на алтарях вождей и королей (иллюстрация VIb)[454]: «Там было восемь, девять или десять бронзовых литых голов, каждая из которых поддерживала слоновий бивень высотой около десяти футов, покрытый резными выпуклыми изображениями людей, лошадей, крокодилов и т. д. Между бивнями располагались квадратные медные колокольчики и железные отливки с детальными и, на мой взгляд, искусными изображениями всадников верхом на лошадях, воинов в доспехах и других предметов. Посередине стояла самая большая голова, окруженная резными бивнями, словно скипетрами, и в ней лежал обрубок дерева, который начинал громыхать, когда по полу ударяли палкой – этот грохот, как сказал нам в тот вечер король, должен призывать духов»[455].
В святилищах также были найдены десятки медных «табличек» с изображениями монархов и королев-матерей со слугами (иллюстрация VIII), деревянный посох-трещотка, четырехгранные медные колокольчики в форме пирамиды и «двойные колокольчики» из слоновой кости (иллюстрация IX), медные алтарные кольца, доисторические каменные топоры или «белемниты» и множество медных фигурок воинов, всадников в кольчугах, барабанщиков, ремесленников, придворных чиновников, священных посыльных и трубачей (иллюстрация X). Были там и медные фигурки молодого петушка, леопарда (иллюстрации XIa и XIb), медные головы лошадей с закрытыми ртами и раскрытые пасти змей, литой медный череп леопарда, медный ящик в форме дворца, медные игральные доски, резные деревянные головы в фамильных святилищах вождей, а также терракотовые головы, созданные в память о королевских мастерах по меди.
Еще были найдены сотни медных, бронзовых, железных, деревянных, кокосовых и коралловых украшений с изысканными рисунками, которые надевались во время дворцовых церемоний: нагрудные и набедренные маски слонов, людей, баранов и крокодилов (иллюстрация XII), в том числе знаменитые маски королевы-матери из слоновой кости, из которых нам известны шесть образцов, браслеты, кольца, шпильки для волос. Ожерелья сделаны из коралла, агата, яшмы и стеклянных бусин. Еще были найдены цепи с амулетами, поясные подвески из нитей, вышитые гобелены, ритуальные костюмы из чешуек панголина, вышитые бусинами рубашки и передники, шляпы из раковин каури, шлемы из крокодиловой кожи, изображения людей с железными гвоздями вместо глаз, вбитыми в плоскую бронзовую поверхность.
Были там и церемониальные жезлы из слоновой кости, железа, дерева и меди, обшитые бусинами мухобойки, используемые во время ритуалов, предметы для целительства и гаданий, церемониальные мечи и топоры, которые вешали на дворцовых стенах, ручные трещотки, поперечные рожки из слоновой кости, барабаны, гонги и языки колоколов (иллюстрация XIV).
Нашли также церемониальные фляги, чаши, миски, лохани, ведра и акваманилы (кувшины в форме животных). Маленькие деревянные «алтари руки», посвященные личным достижениям. Ложки из слоновой кости, шкатулки и солонки. Медные веера. Зеркало в деревянной раме. Медные кольца. Медные ключи и замки. Дверные засовы из слоновой кости. Резную деревянную дверь. Пороховницы, копии шлемов в европейском стиле, медные шлемы-маски, кожаные туники, бронзовую пушку, арбалеты, стрелы, флаг. Древнее европейское стрелковое оружие, хранившееся веками, резные деревянные весла вождей джекри. Резные деревянные церемониальные сундуки и табуреты, медные королевские табуреты, королевские стулья и подлокотники, подголовники, коралловые шляпы и церемониальные костюмы, медную королевскую державу, медное распятие, расшитую бусинами корону.
20 февраля в своем дневнике капитан Герберт Уокер писал, как собирали награбленное:
«Все ценные предметы, найденные в королевском дворце и соседних строениях, были свалены в доме собраний, в котором разместились госпиталь и штаб-квартира. Было найдено большое количество медных предметов и резных бивней. Два бивня и двух леопардов из слоновой кости отложили для королевы. Адмирал и его солдаты были заняты “сохранением” оставшихся ценностей, поэтому младшим чинам вряд ли что достанется, даже если у нас будут носильщики. Весь лагерь завален добычей, в основном тканями, бусами и тому подобным, а носильщики облачены в самые необыкновенные одеяния. Они напустили на себя грозный и воинственный вид и празднуют событие боевыми танцами, перечисляя свои доблестные подвиги»[456].
Месяц спустя, в день отъезда из города, Уокер написал: «Завтра выезжаю в Гвато и направляюсь в Англию. Занят упаковкой трофеев!»[457].
Существует ошибочное представление о том, что разграбление Бенин-Сити являлось последовательным процессом сбора и сохранения ценностей, что вводит в заблуждение всех участников дискуссий о культурной реституции. На самом деле это далеко от истины, потому что этот акт вандализма и разрушения культурных ценностей не имел никакой логики и не преследовал цели спасти имущество или культурное наследие человечества. Из небольшого количества предметов, что были проданы чиновниками протектората, неясно, перешли ли доходы государству или обогатили военных и гражданских лиц. К примеру, Ник Томас повторяет утверждение о том, что «бенинские бронзы были проданы на аукционе для покрытия расходов миссии»[458]. А теперь давайте обратимся к свидетельствам.
Ближе к истине утверждение Филипа Дарка о том, что «часть трофеев была продана министерством иностранных дел»[459]. Однако еще более правдивым является откровенное признание сотрудника Британского музея Билла Фэгга, который сообщил, что военные забрали трофеи себе, хотя и он использует более мягкое высказывание – «для покрытия расходов на пенсии для семей убитых и раненых»: «Адмирал Роусон передал по телеграфу лордам-уполномоченным Адмиралтейства сообщения о бронзовых барельефах, датируемых периодом между 900 и 1000 годами, и они стали официальными трофеями экспедиции, которые продали для покрытия расходов на пенсии для семей убитых и раненых. Об оставшихся изделиях из бронзы, слоновой кости, резного дерева и железа не сообщили и распределили их между военными. Это были неофициальные трофеи, которые являлись военной традицией XIX века, каким бы неблаговидным поступком нам это теперь не казалось»[460].
Утверждение о выплате пенсий «семьям убитых и раненых» на полученные от продажи ценностей деньги, по словам археолога Стаффана Лундена, является выдумкой Фэгга, к которой его принудило давление со стороны движения в поддержку реституции, набиравшего силу в 1980-х годах[461]. В феврале 1898 года Чарльз Геркулес Рид, смотритель отдела британских и средневековых древностей и этнографии Британского музея, предположил, что ценности «будут проданы для обогащения протектората»[462]. Но что это значит и насколько точным было такое заявление? Чтобы понять суть этого события, нам необходимо прежде всего определить, что именно было похищено. Все эти предметы можно разделить на три основные категории: слоновая кость без резьбы, медные барельефы и остальные медные, резные костяные и другие художественные королевские и священные ценности материальной культуры.
Во-первых, большие запасы слоновых бивней без резьбы нигде не задокументированы, однако они давно интересовали власти протектората, и вполне вероятно, что слоновая кость стала для них источником дохода. Гости, приезжавшие в Бенин-Сити в предыдущие годы, отмечали большое количество слоновой кости, «приблизительно сотни бивней весом от 60 до 70 фунтов»[463]. В 1892 году Голуэй пожаловался, что «слоновую кость редко продают, поскольку она является предметом, который жители Бенина используют исключительно для покупки рабов в Собо и соседних странах, так как полагают, что таким образом они приобретут бо́льшую ценность, и жители Собо очень ценят слоновую кость. Кроме того, король Бенина забирает себе половину слоновой кости, добытой в его владениях: когда убивают слона, один бивень обязательно отдают королю. Король хранит огромное количество слоновой кости и, кажется, очень неохотно с ней расстается даже ради продажи»[464].
Как нам уже известно, в телеграмме с планом экспедиции, отправленной 17 ноября 1896 года в министерство иностранных дел, Филлипс предположил, что «в королевском дворце может оказаться достаточное количество слоновой кости для возмещения расходов по свержению короля»[465]. Продажа значительного количества запасов слоновой кости определенно состоялась, и Филип Игбафе указывает, что к середине марта 1897 года[466] протекторат получил 800 фунтов стерлингов. Имеются косвенные доказательства того, что в этом были замешаны торговцы слоновой костью из Гамбурга, в том числе Макс и Карл Вестендарпы, владельцы компании Генриха Адольфа Мейера по торговле изделиями из слоновой кости: именно они в 1903 году доставили резной слоновий бивень из Бенина в коллекцию Музея имени Линдена в Штутгарте. Ральф Мур позднее вспоминал, что «около 1200 или 1500 фунтов стерлингов было получено на местном рынке и зачислено на счета фондов протектората»[467]. Пока не обнаружено формального отчета об этих доходах, и если такая сумма действительно была получена, то, принимая во внимание относительно низкую стоимость художественных ценностей Бенина в то время, источником доходов должна была стать именно слоновая кость и, возможно, другое сырье, найденное среди королевских ценностей, например ценные металлы или коралл. Теперь невозможно определить количество золота, которое после нападения на Кумаси в 1896 году было частично переплавлено и продано на вес, и точно так же никто не знает, сколько бильярдных шаров, гребней или фортепианных клавиш было изготовлено из слоновой кости Бенин-Сити.
И во-вторых, как можно узнать судьбу более тысячи медных барельефов? 304 таких барельефа и другие предметы были переправлены в Лондон Ральфом Муром, главным инспектором Протектората побережья Нигера, и прибыли туда в июле 1897 года. К сентябрю его коллекция, которую Рид оптимистично назвал «серией»[468], а не собранием разрозненных награбленных трофеев, была временно предоставлена Британскому музею и выставлена в Ассирийском салоне[469]. Большой центральный стеллаж африканского отдела Этнографической галереи был также занят резными бивнями и бронзовыми предметами[470]. В 1899 году африканский отдел был «полностью перестроен», и «крупную коллекцию бенинских бронзовых барельефов перенесли с ассирийского цокольного этажа в центр африканского отдела»[471].
Из 300 барельефов, временно переданных Британскому музею, около 200 были взяты на хранение, а примерно 104 барельефа вернулись в министерство иностранных дел и, согласно перечню под названием «Судьба бенинских бронзовых барельефов», подготовленному Чарльзом Геркулесом Ридом, были либо куплены различными торговцами, коллекционерами и музеями, включая Музей Питт-Риверса, Еву Каттер, Музей Хорнимана и музей Дрездена, либо произвольно раздавались Ральфом Муром в качестве подарков чиновникам, политикам и королевским особам – естественно, часть этих предметов Мур оставил себе[472]. Летом 1898 года еще 11 барельефов прибыли в министерство иностранных дел, Британский музей забрал три из них, а судьба восьми оставшихся нам неизвестна. Как и все бенинские трофеи, эти барельефы продавали поштучно и неофициально, и большая их часть была приобретена частными лицами в целях извлечения выгоды.
Что же можно сказать об истории происхождения примерно 700 оставшихся барельефов? Они были похищены различными способами: некоторые увезли в Бремен и Берлин немецкие торговцы, другие были проданы чиновниками протектората в Лагосе и Британии, многие были привезены в Британию чиновниками, колониальными администраторами и торговцами. В некоторых докладах упоминается коллекция барельефов, закопанная в землю для сохранения или по какой-то иной причине, после февраля 1897 года, когда дворец еще существовал. К примеру, Ричард Деннетт в 1906 году писал: «Я никогда не видел дворец и потому не могу описать его, но, блуждая среди развалин, обнаружил в земле ямы глубиной около 15 футов <…>. Люди по-прежнему копаются среди руин в поисках бронзовых предметов, которые так ценили оба и его последователи»[473].
В своей книге «Бенинские барельефы: королевский памятник XVI века» (The Benin Plaques: A 16th Century Imperial Monument) Кэтрин Висоцки Гунш (2018) приводит список из 868 барельефов, которые находятся в 95 действующих коллекциях: 330 – в Германии, 223 – в Великобритании, 120 – в США, 78 – в Нигерии, а остальные в Австрии, России, Швеции, Нидерландах, Бельгии, Швейцарии и Канаде, что кратко изложено мною в Приложении I в конце книги. И тут перед нами встает проблема создания исчерпывающего списка, поскольку 54 барельефа классифицируются как «фрагменты», а не как целые доски. Некоторые рисунки занимали сразу два барельефа, и теперь обе части находятся в разных местах, как, например, рельефное изображение головы и торса португальца с двумя ильными рыбами и изображение его левой руки на рукояти меча выставлены в Британском музее[474], а все, что находилось ниже пояса, то есть ноги, клинок и две крокодильи головы, демонстрируется в 900 милях от Британии, во Всемирном музее Вены[475]. Количество предметов в справочнике Гунш[476] составляет именно 868 единиц, а не 854, как указывают они сами, поскольку 18 из них были выставлены в музее, который больше не существует, то есть во «втором Музее Питт-Риверса», о котором пойдет речь далее.
В-третьих, эта стихийная история принимает еще более экстремальную форму, когда дело касается самой большой категории трофеев: иных предметов, помимо медных барельефов, то есть предметов из меди, слоновой кости, дерева, коралла и других художественных ценностей материальной культуры. В данном случае мы становимся свидетелями беспорядка и едва заметного презрения к королевским и священным реликвиям, что проявлялось в процессе распределения трофеев. Как написал в 1935 году Джеймс Джонсон Суини в своем вступлении к каталогу Музея современного искусства «Африканское негритянское искусство», процесс в основном заключался в «продаже имущества старых солдат, принимавших участие в карательных экспедициях против туземцев (в особенности в Англии, где африканские войска собрали огромный урожай бенинских бронзовых предметов)»[477].
Через полгода после разграбления Бенин-Сити бенинские трофеи уже выставлялись в Лондоне. В июне-июле 1897 года в Королевском колониальном институте были представлены бенинские коллекции Джорджа Уильяма Невилла[478]. Лорды – уполномоченные Адмиралтейства и капитан Чарльз Кэмпбелл в августе 1897 года выставляли в Королевском объединенном институте оборонных исследований «бенинские безделушки», в том числе медные барельефы, статуи и головы, «идолов из слоновой кости, медные и деревянные чаши, кинжал» и множество других предметов[479]. В октябре 1897 года капитан Генри Голуэй демонстрировал в Королевском географическом обществе несколько «самых интересных и ценных предметов»[480].
Похищенные бенинские ценности почти сразу были выставлены в Музее Хорнимана в лондонском районе Форест-Хилл[481], в Ливерпуле[482], музеях Питт-Риверса в Фарнеме и Оксфорде (см. главу 13) и, естественно, в Британском музее. В июне 1898 года сообщалось, что на постоялом дворе «Эдинбургский замок» на Морнингтон-Кресент, которым владел Т. Дж. Миддлбрук, была выставлена бенинская голова[483]. Церемониальный наряд из плетеного стекла, закрывавший все тело и голову, был, по слухам, куплен Гарри Лайлом у двух рабов, которые сбежали из Бенин-Сити до разграбления: этот наряд, который якобы «носили палачи», доставили в лондонский офис Daily Mail, где сотрудники тотчас же предприняли попытки в него облачиться[484]. В августе 1898 года бенинские бронзы демонстрировались на выставке произведений искусства из железа, проходившей в Королевском аквариуме и Зимнем саду напротив Вестминстерского аббатства (здание снесено в 1903 году, и теперь на его месте находится Центральный зал методистов). Один посетитель отметил, что «уникальные бронзы из Бенина, серию которых посчастливилось приобрести нашей стране» были выставлены «полковником Тальботом» (возможно, имеется в виду Перси Амори Тальбот)[485].
Бенинские трофеи демонстрировались и во многих других местах. В 1919 году фон Лушан предпринял первую попытку создания систематического каталога всех бенинских коллекций: он предположил, что они представлены 2400 предметами, включая барельефы. Уильям Фэгг считал, что в 1950-е годы насчитывалось «несколько тысяч предметов культа», похищенных во время войны[486]. О крайне важных усилиях по установлению истории этих разрозненных объектов говорится в последнем исследовании: пионером здесь является Фелисити Боденштайн из Сорбонны[487]. Самое главное для нас – понять роль чиновников и администраторов, а также торговцев и аукционистов в этом процессе. Фон Лушан составил список самых значительных аукционных домов и торговцев, которые сыграли важную роль в первые два десятилетия продажи бенинских трофеев: Christie’s, Manson and Woods, Ева Каттер, Fenton & Sons, Уильям Оклфорд Олдман, Г. Э. Роджерс и Дж. Ч. Стивенс[488]. Торговец Уильям Даунинг Вебстер из Байсестера в окрестностях Оксфорда сыграл ключевую роль в продаже трофеев вернувшихся на родину чиновников[489]: около 562 бенинских ценностей были проданы одним только Вебстером между 1897-м и 1901 годами[490]. В действительности общее количество похищенных предметов, вероятно, составляло более 10 000 «реликвий» и «диковинок», привезенных в Британию офицерами и солдатами и хранившихся в частных коллекциях или проданных на открытом рынке. Разнообразие бенинских ценностей поражает. Среди всех этих предметов также было некоторое количество человеческих останков. Даже сейчас неясно, сколько именно черепов и других останков из Бенина сохранилось в музеях и частных коллекциях, хотя не менее пяти человеческих зубов попали в 1897 году в Лондон и теперь хранятся в Британском музее в мешочке для гадания, висящем на ожерелье, которое находится внутри медной маски[491].
16 марта The Standard сообщила о прибытии в Лагос Джорджа Уильяма Невилла, представителя ливерпульских торговых домов, в том числе Африканской пароходной компании, на побережье Нигера и в Лагосе в середине 1870-х годов: в 1896 году он стал деловым партнером Банка Британской Западной Африки, проведя с бенинской экспедицией шесть недель в качестве гражданского лица. С собой у Невилла было значительное количество трофеев[492]. На следующий день Чарльз Геркулес Рид написал своему директору сэру Эдварду Маунду Томпсону:
«Вчера в газете я прочел телеграмму из Лагоса, в которой сообщалось о возвращении из Бенина достопочтенного Дж. У. Невилла, а также о том, что мистер Невилл привез в Лагос образцы древней слоновой кости и бронзы и другие туземные украшения. Думаю, было бы желательно выяснить в нужных местах, возможно ли сохранить для Британского музея эти предметы и, может быть, другие похожие вещицы, которые были обнаружены нашими военными в Бенине. Что касается моего музейного отдела, то я готов найти попечителей, которые заплатят рыночную цену за эти предметы <…> Хорошо бы оповестить наших военных и людей, отправляющихся в экспедиции, подобные этой удачной экспедиции, что национальный музей готов приобрести местные “диковинки”, которые часто попадают к ним в руки»[493].
7 мая 1897 года Британский музей попытался убедить лорда Керзона, который тогда был заместителем министра иностранных дел, «сохранить для Британского музея часть “диковинок” <…>, отправленных Муром во дворец, если королева от них откажется»[494], а Рид проявил особый интерес к «двум великолепным леопардам и слоновым бивням»[495].
По мере того, как в 1898 году возросла активность Рида по сбору бенинских «реликвий», масштабные закупки ценностей немецкими музеями отмечал его коллега Далтон[496]. Вскоре после разграбления города фон Лушан отправил телеграмму в немецкое консульство в Лагосе с просьбой о приобретении бронзовых изделий и других трофеев, «невзирая на их стоимость»[497], что закончилось покупкой 263 предметов[498]. Во время своих визитов в Гамбург, Берлин, Дрезден и Лейпциг в июле 1899 года Далтон отмечал, что один лишь Берлинский этнологический музей благодаря «щедрым подаркам, помощи консулов и финансовой поддержке из неофициальных источников» приобрел «бенинские коллекции, значительно превосходящие коллекции Британского музея», в том числе 12 резных слоновьих бивней и 30–40 бронзовых голов[499]. Как писал в мае 1899 года первый директор Музея искусств и ремесел в Гамбурге, «трофеи [Ausbeute], не попавшие в Британский музей, быстро разошлись по музеям континента. Часть попала в Германию через Гамбург, часть – в Берлин, а самые значительные предметы, включая несколько прекрасных кованых изделий, остались в Гамбурге. Для Баварского этнографического музея доктор Бюхнер приобрел несколько хороших экспонатов, в основном резные изделия»[500].
Почему же эти факты столь неубедительны? Сила, разрушившая Бенин-Сити, воздействие ультранасилия, которому подверглись город и окружающий его ландшафт, уничтожение культуры с целью замены суверенной власти на колониальное управление привели к рассеиванию и фрагментации реликвий. Однако определяющим фактором был и остается рынок. Уничтожение придворной материальной культуры стало новой и вполне закономерной фазой движущей силы корпоративно-милитарстского колониализма – разрушения ради извлечения прибыли. Некрография, то есть знание о человеческих и культурных потерях, помогает нам понять, что всякий раз, когда наши музеи распахивают двери, они вновь пересказывают историю карательной экспедиции, демонстрируют украденные трофеи, и эти потери воспроизводятся снова и снова, разрастаясь и захватывая время и пространство.
Но жестокость западных антропологических музеев, нескончаемая череда потерь и невероятное лицемерие начинаются с того, что современные кураторы этих якобы безопасных хранилищ мирового наследия не знают, что именно находится в их коллекциях. Мы понятия не имеем, что это за ценности. Мы также не знаем, где они находятся. Не можем с уверенностью сказать, как они туда попали. В основном кураторов просят не рассказывать о том, что им известно, не говоря уж о разных неизвестных фактах. Конечно, они сами этого не хотят, поскольку ситуация обусловлена сложившимися обстоятельствами, начиная с музейной инертности и заканчивая директорской осторожностью, присутствием не тех людей в попечительском совете и вмешательством плохо осведомленных властей, из-за чего в повседневной деятельности кураторов всегда не хватает времени, ресурсов и свободы выражения. Большинство кураторов хотели бы это изменить, но в Великобритании слишком много значительных «осиротевших» коллекций, у которых нет даже куратора для этой необходимой работы. Эту постыдную ситуацию необходимо переломить, и в конце книги я расскажу, какие шаги были сделаны в этом направлении.
А пока давайте попробуем выяснить, каким образом власть национального государства переоценивали в дискуссиях о разграблении Бенина, как будто похищение культурных ценностей являлось развернутой колониальной политикой, которую мы сегодня должны оправдать, и как будто все эти ценности находились в национальных музеях, подобных Британскому музею, словно единственным предметом критики может стать лишь национальное государство в отрыве от коропоративно-милитаристско-колониальной идеологии. Предыдущее поколение западных ученых использовало факт разграбления Бенина для критики роли колониального наследия в поддержке национального государства на основании того, что империализм был нацелен на «продвижение» национального единства[501].
Вместо этого я хотел бы руководствоваться девизом: «Граница для государства – то же самое, что музей для империи». Все эти действия осуществлялись не одним Уайтхоллом, а более опасными субъектами: корпоративным колониализмом, экстрактивным милитаризмом, предвестником капитализма катастроф, ультранасилием, расистским отъемом собственности и даже экспозиционными режимами, которые XX век принес не только в западноафриканскую культуру и суверенитет, но и в Европу. В 1890-х годах Западная Африка переживала фундаментальный период новой расовой науки, которую породил «капитализм грабежа», как называл его Макс Вебер – понятие, связывающее британскую работорговлю и пиратство эпохи раннего модерна с милитаристским колониализмом поздней викторианской эпохи[502]. Именно это Маркс называл «первоначальным накоплением», когда прибыль извлекалась любой ценой. Ашиль Мбембе писал: «Необходимо учитывать общепринятое различие между коммерческим колониализмом или даже колониализмом факторий и собственно переселенческим колониализмом. Естественно, в обоих случаях обогащение всех колоний могло происходить только в том случае, если оно вело к обогащению метрополии. Однако различие между ними заключается в том, что колонии поселенцев считались продолжением государства, в то время как торговые или эксплуатирующие колонии были лишь способом обогатить метрополию посредством асимметричных, неравных торговых отношений, в которых практически отсутствовали инвестиции в местную экономику»[503].
На сегодняшний день западные музеи распространили идею культурной реституции лишь на территории переселенческого колониализма, установив связи и отношения с «исходными сообществами» коренных народов Северной Америки, Австралии и Тихоокеанского региона. Опасность для Африки представляет индигенизация колониальных ценностей на основе североамериканской модели. Но как же понять, что означает культурная реституция в существующих обстоятельствах экстрактивного колониализма в Западной Африке? Первый шаг заключается в осмыслении не «истории жизни», а истории потери, в хирургическом рассечении музея и выявлении скрытой внутри опухоли. И именно тогда приходит время для некрографии.