У ворот кладбища с громадной деревянной чашкой на коленях сидит нищий. Нет человека, который бы, проходя мимо него, не бросил ему монеты в эту чашку. Ни один хромой, ни один слепой не получает столько. Он выше всякой конкуренции!

Чем же замечателен этот нищий? Что заставляет каждого невольно не отказать ему в подаче милостыни, которой, кстати сказать, он словами не просит, так как сидит молча и лишь изредка шепчет молитвы или кивает головой в знак благодарности бросившему ему монету. Его голова кажется громадной. Это целая копна волос. Расходящиеся от макушки в разные стороны мелкие пряди переплетаются между собой и затем сливаются в одну длинную, доходящую до земли толстую косу-колтун, от которой распространяется запах ладана.

Колтун этот невольно привлекает внимание каждого прохожего. Но не колтун причина щедрой ему подачки. Из любопытства всякий взглянет на колтун, но долго не останавливает на нем своего внимания – становится противно. Колтун является только приманкой.

Взгляд же каждого приковывается к лицу нищего. Большое, строгое, с тонкими чертами, худое, как бы точеное лицо и крупные глаза с каким-то особенным внутренним взглядом производят громадное впечатление. Это не тот взгляд, который проникает вам в душу и от которого становится жутко. Нет, это тот взгляд, в который вам самим хочется проникнуть, как в источник чистой воды. Вам кажется, глядя на эти глаза, что вы и сами получите утешение и сможете помочь и хозяину этих глаз. Но чем дольше вы на них смотрите, тем больше вы убеждаетесь в их глубине; вы чувствуете, что вы там ничего не найдете и не прочтете и что хотя глаза и смотрят на вас, но они не заняты вами и видят что-то дальше вас где-то там в пространстве…

Эти глаза, это лицо и вообще вся голова так и просятся на картину!

У него, задержанного за прошение милостыни, паспорта не оказалось, и личности его никто установить не мог. При осмотре его у него найдено было наличными деньгами тысяча семьсот рублей. На вокзале оказались сданными на хранение семь сундуков с разным платьем и вещами.

Долго не говорил нищий, кто он такой. Объяснял, что он «божий человек», милостыни не просит, а лишь принимает ее и ходит по монастырям. Вообще был молчалив и неразговорчив.

Справками скоро было установлено, что он мещанин одного города на юге России, имеет там семью и родных и известен как профессиональный нищий.

С деньгами и вещами он был отправлен по этапу на родину.

Прошел год, и поступила жалоба о том, что нищий с колтуном похитил девочку тринадцати лет. Нищий был разыскан и задержан. При нем, кроме этой девочки, оказались еще две в возрасте пятнадцати лет и девица двадцати двух лет. Все они заявили, что последовали за ним добровольно, с единственной целью побывать вместе с ним в некоторых монастырях, в которые он обещал их довести.

Из имущества при нем на этот раз было три сундука вещей и наличными деньгами около девятисот рублей.

Он объяснил, что прежние деньги и имущество им оставлены дома и что оказавшиеся при нем собраны вновь, но до какой цифры доходило его состояние, не пожелал объяснить.

Как беспаспортный, он опять был выслан на родину.

При описании этого профессионала невольно вспоминаются промелькнувшие перед глазами два типа, не принадлежавшие в действительности к бродягам или нищим, но по внешности производившие впечатление и нищих, и бродяг.

С селедкой в грязных руках, в истоптанных, на босу ногу туфлях, в каком-то потерявшем свой первоначальный цвет и испещренном заплатами не то летнем пальто, не то халате, быстро семенит по улице зимой маленький старичок. Привлеченные распространяющимся от него каким-то специфическим запахом, собаки на него лают, мальчишки бросают в него комьями снега. При общем смехе лавочников и дворников он скрывается в ворота каменного дома, собственного дома. Да, это собственник, и собственник не одного, а трех каменных домов, стоимость которых доходила до пятисот тысяч! Это неумиравший Плюшкин.

Он старый холостяк. Все квартиры в домах сдает жильцам, а сам помещается на заднем дворе, в четвертом этаже, в двух каморках, заваленных хламом. По расписанию тратит на себя ежедневно двадцать копеек. Если случайно придется потратить лишних несколько копеек, сэкономит на следующий день. Под халатом у него никогда не моющееся из грубого холста белье. На груди холщовый мешок, в котором всегда не менее тысячи рублей. Получить с него копейку стоит неимоверных трудов. Без особенных понуждений со стороны полиции ни ремонта по домам, ни выдачи служащим жалованья никогда не производил. Он был так нечистоплотен, что однажды местный пристав, прежде чем разговаривать с ним, дал ему двадцать копеек и заставил его сходить в баню.

– Я человек скромный, – говорил он. – Зачем мне лишние деньги тратить. Копить деньги люблю. Я не нищий и никогда не прошу, но, если кто на улице примет меня за нищего и подаст копеечку, не отказываюсь, принимаю. Обижают только меня, смеются надо мной. Дворники, мои же дворники, и те не признают меня за хозяина. На днях младший дворник принес дрова. Я в это время считал денежки для развлечения. Сейчас же я захлопнул ящик комода. «Покажи-ка деньги», – говорит. – «Тебе какое дело», – отвечаю. – «Молчи, убью!» – оттолкнул меня в угол, выдвинул ящик, посмотрел на деньги, приподнял мешочек с золотом и опять положил на место. Правду сказать, не взял он ничего, а только выругался: «Скаред, – говорит, – проклятый!» Боюсь я всех, убить могут.

Вскоре после этого происшествия он простудился, получил воспаление легких и умер.

Другой тип не менее интересен.

Идет по улице в рваной одежде человек и обращается к прохожим с просьбой дать ему какую-нибудь работу. Имущества у него нет никакого. Ночует по ночлежным домам. Все, что ни заработает, проест и пропьет, не заботясь о завтрашнем дне. Под ноги попадается ему какой-то газетный сверток, он поднимает его, разворачивает и находит в нем несколько выигрышных билетов. Человек он грамотный, знает, что это деньги, догадывается, что кто-нибудь их потерял, и представляет их в стол находок при сыскной полиции. Там имеется уже заявление одной богатой купчихи о потере этих билетов. Ему объясняют, что он по закону имеет право на получение третьей части.

– Куда мне столько денег! – говорит он. – Мне достаточно пяти рублей.

Купчиха дала ему сто двадцать пять рублей. Взял он деньги, повертел в руках и обратился к чиновнику с просьбой взять их на сохранение.

– Мне достаточно теперь три рубля на пропой. Остальные украдут у меня в ночлежном доме. Через неделю приду и еще три рубля возьму.

Чиновник принял в нем участие, купил ему сапоги и приличное платье.

Через неделю он явился снова совершеннейшим оборванцем и босой.

– Где же твое платье?

– Пьяного обобрали.

Опять ему куплено было платье и сапоги и выдан рубль на похмелье.

Прошло недели две, и о нем ничего не было слышно. Вдруг неожиданно встречает его чиновник на улице чуть не голого.

– Где же ты пропадаешь?

– Да что! Спился совсем. Несчастье мое эти деньги. Лучше бы я взял тогда только пять рублей. Пропьянствовал бы тогда дня два и опять работал бы. Не надо мне больше ваших денег. Не трудовые они!

Рассердился чиновник, надоело ему с ним возиться, и он сразу отдал ему все его деньги.

– Ну теперь, если сегодня же у меня их не украдут, я окончательно пропал! – заявил пропойца и, небрежно сунув деньги в дырявый карман, направился прямо в трактир.

Сердобольная русская душа при встречах на улице с каждым из описанных трех типов тотчас же доставала монету из кармана для подачи бедному нищему. Между тем ни один из них не нуждался в помощи денежной. Один – профессионал, другой – богач, третий – пропойца!

Как не вспомнить при этом указ Петра I, которым предписывалось нищих отправлять – здоровых на работы, больных в богадельни, а лиц, дающих нищим деньги, подвергать штрафу.