Доставлен был по этапу в Кронштадт задержанный за бесписьменность[6] в одном из южных городов России человек лет сорока, который назвался кронштадтским мещанином. При расспросах в полиции он заявил, что в Кронштадте он никогда не был, назвался кронштадтским мещанином только потому, что хотелось побывать в этом городе и посмотреть, действительно ли он изображает собой точку, как отзываются о нем моряки, и что он бродяга, забывший свою фамилию.
Судебному следователю, добивавшемуся открыть его звание и предъявлявшему к нему требование назвать свою фамилию, он ответил, что фамилий у него много.
– Если для вас, господин судебный следователь, безразлично, – говорил он, – пусть буду по вашему выбору Иванов, Петров, Сидоров и так далее. Если вы сердитесь, назовите Тигровым, Львовым, Пантеровым, Гиеновым. Презираете меня – тогда я Насекомов, Блохов, Клопов. Вы про́сите сказать откровенно, по душе. Извольте. Я Несчастливцев, хотя в тюрьме прозвали Весельчаком.
Весельчаком называли его арестанты потому, что он с утра до поздней ночи балагурил, давал всем названия и постоянно пел песни.
Узнав, что он грамотный, арестанты стали просить его писать письма. Он с удовольствием согласился и начал строчить, но письма его многим не понравились. Он писал не то, что ему диктовали, а из своей головы и в юмористическом направлении. Молодые же арестанты приходили в восхищение от его слога и просили писать им позабористей.
По просьбе молодого парня, бывшего маркера, он написал его возлюбленной следующее:
«Дорогая моя! Желаю, чтобы письмо мое не скиксовало и с треском влетело бы в твою душу, как шар в лузу. Намерение мое не фукс, а крепко, как вновь натянутое сукно на биллиарде. Ты удачно срезала мое сердце, приперла к бортам все мои чувства и стушевала все мои мысли. Во сне и наяву ты стоишь передо мною, как пятнадцатый шар над лузою, а я метаюсь из угла в угол, как шар между бортами. От скуки, что не вижу тебя, мое лицо похоже на желтый шар, а сам, как кий без наклейки, никуда не гожусь. Весь мир опостылел, как пять очков на себя. Даю вперед обещание, что супружество наше пойдет тихим накатцем без споров и клопштосов. Можешь надеяться, как на аспидную доску. Не отбивай моей надежды и не делай оттяжки моему сердцу, так как отказ поразит мои чувства с карамболями. Целую тебя столько раз, сколько очков в пирамидке».
Двум арестантам, обвинявшимся в кражах и желавшим иметь казенного защитника, было написано прошение в совет присяжных поверенных такого содержания:
«Мы двое из тех, которые признаны сочленами пресловутой шайки, имевшей свое начало со времени Муромских лесов и Атамана Бури. С карательно-педагогическою целью мы оторваны от семьи, так сказать, для страдания. Поэтому с гуманной точки зрения дайте казенного защитника, потому что надо ведь оправдаться, хотя зарока не воровать на будущее время мы не даем. Впрочем, пришлите чаю и сахару. А вот и поэтическая биография наша:
Молодые мы громилы,
На суде всем дамам милы.
Если нравимся мы вам,
Приходите в гости к нам.
Друг на друга мы похожи,
У обоих милы рожи,
И гуляем мы порой,
Он с гитарой,
Я с фомой.
Всяки штуки мы устроим:
И гвоздем замок откроем,
Все до чиста оберем
И домой тотчас уйдем.
На ходу часишки купим,
На бегу шубенку слупим,
В зубы, в шею надаем
И сейчас же прочь уйдем.
Раз квартиру мы скатили
И гораздо закутили,
Не успели мы кутнуть,
Фигаря уж тут как тут,
Взяли нас да замели
И в сыскное повели.
Из сыскного в тот же час
Нас отправили уж в часть
И отправили потом
В предварительный наш дом,
Там потели мы, потели,
Уж полгода просидели.
Тут повестки нам вручили
И судить нас потащили.
Вот приводят прямо в зало,
Там судей сидит немало!
А налево прокурор
Замышляет приговор.
Председатель весь седой
И с звездою золотой.
Секретарь сбоку́ сидит
И в бумаги все глядит.
А присяжны господа,
Это люди хоть куда!
И купцы тут, и крестьяне,
И чиновные дворяне.
Это люди все деляги
И не то что мы, бродяги,
Мигом дело разберут
И в тюрьму нас упекут.
Вот защитник наш явился,
Суду низко поклонился
И кивнул нам головой.
Видим, парень деловой!
Всех свидетелей призвали,
Допросили и угнали.
Прокурор с места встает:
«Вы, присяжны господа!
Это воры хоть куда.
Много есть у них проказ,
И судились уж не раз!»
Долго нас он обвинял,
Наконец он замолчал
И, утерши лоб платком,
Сел с судьями он рядком.
Тут защитник наш встает
И такую речь ведет:
«Эх! Присяжны господа!
Хоть украли, не беда!
Разберите штуку эту:
Здесь и кражи вовсе нету,
Просто взяли и ушли.
Виноват лишь претендатель.
Как Иуда, он предатель!
Зачем плохо он кладет,
Хоть святого в грех введет.
Они чисты как вода!
И прошу вас, господа,
Греха на душу не брать
И совсем их оправдать!»
Вот присяжны удалились,
Совещаться все пустились.
И не больше – через час
Оправдали они нас,
Бирки на руки вручили
И на волю отпустили.
С большой радости, конечно,
Закутили мы поспешно.
Мы приходим в ресторан,
Ванька бух опять в карман!
Карасей пару срубили —
Еще пуще закутили.
«Эй, буфетчик, старина,
Дай бутылку нам вина!»
И с закускою поднос
Половой на стол принес.
Уж мы пили! Уж мы ели!
Через час опять сгорели.
По некоторым данным явилось предположение, что весельчак судился в Петербурге и был сослан по приговору суда в Сибирь. Поэтому для антропометрического измерения и для предъявления его некоторым лицам было сделано распоряжение о переводе его в Петербург.
Вместе с другими арестантами он препровожден был в пересыльную тюрьму. Перед отправлением он спел заунывную арестантскую песню:
Пробили уже полночь глухую
Часы на тюремном дворе,
Но я все не сплю и горюю
В своей одиночной тюрьме.
Лягу ли спать, мне не спится,
Праздная дума шумит в голове;
Сесть ли хочу, не сидится,
Весь я горю как в огне.
Вспомнил сторонку родную
(Время былое прошло),
Милых детей и любовь молодую,
Сердце так бьется, дрожит и слеза!
Мрачно посмотрим в окошко на волю —
В окошке решетка крепка и толста.
И будем тянуть свою горькую долю.
Зачем у решетки стена высока?!
А там за стеною, на Божьем просторе,
Пташки порхают и песни поют,
Дети играют, не зная о горе,
И красное солнце блестит!
– Теперь, братцы, прощайте! Больше не увидимся. Дорогой с кем-нибудь поменяюсь и айда! – заявил он.
Из пересыльной тюрьмы одни арестанты, подследственные, переводятся в дом предварительного заключения, другие, приговоренные, отсылаются в исправительные арестантские отделения и на каторгу, третьи – высылаются на родину этапным порядком. Народа много всякого.
Доставленный под именем бродяги весельчака арестант на допросе показал, что он крестьянин известного уезда и деревни, задержан был за бесписьменность и подлежал отсылке в деревню этапным порядком. По просьбе неизвестного арестанта он согласился поменяться с ним именами, и тот арестант, весельчак, под его именем и пошел вместо него в деревню.
Полетели сейчас же предписания о возвращении обратно отправленного этапным порядком неизвестного бродяги, но было уже поздно. Дорогою он бежал.
Кто такой был весельчак, так и осталось неизвестным.