При проверке иностранного паспорта, выданного испанскими властями, было замечено в нем несколько подчисток. Особенно ясны были подправки в графе о летах и о профессии, где значилось, что предъявитель паспорта – художник-миниатюрист.

Задержанный предъявитель паспорта, молодой иностранец, прекрасно говорил по-французски и по-испански.

Он был страшно возмущен арестом, горячился, бегал из угла в угол, грозил, что как испанское правительство потребует удовлетворения за неправильное его задержание, так равно и он расправится со всеми по-испански за то, что посмели усомниться в правдивости его слов.

Заявляя, что сомнение в его личности с начала до конца является сплошным недоразумением, он объяснял, что подчистки, вероятно, были сделаны в паспорте при выдаче его.

– По всей вероятности, – говорил он, – писец ошибся, а потом, заметив свою ошибку, исправил ее. Написал на память года, а потом посмотрел на меня, спросил, сколько мне лет, и исправил. То же было и с профессией. Когда узнал, что я художник-миниатюрист, подчистил и написал. Я же не обратил на это никакого внимания и не замечал до сих пор. Нужно быть чиновником, чтобы замечать и обращать внимание на такие мелочи. Я же художник!

Ему предложили нарисовать что-нибудь, если он действительно художник. Молодой человек принял театральную позу, ответил, что недоверие к его словам заставляет его завернуться в плащ молчания, и сделал соответствующий жест, как бы закутывая себя плащом.

Ежедневно являясь к начальству с заявлением, он сначала говорил высокопарным языком о том, что никак не ожидал видеть такое несправедливое отношение к иностранцам в столь великой и огромной стране, как Россия, потом фигурально изображал в лицах, как его задерживали и расспрашивали в первый раз, и, наконец, начинал острить, говоря, что это дело Пруссии, а не России видеть в каждом иностранце, говорящем по-французски, шпиона.

Месяца через два получен был из Испании ответ, что паспорт был выдан старику-торговцу, который и по настоящее время благополучно проживает в своем родном городке, и что паспорт у него несколько месяцев тому назад был похищен из кармана на железной дороге.

Узнав об этом, называвший себя испанцем сразу как-то сгорбился и съежился, заскучал, стал угрюм и неразговорчив.

На предложенный ему вопрос, не желает ли он открыть свое настоящее звание, ответил, что теперь он и сам не знает, кто он такой.

Через несколько времени он вдруг опять преобразился. Стал болтать без умолку, хохотать, писать французские стихи. Попросил разрешить ему постричься и купить зеркало.

– Мне надоело притворяться угрюмым испанцем. Это не в моей натуре. Я настоящий француз и терпеть не могу скуки. Моя жизнь – это жизнь Робинзона, только с той разницей, что я жил не на неведомом диком острове, а всегда кочевал среди цивилизованных людей из города в город, из одной страны в другую. Среди женщин я всегда пользовался особенным успехом. Я начал свои победы с четырнадцати лет, когда бежал от родителей из Франции в Испанию. Вероятно, был бы великим художником, но никогда не мог окончить как следует портрета, потому что каждая женщина, с которой я писал (писал же только женские портреты), всегда в меня влюблялась и своими поцелуями мешала моему вдохновению и искусству. Истории с ревнивыми испанцами заставили меня бежать в Италию. Там ревновали не меньше испанцев. Одним словом, побывал во всех европейских государствах и наконец приехал в холодную, хладнокровную Россию, где предполагал развернуть свой талант и расцвести. И вдруг сразу такой прием. За решетку!

Наконец он вспомнил, что у него есть родители, и написал им письмо. Сообщая, что он находится среди северных медведей, он удивлялся, как его до сих пор не сожрали.

Прося прощение за свою бурно проведенную молодость, он делал выписки из поэтов и говорил, что он окончательно одичал в заключении, не видя ни одного небесного создания – женщины.

Письмо дышало лживостью и фальшью. Беспринципный, нравственно испорченный человек ярко обрисовался сам собою.

Скоро было установлено, что он француз-дезертир, совершивший, кстати, и кражу.

Когда ему было объявлено, что он передается французским властям для отправления на родину, он сильно заскучал и стал опять угрюмым испанцем.