– Кто это там воет? Операцию кому-нибудь делают?

– Да нет! Это грек. Как только услышит, что идет кто-нибудь из начальствующих лиц, так сейчас и начнет завывать, чтобы обратить на себя внимание. Бились мы с ним, бились, никак усмирить его не можем. Да и что со стариком делать? Ему за семьдесят лет, перевели наконец в тюремную больницу, куда начальство реже ходит.

С седыми, коротко остриженными волосами, с сожженным южным солнцем характерным лицом, высокая старческая фигура при приближении к нему начальства, сложив крестообразно руки на груди, быстро бросилась на колени и стала отбивать земные поклоны.

Задержан он был на улице за прошение милостыни. Паспорта у него не было. Кроме книжки, которую он держал в руках (как оказалось – роман на немецком языке, без заглавного листа), имущества также не было никакого. Говорил только по-гречески и по-итальянски.

Прищурив плутовато бегающие глаза, старик долго и красноречиво, преимущественно на итальянском языке, старался убедить каждого, что он не грек, а турок, хотя и православный. Вся его продолжительная речь сводилась к одной просьбе выслать его немедленно в Турцию. В Грецию же он умолял ни в каком случай его не высылать, так как все греки его заклятые враги. Он рассказывал, что всю свою жизнь он прожил в Турции и в последнее время в течение многих лет безвыездно жил в Константинополе. Почувствовав приближение дряхлости, он захотел разыскать своего родного брата, который несколько лет тому назад уехал из Константинополя торговать в Москву. Не получая никакого ответа на свои письма и не имея о нем никаких сведений, он решился лично разыскать его в России. Не успел он в Одессе сойти с парохода на берег, как неизвестные люди ограбили его, отняв у него и деньги, и паспорт. Несмотря на это, он пробрался-таки до Москвы. Не разыскав там брата, он сообразил, что брат, вероятно, переехал в Вену. Поэтому он и направил свой путь туда через Петербург. Здесь он стал разыскивать турецкое консульство, но его никто не понимал. Задержан он был лишь по простому недоразумению. Встретив на улице двух дам, он стал очень вежливо просить их указать ему дом турецкого посольства. Они не поняли его, так как он говорил по-итальянски, вероятно, подумали, что он просит подаяния, и дали ему каждая по серебряной монете. По несчастью, это недоразумение заметил городовой и почему-то арестовал его.

Окончив рассказ, очень часто варьируемый разными другими подробностями, старик обыкновенно опять становился на колени и просил отпустить его или переслать в Турцию.

При уходе начальствующих лиц он начинал опять дико тянуть одну высокую ноту до тех пор, пока начальство не скрывалось с глаз. Тогда он успокаивался и принимался за писание прошений. Писал он по-гречески длинно и пространно на нескольких листах и все прошения посылал турецкому консулу. Писал он ежедневно. Подписывался каждый раз другим именем. На вопрос, которое имя его настоящее, объяснял, что все имена настоящие, так как он подписывается иногда лично ему принадлежащим именем, а в другой раз именем одного из своих знаменитых предков.

Надоел он и больным и здоровым неимоверно, так как справки собирались очень долго. Наконец было установлено, что он грек, скрывшийся с родины после совершения простой незначительной кражи. В конце концов ему все-таки пришлось ехать не в Турцию, а на родину, куда он так не желал ехать из опасения наказания за кражу.