В 1983 году очень немногие понимали, насколько диктатура изменила Аргентину. Начнем с того, что наиболее очевидные изменения произошли в политической культуре. И они были связаны не столько с военным наследием, сколько с победой Гражданского радикального союза (UCR). Однако между этими двумя вещами существовала сложная связь. По-своему Рауль Альфонсин предложил потенциал для открытия новой эры, которая оставит позади перонистскую Аргентину беспорядка и социальных конфликтов. Во время кампании и на протяжении всего своего правления вместо прежних великих коллективных стремлений – социальной справедливости, национального развития и социализма – Альфонсин даровал новую легитимность более скромному стремлению – демократии. «С демократией ешь, лечись и учись» – один из его самых известных лозунгов, в котором он стремился наделить само слово демократия определенным социальным и прогрессивным содержанием. Теперь императивом было принять демократию и укрепить республиканские институты и культуру как жизненно важную и удовлетворительную перспективу для страны. Самое прочное наследие он оставил именно в этой области: как раз тогда аргентинское общество, которое не показывало значительных признаков признания демократии в прошлом, начало ценить ее больше, чем когда-либо прежде.

Проект Альфонсина призывал общество в целом объединиться вокруг этой цели и оставить в стороне конфронтации прошлого. Но поддержать этот проект демократической вежливости просили тех же самых граждан, которые всего несколько месяцев назад подпитывали глубокие классовые конфликты и спираль насилия. Чтобы этот проект закрепился, гражданам предстояло измениться, по сути, нужно было построить новый демократический субъект.

Для этого Альфонсин и сопровождавшие его политические и интеллектуальные деятели взяли элементы из разных источников и объединили их в мощный нарратив. С одной стороны, они опирались на давнюю гражданскую традицию UCR и на несколько классических мотивов либерального республиканизма. Это уважение прав и гарантий, установленных конституцией; важность избирательного права и плюралистического обсуждения идей и стремление к консенсусу через институты, а не через корпоративные переговоры между группами интересов, которые были нормой в предыдущие десятилетия. К этим элементам они добавили идею, что существуют «права человека», которые должны иметь приоритет над любыми другими соображениями, – это, конечно, старая идея, но именно ее оппозиция диктатуре выдвинула на первый план обсуждения.

Эффективность этих представлений проистекала из того, как они переплетались с новым повествованием, известным как «теория двух демонов». Оно не было творением Альфонсина – оно возникло из голосов в движении за права человека до конца диктатуры, – но именно его правительство превратило эту теорию в государственную доктрину. Теория предполагала, что ответственность за насилие предыдущих лет лежит исключительно на военных командирах и руководстве партизанских организаций. Именно эти две довольно небольшие группы, одна справа, другая слева, развязали ужас, и в этом смысле они были в равной степени ответственны за него. Их осуждали с моральной точки зрения, не уделяя особого внимания их политическим проектам и социальной поддержке. Остальное население оказалось в ловушке между ними и стало пассивной жертвой насилия. Ответственность и участие общества в целом, таким образом, игнорировались, чтобы освободить его от груза вины и сделать готовым принять демократическое дело.

В результате из виду упустили два важных момента: высокий уровень гражданской поддержки диктатуры (особенно со стороны бизнеса) и тот факт, что другая, не менее значительная часть населения – и не только лидеры партизан – боролась за новый мир, не особенно заботясь о соблюдении демократических формальностей. Забыв обо всем этом, можно было сократить осуждающее отречение от прошлого и быстро перевернуть страницу.

Ви́дение, предложенное правительством Альфонсина, оказалось чрезвычайно убедительным для общества, которое хотело как можно скорее оставить прошлое позади. Глобальный контекст также сыграл свою роль: это была эпоха сдвига вправо, отказа от утопий и мятежных идеалов, которые характеризовали предыдущие два десятилетия. Модель прогрессивной демократической гражданской ответственности предлагала явное осуждение как зверств военных, так и фанатизма лидеров партизан, хотя в более патерналистском ключе она также дистанцировалась от наивных «молодых идеалистов», которые стали жертвами. Также уже не было времени ставить корпоративные интересы выше интересов страны: теперь пришло время положить конец чрезмерному влиянию профсоюзов и типичной перонистской риторике борьбы и сопротивления. Настало время диалога и консенсуса, а не силы или конфликта. Новая демократическая Аргентина не имела ничего общего с военным или партизанским, марксистским или перонистским прошлым.

Этот новый нарратив, начатый возвращением к демократии, неизбежно отразился на социальных идентичностях. Вера в рабочего как центральную фигуру долгожданных перемен, которая в предыдущие годы мотивировала как левых, так и перонистов, утратила свои позиции. Новый идеал гражданской ответственности неявно воплощался в «среднем классе». Действительно, победу Альфонсина интерпретировали как победу этого класса, якобы положившую конец ненадлежащему влиянию народного элемента в национальной истории. Многие предполагали, что с триумфом среднего класса произойдет возвращение к «нормальной стране», управляемой умеренностью, рациональностью, социальным миром и уважением к институтам. Даже политический словарь отражал это: преобладала тенденция заменять ссылки на el pueblo (народ) или los trabajadores (рабочие) другими, такими как la gente (люди) – категория, которая не оставляла места для воображения социальных различий.

Есть признаки того, что эта перспектива также проникла в мир народных классов. Поражение революционного движения, потеря доверия к перонизму и Всеобщей конфедерации труда (CGT) и ожидания, порожденные победой Альфонсина, вероятно, способствовали распространению среди них идентичности среднего класса, что произошло за счет гордости рабочего класса. В результате этого политического и культурного поражения демократия, провозглашенная в 1983 году, парадоксальным образом базировалась больше на упадке народных классов как политического субъекта, чем на их участии. Многие воображали, что этот спад участия укрепит новый демократический гражданский дух. Но последующие события показали, что эффект оказался противоположным: само гражданство и народный суверенитет в целом были лишены смысла.

Переломный момент Альфонсина (1983–1989)

10 декабря 1983 года Рауль Альфонсин вступил в должность, сопровождаемый огромным всплеском энтузиазма и надежд на глубокие перемены и – как обещала сама риторика правительства – на демократический переход. Энергия, с которой новый президент приступил к демонтажу аппарата безнаказанности, созданного вооруженными силами перед уходом, породил у многих чувство расширения прав и возможностей, идею, что на этот раз демократия наконец-то навязывает себя военной власти. Как только Альфонсин принес присягу, он отменил самоамнистию, объявленную военными, и создал Национальную комиссию по делам пропавших без вести (Comisión Nacional sobre la Desaparición de Personas, CONADEP), состоящую из независимых профессионалов, которая несколько месяцев спустя подготовила леденящий душу доклад о преступлениях диктатуры. Nunca más[217] быстро стал одним из самых влиятельных текстов в истории Аргентины. С этого момента «Никогда больше» превратился в лозунг, выражавший непоколебимую приверженность демократии.

А дальше последовал беспрецедентный случай: в 1985 году по приказу президента девять членов первых трех военных хунт, находившихся у власти с 1976 года, и несколько других высокопоставленных офицеров предстали перед гражданским судом. Судьи постановили, что не было «войны», которая могла бы оправдать их действия, и поэтому преступления классифицировали как преступления против человечности. Пять высокопоставленных командиров приговорили – некоторых к пожизненному заключению – и отправили в тюрьму.

Судебный процесс был первым в своем роде в мировом масштабе и установил стандарт для других случаев нарушения прав человека: это был первый случай, когда стране удалось осудить своих диктаторов в собственных судах. Ради баланса и в соответствии с идеей «двух демонов» Альфонсин издал еще один указ, предусматривающий, что руководство Монтонерос и Революционной народной армии (ERP) предадут суду, и их также осудили.

С осуждением обоих «демонов» Альфонсин стремился завершить процесс изучения прошлого. Но «Суд над хунтами»[218], как его называли, породил неожиданную динамику. Движение за права человека начало противодействовать правительству и оказывать на него давление, чтобы оно привлекло к ответственности всех виновных (оно также подняло упущенный из виду вопрос о соучастии деловых и финансовых секторов). По всей стране судьи начали расследовать дела других высокопоставленных военных командиров и даже командиров среднего звена, вызывая растущую нервозность в казармах. Альфонсин отреагировал мерой, которая должна была стать первым шагом на пути к разочарованию: в 1986 году ему удалось добиться одобрения Конгрессом Закона о полной остановке (Ley de Punto Final), который установил крайний срок для подачи новых обвинений. Пока он готовил другой закон, который ограничил бы ответственность командиров среднего звена, произошло военное восстание.

Во время Пасхальной недели 1987 года подполковник Альдо Рико занял казармы военной базы Кампо-де-Майо вместе с другими повстанцами, которых называли карапинтадас («раскрашенные лица», по камуфляжной раскраске, которую они использовали). На этот раз они не стремились устроить переворот, а требовали положить конец судебным процессам и оправдать репрессивные действия вооруженных сил. Восстание не повторилось в других казармах, но остальные вооруженные силы не были готовы его подавлять, что поставило правительство в трудное положение. В то же время наблюдалась массовая народная реакция в защиту демократии. Десятки тысяч человек вышли на улицы по всей стране. Толпа заполонила площадь Мая и двинулась к Кампо-де-Майо, оплоту армии. Все политические партии и организации всех типов однозначно поддержали президента. Это был решающий перекресток для зарождающейся демократии.

Альфонсин отреагировал нерешительно. Он принял требование мятежников лично прилететь на вертолете, чтобы встретиться с ними, и пообещал принять меры по ограничению масштабов судебных процессов. По возвращении в Каса Росада он обратился к собравшейся там толпе, используя термины, которые, по-видимому, оправдывали действия карапинтадас, и сообщил, что они сложили оружие. Он пожелал всем «счастливой Пасхи», заверил их, что «все в порядке», и призвал разойтись по домам.

Несколько дней спустя он представил Конгрессу Закон о должном подчинении (Ley de Obediencia Debida), который предусматривал, что военнослужащих до звания полковника нельзя судить, поскольку они считались обязанными выполнять любой приказ, который отдает их командование. Как и Закон о полной остановке, его приняли голосованием части Перонистской партии. Отношение Альфонсина и «законы о безнаказанности» – как их называло движение за права человека – породили глубокое разочарование: иллюзия, что сплоченность простых людей и общая воля могут победить силы власти, разрушилась. Магия 1983 года погасла.

Более того, уступка Альфонсина даже не породила спокойствие в казармах: на деле слабость правительства дала мятежникам еще больший импульс. Рико организовал еще одно восстание в 1988 году, а его коллега карапинтада Мохамед Али Сейнельдин сделал то же самое позже в том же году и снова в 1990-м. Однако сдержанность, которую демонстрировали вооруженные силы в подавлении мятежных членов в своих рядах, полностью отсутствовала в январе 1989 года, когда они направили всю свою мощь на подавление небольшой левой группы, движение «Все для Родины» (Movimiento Todos por la Patria), когда она попыталась захватить военные казармы в Ла-Табладе. В этом случае вооруженные силы даже тайно расстреляли некоторых из захваченных ими людей. После этого эпизода Альфонсин снова уступил военным и создал Совет национальной безопасности, который фактически позволил вооруженным силам участвовать в вопросах внутренней безопасности, что было запрещено законом.

В других областях администрация Альфонсина демонстрировала схожие колебания с частичными успехами, неудачами и упущенными возможностями. Отношения с Церковью были очень плохими. С самого начала церковная иерархия с опаской относилась к расследованиям нарушений прав человека, которые неизбежно показали бы – как и случилось – их причастность к репрессивному плану. Они отвергли судебные процессы над военнослужащими и призвали к «примирению». Они также взяли за привычку критиковать зарождающуюся демократию, в прогрессивном духе которой они видели признаки распространения безнравственности. Несмотря на это сопротивление, свободы слова стало больше, и президенту удалось провести два важных закона, легализовавших развод и обеспечивших общие родительские права. Но он не смог провести образовательные реформы, которые задумывал, когда созвал многообещающий Национальный педагогический конгресс, в котором в итоге доминировали католические группы. Тем не менее университетская жизнь и культура в целом процветали, отчасти благодаря возвращению художников и интеллектуалов из изгнания. Театр, телевидение, литература, эссе и кино (включая успешные фильмы «Потерянная республика», La república perdida, и «Официальная история», La historia oficial) – все было сосредоточено на ужасах диктатуры.

Альфонсин также попытался изменить свод законов, регулирующих профсоюзную жизнь, таким образом, чтобы ограничить власть бюрократии и в то же время ослабить профсоюзы. Высшее руководство CGT сплотилось, чтобы противостоять ему. Оппозиция со стороны сектора перонизма, контролировавшего Сенат, сделала реформу невозможной, поэтому правительство радикально изменило курс и попыталось заручиться поддержкой профсоюзных деятелей уступками, даже предложив им правительственные должности. Учитывая контекст жесткой экономии, ничто из этого не помешало CGT, возглавляемой Саулем Убальдини, занять в целом конфронтационную позицию, которая включала проведение 13 всеобщих забастовок.

Отношения с крупными бизнесменами были столь же напряженными, а попытки утвердить власть государства – еще более непоследовательными. Альфонсин критиковал так называемую patria financiera – интересы крупного бизнеса, наживающегося на финансовых спекуляциях, выступающего основным бенефициаром процесса либерализации. Вступив в должность, он заверил, что каждый из кредитных сертификатов, которые компании передали государству, когда оно решило национализировать частный внешний долг, проанализируют из-за подозрений, что многие из них были поддельными. Он также предложил пересмотреть банкротства, субсидии и мошеннические передачи компаний, которые одобрила диктатура. Самым скандальным было дело Papel Prensa, главной бумажной фабрики страны, владельцев которой вынудили уступить собственность трем ведущим газетам – Clarín, La Nación[219] и La Razón[220]. Хотя ничего из этого не произошло, неортодоксальное начало правления Альфонсина и вероятность того, что он продолжит все это, вызвали очевидную неприязнь со стороны делового сектора.

Во внешней политике он был деятельным президентом. Его величайшими достижениями стали разрешение спора с Чили по поводу демаркации границы в проливе Бигл (урегулирование было одобрено беспрецедентным референдумом) и соглашение о свободной торговле, подписанное с Бразилией в 1991 году. Последнее привело к появлению Общего рынка стран Южной Америки (Mercado Común del Sur, МЕРКОСУР), одного из важнейших экономических блоков в мире, в который впоследствии вошли Уругвай, Парагвай, а позже и Венесуэла. Что касается США, Альфонсин изначально занял независимую позицию, но вскоре она стала менее очевидной. Вступив в должность, Альфонсин упустил возможность отказаться от внешнего долга, взятого диктатурой, что было политически рискованным, но технически возможным шагом из-за доктрины «одиозного долга», которую сами Соединенные Штаты уже несколько раз применяли. Он угрожал сформировать «клуб должников» с другими странами, чтобы вести переговоры с более выгодной позиции, но эта идея так и не воплотилась в жизнь. Американское правительство оказывало ему широкую поддержку на протяжении всего срока.

Наибольшую нерешительность Альфонсин проявил в экономике. Когда его администрация начала работать, экономика находилась в состоянии застоя, а основные переменные вышли из-под контроля. Государственная казна была пуста, страна находилась на грани дефолта, приближались обременительные выплаты внешнего долга, а инфляция все еще была очень высокой. В течение первого года, когда Бернардо Гринспун был министром экономики, Альфонсин проводил политику поощрения потребления и стимулирования внутреннего рынка, аналогичную той, которую правительство Артуро Ильиа приняло в 1960-х годах. Произошло кратковременное оживление экономики, и зарплаты выросли. Но риск гиперинфляции и давление со стороны МВФ и делового сектора подтолкнули Альфонсина в другом направлении. В 1985 году он назначил Хуана Сурруйе на место Гринспуна и постепенно начал переходить к более ортодоксальной политике. С так называемым планом «Аустраль» он применил «шоковую терапию». Цены, зарплаты и тарифы были заморожены, а песо заменила новая валюта – аустраль.

Эти меры позволили остановить инфляцию и стабилизировать основные переменные. Однако к концу 1985 года инфляция снова пошла в рост, и правительство, постоянно находящееся под контролем МВФ, начало изучать пути углубления реформ с точки зрения большей бюджетной экономии, дальнейшего дерегулирования экономики, приватизации нескольких государственных компаний, снижения экспортных пошлин на сельскохозяйственную продукцию и притока иностранного капитала. В то же время, пытаясь успокоить социальную напряженность и заручиться поддержкой делового сектора, в 1987 году Альфонсин включил представителей экономических корпораций и профсоюзного деятеля в Министерство труда, что в очередной раз отразило слабость государства.

В отличие от выборов 1985 года, на которых UCR одержал значительную победу, на выборах в законодательные органы 1987 года он потерпел серьезную неудачу: союз потерял контроль над Палатой депутатов и большинством провинций, включая провинцию Буэнос-Айрес, что ускорило потерю правительством власти. В августе 1988 года после провала плана «Аустраль» был объявлен новый пакет мер под названием план «Весна», который усилил ортодоксальный подход новым замораживанием цен и зарплаты и объявлениями о радикальных мерах жесткой экономии.

Риторика, сопровождавшая этот прогрессивный сдвиг, снова сосредоточилась на необходимости структурных реформ и неэффективности государства как на причине дефицита (на самом деле был разработан план приватизации нескольких государственных компаний, хотя его так и не реализовали). Однако ничего из этого оказалось недостаточно для стабилизации экономики. В дополнение к финансовым трудностям национального правительства многие провинции также испытывали сложности, особенно Сальта, Тукуман, Ла-Риоха, Катамарка и Чако, где ситуация становилась отчаянной. Между тем проблемы с электроснабжением, которые привели к постоянным запланированным отключениям, усугубили негативные общественные настроения и еще больше дискредитировали государственные компании.

В начале 1989 года после заявления МВФ и Всемирного банка о том, что они начнут ограничивать кредитование Аргентины, экономика рухнула. Правительство санкционировало резкую девальвацию, и инфляция вышла из-под контроля, достигнув уровней, которые редко наблюдались ранее где-либо в мире: она выросла до ошеломляющих 3620 % в год. Цены росли так быстро, что зарплата обесценивалась через несколько часов после ее выплаты. Уровень бедности и крайней бедности вырос до ранее неслыханного уровня: 47,3 и 17,5 % соответственно.

Выборы 1989 года прошли посреди инфляционного хаоса, перенесенные на май в угоду правящей партии. Когда правительство Альфонсина рухнуло, его прогрессивное ви́дение потеряло поддержку. В начале его срока недовольство подпитывало рост левой Партии непримиримых (Partido Intransigente), которая в 1985 году набрала чуть более 6 % голосов. Однако эта тенденция вскоре была обращена вспять с помощью постоянного потока голосов, поощряющих интерпретацию кризиса, которая подпитывала повестку дня правого крыла. С 1987 года СМИ начали систематическую кампанию за необходимость устранения «статизма» – его назвали главным виновником трудностей, – либерализации экономики и устранения «чрезмерных» прав трудящихся. Рынок, предоставленный самому себе, решит все проблемы. Сам Альфонсин в своих речах придавал этим идеям дополнительную убедительность, хотя и в более умеренной форме.

На выборах партия Альваро Альсогарая Союз демократического центра (Unión del Centro Democrático, UCEDE), которая хвасталась неолиберальной программой, набирала обороты (в 1989 году она набрала почти 10 % голосов для своих представителей). Учитывая этот контекст, Альфонсин предложил Эдуардо Ангелоса, губернатора Кордовы, который был далек от прогресса, в качестве кандидата в президенты от своей партии. Во время кампании Ангелос объявил, что будет придерживаться ортодоксальной экономической политики и проведет серьезную фискальную корректировку в случае избрания. По слухам, Роберто Алеман, который уже занимал эту должность во время диктатуры, предложили на пост министра экономики для его будущего кабинета.

Но именно перонизм извлек выгоду из народного недовольства, хотя это был уже не тот перонизм, который потерпел поражение на выборах шесть лет назад. В 1987 году фракция «реформистов» вытеснила профсоюзных деятелей и самых «закоснелых» перонистов из руководства Хустисиалистской партии. Ее возглавляли такие лидеры, как Антонио Кафьеро, Эдуардо Дуальде, Карлос Гроссо и Хосе Мануэль де ла Сота. Они понимали, что после предыдущих поражений перонизм оказался на перепутье и ему нужно либо развиваться, либо погибнуть.

Движение нужно было «деплебеизировать» и принять партийный аппарат с формальными правилами и более «современным» руководством, приемлемым для средних слоев и устоявшегося духа демократической гражданственности. Реформаторы заключили союзы с несколькими лидерами, которые были хорошо известны в своих провинциях (например, Карлос Менем из Ла-Риохи), и наладили хорошие отношения с крупными бизнесменами (некоторые из них, например Франко Макри, финансировали их восхождение). Кафьеро казался естественным кандидатом, но на выборах руководства – что было совершенно новым для движения, основанного Хуаном Доминго Пероном, – Менем неожиданно победил его и сам стал кандидатом в президенты.

Карлос Менем баллотировался на выборах 1989 года с довольно традиционной перонистской платформой, обещая salariazo (существенное повышение зарплаты), латиноамериканское единство и стимулирование промышленности как часть фронта, включавшего Партию непримиримых и другие прогрессивные и левые партии. Его речи были ярко выраженно националистическими и мессианскими по тону, а манеры и эстетика кампании – неотшлифованными. Действительно, с пышными бакенбардами и длинными волосами он напоминал старых федералистских каудильо, таких как его коллеги из Риохи Факундо Кирога и Чачо Пеньялоса. После подсчета голосов он вышел победителем, набрав чуть более 47 %, что, по-видимому, указывает на то, что довольно традиционный на вид перонизм все еще имел хорошую поддержку среди половины населения. Несмотря на это, Ангелос получил 37 % голосов, что отражает электоральный вес тех, кто, несмотря ни на что, продолжал оставаться радикалами или считал UCR единственной жизнеспособной альтернативой для своего антиперонизма. Немаловажно, что, какими бы ни были причины, люди были готовы поддержать кандидата с реальными шансами на победу, который впервые в истории баллотировался с неолиберальной платформой (Альсогарай, со своей стороны, набрал чуть более 7 % голосов).

В условиях гиперинфляции и отчаяния части населения в конце мая 1989 года через несколько дней после выборов по магазинам прокатилась волна грабежей, ставшая первыми крупномасштабными продовольственными бунтами в истории современной Аргентины. В ответ правительство объявило осадное положение и арестовало руководство Рабочей партии (Partido Obrero) – небольшой троцкистской группы, которую оно без каких-либо доказательств обвинило в организации нападений. Передачу власти пришлось перенести на полгода, поскольку уходящий президент, у которого больше не было никакой власти, не мог взять ситуацию под контроль. Альфонсин ушел в отставку с позором, став символом горького разочарования.

От Менема к Alianza: триумф неолиберализма

За годы правления Альфонсина мир изменился. С приходом к власти Маргарет Тэтчер в Великобритании и Рональда Рейгана в США давление в пользу свободного рынка стало более агрессивным, чем когда-либо прежде. В 1989 году потрясенный мир стал свидетелем падения Берлинской стены, а два года спустя – распада Советского Союза. Капитализм теперь правил безраздельно. В то же время развитые страны начали демонтировать механизмы социального обеспечения, созданные предыдущими социал-демократическими или прогрессивными правительствами. По словам американского интеллектуала Фрэнсиса Фукуямы, наступил «конец истории»: глобализированный капитализм свободного рынка требовал признания его кульминацией человеческой эволюции. «Альтернативы нет», – провозгласила Тэтчер. Так называемый Вашингтонский консенсус[221] перевел этот императив в реформы, которые страны Латинской Америки должны были принять, – десять заповедей ортодоксальной экономической политики, отстаиваемые МВФ и Всемирным банком.

Диктатура уже предприняла энергичную попытку реструктурировать экономику и общество Аргентины в неолиберальном направлении. Но работа осталась незавершенной. После своего неортодоксального старта Альфонсин также сделал шаг в этом направлении, но не добился успеха. Хотя профсоюзное движение было ослаблено, оно все еще имело значительную долю власти. И что еще важнее, государство все еще сохраняло способность регулировать различные аспекты функционирования рынка и контролировало целые области экономики. Всему этому должен был прийти конец.

Люди, которые пережили травматический опыт гиперинфляции, осознали, что могут воспользоваться ситуацией. Тяжелые потрясения, вызванные полным крахом, и ощущение, что сам социальный порядок находится под угрозой, побуждали людей откладывать в сторону личные интересы и принимать любые меры, если они обещали стабилизацию. Дурная репутация, которую приобрела вся политическая система, также сделала людей более восприимчивыми к дискурсам, пропагандирующим приватизацию.

Годы спустя некоторые ученые обнаружили, что сторонники неолиберализма использовали ту же стратегию в других местах, и они окрестили ее «доктриной шока»: когда хаотическая ситуация повергает население в страх и смятение, правительство может приступить к «мерам спасения», которые в обычное время ни за что бы не были приняты. При разумном использовании хаос может стать великим союзником. В случае Аргентины, хотя исчерпывающих доказательств тому нет, возможно, что наиболее консолидированные сектора бизнеса и финансов спровоцировали гиперинфляцию, чтобы поставить политическую систему на колени (не только уходящего президента, но и того, кто победит на выборах 1989 года, особенно если им станет Карлос Менем, чья предвыборная кампания проходила с идеями и лозунгами, противоречащими предпочтениям правительства).

Вместо государственного переворота некоторые ученые видят в этом «рыночный переворот». Трудно доказать, произошло это преднамеренно или нет, но факт в том, что в период, предшествовавший выборам, сельские производители задерживали экспортные операции, а другие удерживали налоговые платежи, создавая финансовые проблемы. Это усугублялось поведением крупных компаний, которые не избавились от иностранной валюты и спровоцировали валютный кризис, поскольку они массово отказывались от аустраля, чтобы укрыться в долларе.

Как бы то ни было, за гиперинфляцией последовала программа самых радикальных неолиберальных мер жесткой экономии за всю историю страны. Более половины избирателей не голосовали за нее, но должны были принять ее как неизбежность. Аргентина пошла по пути полного электорального мошенничества. Вступив в должность, Менем сбрил свои каудильоподобные бакенбарды, сменил простую одежду на костюмы от Armani и удивил всех мерами, которые были диаметрально противоположны тем, о которых он заявлял ранее. Он также объединился с Альваро Альсогараем, ярым антиперонистом, который по иронии судьбы стал одним из его самых верных союзников. До выборов Менем скрытно налаживал связи с корпоративной группой Bunge y Born, а его первым министром экономики был вице-президент фирмы – первый из ряда ортодоксальных министров финансов. Самым известным был Доминго Кавальо, который курировал Центральный банк во время предыдущей диктатуры. Кавальо занимал эту должность более пяти лет – побил рекорд Мартинеса де Оса, – и во время второго срока Менема его сменил Роке Фернандес, «чикагский мальчик», пришедший из UCEDE.

После периода потрясений (который включал в себя еще больше грабежей, еще бо́льшую гиперинфляцию и экспроприацию срочных вкладов, обменянных на облигации, которые следовало обналичить в течение десяти лет), экономика начала стабилизироваться. С согласия значительной части профсоюзов разного уровня и почти всей Перонистской партии бо́льшая часть тарифной защиты промышленности и значительная часть субсидий были отменены или сокращены в рекордно короткие сроки (хотя некоторые субсидии на дискреционной основе сохранились для тех, у кого были контакты с правительством). Практически все государственные компании также приватизировали, включая крупную нефтяную компанию «Государственные нефтяные месторождения» (YPF). Кроме того, банкам разрешили создавать Управляющие пенсионными фондами и пенсионными накоплениями (Administradoras de Fondos de Jubilaciones y Pensiones, AFJP), которые предлагали индивидуально финансируемые частные пенсионные схемы.

Кавальо удалось полностью остановить инфляцию с помощью смелой шоковой программы, включающей конвертируемость национальной валюты – ею снова стал песо. В течение следующих десяти лет девальваций не будет, и один песо будет эквивалентен одному доллару. Налог на добавленную стоимость (НДС), взимаемый с потребителей, был расширен, чтобы включить продукты питания, и постепенно увеличился с 13 до 21 %, в то время как налоги на имущество, инвестиции и подоходный налог остались практически неизменными, что сделало налоговую структуру страны более регрессивной. Ликвидация регулирующего потенциала государства была почти абсолютной. Финансисты и инвесторы извлекли выгоду из ранее неслыханных прав и гарантий заниматься деятельностью по своему усмотрению, без контроля или ограничений.

Последствия этой политики оказались разрушительными. Десятки тысяч государственных служащих потеряли работу. Целые ветки железной дороги были закрыты в рамках приватизации – железнодорожная сеть сократилась с 35 000 до всего лишь 8000 километров – и в результате целые общины превратились в города-призраки. Конкуренция со стороны импортной продукции усугубила процесс деиндустриализации, начатый во время диктатуры. Многочисленные банкротства малых и средних компаний и предприятий оставили на улице десятки тысяч рабочих, техников и бывших владельцев бизнесов. Больше всего пострадал Большой Буэнос-Айрес: в 1990-х годах он потерял 5508 промышленных предприятий, и только за первые пять лет обрабатывающая промышленность ликвидировала 200 000 рабочих мест. К 1995 году безработица и неполная занятость достигли 33,8 %.

Как и во времена диктатуры, победителями стали крупные местные и транснациональные предприятия, особенно те, что производили экспортные товары, государственные подрядчики и, конечно же, финансовый сектор – группы, которые с энтузиазмом поддержали Менема. Так же поступили известные журналисты и владельцы СМИ: они впервые призвали население принять участие в демонстрации за массовую поддержку правительства. С 1991 года вводились новые законы с разрушительными последствиями для прав трудящихся. Под предлогом необходимости «сделать рабочие места более гибкими» были созданы условия для поощрения субподряда, аутсорсинга, самозанятости и временной занятости. На практике это означало расширение тайных трудовых отношений и случайной занятости. Незарегистрированная занятость резко возросла с 26,5 % в 1990 году до 35 % в 1999-м. Наблюдалась тенденция к увеличению продолжительности рабочего дня, часто без соответствующего повышения зарплаты. За эти же годы так называемая стоимость рабочей силы снизилась на 62 %: сократились взносы работодателей в фонд социального страхования, а положения о профессиональных заболеваниях и несчастных случаях на производстве изменились в ущерб наемным работникам.

Неолиберальная политика также усугубила региональные дисбалансы и тенденцию к репримаризации[222] экономики. Отмена экспортных пошлин на сельскохозяйственный экспорт привела к значительному росту в секторе, но таким образом, что это подчеркнуло концентрацию прибыли в ограниченных руках и тенденцию к монокультуре. Распространение генетически модифицированных семян и использование глифосата, одобренное в 1996 году в рекордные сроки министром сельского хозяйства Фелипе Солой без каких-либо местных исследований их потенциального воздействия на здоровье, вызвало беспрецедентное расширение производства сои, которое обогнало другие культуры и животноводство. Этим воспользовались pools de siembra[223] – группы инвесторов, иногда даже не связанные с сельским сектором напрямую, которые арендовали землю и технику и назначали специалиста ответственным за производство. Политика обменного курса, рост стоимости земли и необходимость крупных инвестиций для того, чтобы идти в ногу с техническими усовершенствованиями, усложнили жизнь мелких и средних производителей, многие из которых влезли в долги и в результате обанкротились.

В то же время новая технология нулевой обработки почвы[224] привела к экономии рабочей силы до 30 %, сократив возможности трудоустройства сельскохозяйственных рабочих. Выращивание сои, более подходящее для бедных почв, особенно сильно ударило по кампесино и коренным народам, поскольку они были вынуждены отказаться от своих земель. Это также резко усугубило ухудшение состояния окружающей среды, мотивируя беспорядочную вырубку немногих оставшихся лесов, что, в свою очередь, привело к эрозии почвы и наводнениям. Массовое использование гербицидов нанесло ущерб местной флоре и ухудшило качество почвы, и есть веские основания полагать, что это стало причиной более высоких показателей заболеваемости раком и респираторными заболеваниями среди сельского населения. Подобные последствия наблюдались не только в сельском хозяйстве. В 1990-х годах правительство выдало иностранным компаниям разрешения на ведение открытой добычи полезных ископаемых в различных частях Анд, тем самым подвергая общины загрязнению воды и почвы.

Тем не менее программа Менема действительно преуспела в запуске роста некоторых секторов экономики. В результате в период с 1991 по 1994 год уровень бедности снизился до 30 %. Согласно текущей методологии, используемой Национальным институтом статистики и переписи населения Аргентины (Instituto Nacional de Estadística y Censos, INDEC), это намного ниже, чем во время кризиса 1989 года, но значительно выше уровней 1970-х годов. С контролем инфляции – в 1994 году она впервые за 20 лет вернулась к уровням, сопоставимым с развитыми странами, – вновь появилась возможность оплачивать покупки в рассрочку, что вызвало кратковременный ажиотаж потребительских расходов и иллюзорное ощущение экономического подъема. Правительству удалось разместить облигации у иностранных инвесторов, что обеспечило ликвидность, хотя ценой этого стало резкое увеличение внешнего долга. Сторонники неолиберализма по всему миру говорили об «аргентинском чуде» и приводили его в качестве доказательства того, что Вашингтонский консенсус работает.

Эти первоначальные достижения, которые подпитал приток капитала от приватизации и рефинансирования внешнего долга, предоставленного МВФ, пока выполнялись его предписания, скрывали растущий дисбаланс в торговом дефиците и рост безработицы, что позволило Менему выиграть выборы в 1995 году. Годом ранее ему удалось получить полномочия на второй срок подряд посредством конституционной реформы. Ее облегчило соглашение с Альфонсином в рамках так называемого Пакта Оливоса[225], что дало Менему недостающие голоса, чтобы провести поправку через Конгресс.

Победа Менема стала важной вехой в национальной истории: это был первый раз, когда предпочтительный кандидат высших классов пришел к власти на честных выборах, на которых электорат знал о намерениях кандидата. Никогда с установления демократии в 1916 году самые богатые и могущественные люди не получали свободно данного согласия большинства населения на политику и политиков, которые их представляли. Историческая ирония состояла в том, что человек, добившийся такого успеха, на самом деле был человеком перонизма. Казалось, что длинная фаза, начавшаяся в 1945 году, подходит к концу.

Сам Менем подкрепил эту идею в своей речи о долгом кризисе, требующем фундаментальных изменений для нации. «Я пришел объединить две Аргентины, – сказал он в своей инаугурационной речи. – Аргентины Росаса и Сармьенто, Митре и Факундо, Пеньялосы и Альберди, Пеллегрини и Иригойена, Перона и Бальбина». Он сопроводил это заявление серией жестов, направленных на урегулирование давних распрей: он обнял адмирала Исаака Рохаса, одного из самых известных «горилл», свергнувших Перона в 1955 году. Менем присоединился к либеральным убеждениям, но также репатриировал останки Хуана Мануэля де Росаса, чей портрет оказался на банкноте в 20 песо. Кроме того, благодаря серии помилований, вызвавших широкое общественное отторжение, из тюрем освободили офицеров, осужденных за преступления против человечности, и лидеров карапинтадас, а также бывших лидеров партизан.

Неолиберальная политика его правительства сопровождалась сближением с Соединенными Штатами – страной, с которой Аргентина поддерживала «плотские отношения», согласно метафоре, использованной собственным дипломатическим корпусом Менема. Поддержка США была постоянной и взаимной, и Менем стал первым президентом-перонистом, посетившим Вашингтон. Обязательства по внешнему долгу пересмотрели на более выгодных условиях, и Аргентину признали «союзником, не входящим в НАТО», что представляло собой удивительный поворот после более столетия сложных отношений.

Соразмерно этому новому статусу Менем отправил военные силы на войну, которую Соединенные Штаты начали в Ираке в 1990 году, – беспрецедентное участие для Аргентины. Возможно, именно из-за этого участия Буэнос-Айрес стал целью двух международных террористических атак, самых страшных в его истории, хотя кто именно был ответственным за них, так и не установили. Первая, в 1992 году, была направлена против посольства Израиля. Вторая, в 1994-м, – против Аргентино-Израильской ассоциации взаимопомощи (Asociación Mutual Israelita Argentina, AMIA), в результате которой погибло 85 человек. Расследование последней – его проводило правительство – быстро привело к необоснованным обвинениям Ирана в угоду американским интересам. Что касается местных связей преступников, то существовала цепочка подозрительных сокрытий, организованных высокопоставленными чиновниками в правительстве Менема (вполне возможно, по его приказу, хотя четких доказательств так и не нашли) и в судебной системе, которые поддерживались последующими администрациями.

Сокрытие нападения на AMIA было лишь одним из нескольких примеров незаконных действий, теневых переговоров и коррупции, которыми отмечены годы правления Менема. Среди наиболее известных были контрабанда оружия в страны, находящиеся в состоянии войны (и взрыв военного завода по производству оружия в Рио-Терсеро для сокрытия операции, в результате чего был нанесен ущерб городу, семь человек погибло и более трехсот получили ранения), выплата ряда взяток – особенно в процессе приватизации государственных компаний – и ряд предполагаемых самоубийств и сомнительных смертей в связи со всем вышеперечисленным. Исполнительная власть ослабила всех агентов, контролирующих ее действия, а также независимость судебной системы посредством контроля над федеральными судьями или их подкупа (задача, которая обычно оставалась в руках разведывательных служб).

В том же духе Менем продвигал расширение Верховного суда с пяти до девяти членов, что помогло ему обеспечить автоматическое большинство. Он также получил право per saltum, что позволило ему взять на себя любое дело, рассматриваемое нижестоящим судом, и принять любое решение, которое он сочтет целесообразным. Полномочия Конгресса были подорваны частыми указами о необходимости и срочности и законами, делегирующими широкие полномочия исполнительной власти. Самым ярким символом подрыва этих полномочий стал скандал 1992 года с так называемым diputrucho (поддельным представителем), когда случайного человека ввели в Конгресс, чтобы достичь необходимого кворума для приватизации Gas del Estado (государственной газовой компании).

Несмотря на это институциональное ухудшение, конституционная реформа 1994 года предоставила возможность ввести несколько поправок, которые привели к расширению прав и гарантий граждан. Среди прочего отменили косвенное голосование и систему коллегий выборщиков: отныне представителей на всех уровнях власти следовало избирать напрямую. Также появились новые механизмы для разделения властей и улучшения надзора за государственными должностными лицами (включая возможность проведения народных консультаций). Буэнос-Айрес, которым до этого напрямую управляло национальное правительство, объявили автономным и способным избирать собственных мэров. Реформа признала предсуществование коренных народов и закрепила их право владеть общинными землями и сохранять свою культуру. Были также установлены экологические и потребительские права, а также приняты новые положения для защиты демократии.

В 1994 году по инициативе президента отменили обязательную военную службу. Несколькими годами ранее при поддержке исполнительной власти был принят закон, устанавливающий квоту 30 % законодательных должностей для женщин. При скудном представительстве в предыдущих администрациях присутствие женщин в Конгрессе наконец начало достигать более сбалансированного уровня.

Второй срок дал Менему возможность усилить свою политику. Однако в дополнение к внутренним проблемам с 1994 года серия финансовых крахов в периферийных странах, особенно в Мексике, спровоцировала отток капитала на более безопасные рынки. На какое-то время правительству удалось предотвратить кризис с новой поддержкой МВФ, которая только увеличила внешний долг. Но в 1995 году ВВП снова упал, и спад был очевиден (на этот раз из-за конвертируемости и рецессии он сопровождался не инфляцией, а беспрецедентным процессом дефляции реальных цен). Многие компании обанкротились, а среди оставшихся усилился рост доли иностранного капитала: местные компании, на долю которых в 1994 году приходилось 56,6 % продаж, четыре года спустя составляли всего 30,3 %.

Начиная с 1998 года Аргентина вступила в полосу экономического спада. Уровень безработицы достиг астрономических цифр, а уровень бедности и крайней нищеты снова резко вырос. Недовольство ситуацией привело к победе на выборах 1999 года Alianza (Альянс), оппозиционной коалиции, сформированной UCR и Фронтом за страну солидарности (Frente País Solidario, FREPASO), которая сама по себе была коалицией, состоящей из перонистов, недовольных новой ориентацией Перонистской партии, социалистов, христианских демократов, Партии непримиримых и других мелких групп. Альянс возглавил радикал Фернандо де ла Руа[226].

Однако, несмотря на ожидания перемен, экономическая политика нового правительства осталась прежней. Более того, в 2001 году де ла Руа вновь назначил Доминго Кавальо министром экономики. Таким образом, Кавальо совершил подвиг, войдя в состав военной диктатуры и двух гражданских правительств, одного перонистского и одного радикального, оставивших экономическую политику в его руках.

Решающий момент

После более десятилетия неолиберализма (которому предшествовала политика, реализованная во время диктатуры) Аргентина претерпела столь глубокую трансформацию, что от общества, которое знали те, кто был молодым или взрослым в 1970-х годах, мало что осталось. В основе всех изменений лежал колоссальный рост неравенства. В Буэнос-Айресе и прилегающих районах в 1974 году самые богатые 10 % населения имели средний доход в 12,3 раза больше, чем самые бедные 10 %. К октябрю 1989 года – как раз перед инаугурацией Менема – разрыв увеличился уже до 23,1 раза. В мае 2002 года, во время пика кризиса, вызванного политикой Менема, этот показатель вырос еще больше: самые богатые тогда зарабатывали в среднем в 33,6 раза больше, чем наименее удачливые 10 %.

Благодаря военным репрессиям и неолиберальной политике высшие классы сумели присвоить большую часть произведенного населением богатства. И следует отметить, что эти цифры не позволяют нам увидеть меньшинство «сверхбогатых»: если бы мы измерили разрыв между ними и самыми бедными, результат был бы гораздо более печальным. Эти изменения оказали влияние не только на судьбу самых богатых и самых бедных, но и на всю социальную пирамиду. Рисунок 6.1 показывает изменение с течением времени в шести категориях доходов столичных домохозяйств.

Как показано на рисунке 6.1, в период с 1974 по 2004 год доля крайне бедных, бедных и домохозяйств с доходом ниже среднего резко возросла, в то время как процент домохозяйств с доходом средним и выше среднего снизился. Социальное положение подавляющего большинства населения ухудшилось. Фактически начиная с конца 1980-х годов возник феномен «новых бедных»: многие из бедных, зафиксированных в статистике, были людьми, которые совсем недавно имели более комфортное экономическое положение и принадлежали к среднему классу. Хотя существуют региональные различия, статистика, доступная по стране в целом, показывает схожую тенденцию.

Рисунок 6.1. Пирамида доходов в столичном регионе Буэнос-Айреса, 1974 и 2004 гг. Артемио Лопес и Мартин Ромео, «Упадок аргентинского среднего класса» (La declinación de la clase media argentina)

Короче говоря, всего за несколько лет Аргентина перешла от социальной структуры, похожей на страны, которые сегодня считаются «развитыми», к той, которая приблизила ее к менее развитым. Что касается доли людей, живущих за чертой бедности, опять же в столичном регионе, в 1974 году этот показатель составлял всего 4,5 %. К 1980 году он вырос до 8,4 % и четыре года спустя снова удвоился. Во время пика кризиса 1989 года он достиг почти 48 %. После восстановления он упал до менее половины этого показателя, но снова преодолел 40 % в 2001 году, в октябре 2002 года достигнув невероятного пика 57 % на национальном уровне.

В то же время увеличился разрыв между наиболее процветающими и наиболее неблагополучными регионами страны. Статистика говорит о стране с высоким уровнем бедности, неравенства и фрагментации. Этот разрыв особенно заметен в феномене barrios cerrados (закрытых сообществ), где те, кто мог себе это позволить, предпочитали жить отдельно от остального общества. До середины 1990-х годов они были относительно редкими, но с тех пор они распространились в Большом Буэнос-Айресе, Кордове, Росарио, Мендосе и других районах.

Жизнь населения в целом претерпела глубокие изменения. Из-за высокого уровня безработицы и нового преобладания в целом нестабильных и краткосрочных рабочих мест гордость и идентичность рабочих постепенно стали восприниматься как полузабытое воспоминание, у самых молодых не было даже его. Мужчины, которые раньше утверждали свою мужественность как кормильцы семьи, потеряв работу, лишились своего места, а женщинам пришлось массово выходить на рынок труда и делать все возможное, чтобы прокормить свои семьи. Традиционное понятие «уважения», которое женщины и молодые люди должны были проявлять к «главе семьи», стало размытым и оказалось под сомнением. Но на этот раз изменения были отражением не расширения свобод, а страха и осуждения, порожденных потерей стабильности, которую нечем было заменить. Семейные связи пострадали, а насилие внутри и вне дома усилилось.

В эти годы также наблюдался заметный рост феминизации бедности. Женщины из низших классов и обедневших средних слоев были вынуждены массово выходить на рынок труда, чтобы поддержать семейную экономику. В то время как в 1974 году 22 % жен квалифицированных рабочих вели собственную экономическую деятельность, к началу 1990-х годов этот процент вырос до 37 % и продолжал расти. Рабочие места, к которым женщины имели доступ, в основном находились в сфере услуг и были самыми низкооплачиваемыми. Безработица ударила по ним сильнее, чем по мужчинам. Кроме того, наблюдалась ощутимая разница в зарплатах за одну и ту же работу. В то же время увеличилась доля женщин-работниц, которые были основными кормильцами домохозяйств, и доля домохозяйств, возглавляемых только женщинами.

Но неолиберализм не только принес с собой новую экономическую модель: это был проект, который включал в себя глубокие изменения всех аспектов общественной жизни. Одно из самых очевидных изменений касалось роли государства. В то время преобладало убеждение, что каждый несет ответственность за свое благополучие. Все государственные услуги были сокращены. В результате системы общественного здравоохранения, социального обеспечения и образования резко потеряли финансирование. Во время правления Менема национальное правительство передало ответственность за школы и другие государственные учреждения провинциям без сопутствующих фондов для их поддержки. Средние сектора постепенно отказались от государственной системы образования, которая в этот период перестала быть пространством для взаимодействия между различными классами, как в предыдущие десятилетия. Государственная пенсионная система осталась недофинансированной из-за более низких взносов, а также из-за создания AFJP, основанной на индивидуальной капитализации, что оказалось большим фиаско (за исключением финансового сектора, который в течение многих лет получал комиссионные в размере до 30 % от взносов работников).

Сочетание ухода государства и высокого уровня безработицы и неформальной занятости означало, что гораздо бо́льшая часть низших классов оказалась без медицинского страхования или образования. Исследование, проведенное в середине 1990-х годов, показало, что только 50 % молодых людей из низших социальных слоев в возрасте учащихся средней школы посещали ее. Из половины, которая этого не делала, только 25 % имели работу. Это означало, что огромное количество молодых людей в течение дня не имели доступа к мероприятиям, которые помогли бы им развиваться или интегрироваться в общество. Для многих это были времена одиночества и стресса. Употребление наркотиков распространялось с головокружительной скоростью. Наряду с алкоголем, злоупотребление марихуаной, кокаином и в итоге крайне смертельной кокаиновой пастой стало частью ежедневных привычек многих молодых людей из низших классов (а также из средних слоев).

В то же время, чтобы держать под контролем растущее явление бедности и крайней бедности, национальные, провинциальные и муниципальные правительства разработали политику адресной помощи. С первых попыток Национальной продовольственной программы, запущенной Альфонсином в 1985 году, до пособий по безработице, введенных Менемом во время второго срока, политика социального обеспечения расширялась. Подходы, которые государство использовало для удовлетворения потребностей народа, больше не были сосредоточены в первую очередь на расширении прав или льгот, которые граждане могли требовать коллективно. Фокусом социальной политики были уже не рабочие места, а скорее районы. Новая социальная политика выявила потенциальные источники конфликтов, чтобы предоставить конкретную помощь, которая удерживала бы проблемы под контролем. Перспектива ликвидации бедности стала просто риторической формулой: вместо того, чтобы ее устранить, государство стремилось ее организовать.

Учитывая, что число государственных служащих постепенно сокращалось, для реализации своей политики социального обеспечения государство пользовалось существующими негосударственными организациями и неформальными сетями самопомощи. Не только неправительственные организации (НПО) и церкви использовались в качестве канала для выделения и распределения помощи, общественные активисты и низовые организации также приглашались на ту же роль. Эта стратегия была особенно успешной в округах, находящихся под контролем перонистов. «Базовые единицы» и местные лидеры массово вышли на управление ресурсами, поступающими от государства в каждом районе. Со временем многие из «естественных» лидеров районов и низовых лидеров в итоге стали посредниками или punteros (политическими боссами) на службе аппарата социального обеспечения.

Оборотной стороной этого процесса стало быстрое расширение клиентелизма. Таким образом, новая сеть территориально основанных личных связей начала ассоциировать государство с народными классами. Это размыло границы между государственным, частным и партийным. Эдуардо Дуальде, избранный губернатором провинции Буэнос-Айрес в 1991 году, сумел создать обширную структуру социального обеспечения, прибегнув к услугам 10 000 женщин-волонтеров, знаменитых manzaneras (делегатов блока), которые направляли государственные ресурсы, тесно сотрудничая с базовыми единицами Перонистской партии. С конца 1980-х годов были организованы обширные клиентелистские сети в Санта-Фе, Ла-Пампе, Сан-Луисе, Санта-Крусе, Формосе, Мисьонесе и Сальте, а также в меньшей степени в других провинциях.

Политика также претерпела другие заметные изменения, которые постепенно приближали ее к бизнесу. Альфонсин в этом смысле был пионером, в 1983 году используя маркетинговые инструменты для продвижения своей кандидатуры. С тех пор консультанты по имиджу и опросы общественного мнения все чаще использовались в качестве маркетинговых исследований для «размещения» кандидатов, так же как бренды делают с товарами.

Со своей стороны, бизнес-группы начали проводить агрессивную политику колонизации политических партий, финансируя кампании и обучая политических лидеров через фонды и аналитические центры. В некоторых случаях они даже доходили до крайности, «покупая» место в избирательном бюллетене (как это сделал Альберто Пьерри в Перонистской партии в провинции Буэнос-Айрес). Некоторые профсоюзные деятели также начали совмещать профсоюзное представительство с экономическими предприятиями, с тех пор для обозначения этого явления используется термин sindicalismo empresarial (предпринимательский профсоюзный дух).

При взгляде сверху перонизм 1990-х годов стал неузнаваемым. Правый, клиентелистский и либеральный перонизм эпохи Менема больше напоминал Консервативную партию 1930-х годов, чем мощное народное движение, вспыхнувшее в 1945-м. Однако если смотреть снизу, то образ получался иным. Значительная часть рядовых членов партии – возможно, больше половины, согласно некоторым опросам, – не одобряла политику Менема на протяжении всего его правления и придерживалась скорее «государственных» идей.

Несмотря на это, массового отказа от Перонистской партии не произошло. Многие рядовые лидеры считали, что Менем реализует переходную стабилизационную политику, после чего вернется к более типичной «перонистской» модели. В то же время в течение этих лет они нашли убежище в своего рода «микроперонизме», продвигая социальную справедливость в своих конкретных районах любым возможным способом и дистанцируя себя от действий национального правительства. Таким образом, перонизму удалось сохранить глубоко укоренившуюся обширную неформальную структуру в народе.

Хотя рядовые перонисты не ушли так далеко вправо, как их лидеры, расширение клиентелизма тем не менее повлияло на идентичность движения. Исторически перонисты опирались на активную фигуру рабочих и нарратив их борьбы с олигархией для защиты прав и достоинства тех, кто был ниже. Но в перонистском дискурсе всегда была другая, более пассивная ведущая фигура: бедные, обездоленные, которые не могли позаботиться о себе сами и, следовательно, заслуживали защиты государства (которое в первые дни движения воплощалось в материнской фигуре Эвиты).

Исторически перонизм принимал форму как борьбы с привилегиями, так и помощи обездоленным. Но теперь, после раскола Перонистской партии и ее сдвига в сторону клиентелизма, этот первый компонент ослабел. Перонизм все меньше был призывом бороться за достоинство и против несправедливости, вместо этого становясь обещанием помогать бедным, не обвиняя в бедности. «Лучшим» перонистом больше не был ни самый преданный борьбе, ни самый мятежный, как это было во время сопротивления, а просто «тот, кто дает больше». Оппозиция «тем, кто наверху» стала менее очевидной (и теперь презирали политиков, которые «не давали», а не высший класс в целом). Перонизм постепенно трансформировался из политической контркультуры в идеологию велферизма[227] и пассивности.

Распад государства также повлиял на ухудшение работы аппарата безопасности. Лишение финансирования полиции и низкие зарплаты только усилили соблазн использовать форму для личного обогащения. Деятельность по «самофинансированию» все больше смещалась от простых просьб о взятках к прямой организации преступных сетей, занимающихся воровством или торговлей наркотиками. Сотрудники полиции вскоре установили связи с органами судебной власти и другими лицами, обладающими политической властью, чтобы обеспечить свою безнаказанность. Таким образом, формы «тайного сбора» служили не только полиции, но и некоторым прокурорам и судьям, а также некоторым сегментам клиентелистской политики.

Эта «серая зона», в которой перемешались государственные чиновники и преступный мир, наиболее широко развивалась в регионах, наиболее опустошенных неолиберальной политикой, таких как Большой Буэнос-Айрес и на окраинах других крупных городов, где уязвимость населения создавала благодатную почву для появления зон торговли наркотиками или вербовки людей, желающих присоединиться к преступным группировкам.

В условиях массовой коррупции в полиции, политике и бизнесе преступная деятельность стала приемлемым вариантом для все большего числа людей из других классов. В период с 1985 по 2000 год имущественные преступления по отношению к населению увеличились в 2,5 раза. Самые высокие пики были зафиксированы в годы наибольшего экономического кризиса. Уровень насильственных преступлений также вырос, хотя и незначительно, гораздо меньше, чем имущественных. Уровень насильственных смертей вырос до уровня выше исторического среднего, но все еще был сопоставим с уровнем многих европейских стран и был значительно ниже среднего показателя по Латинской Америке.

Тем не менее общее чувство неуверенности охватило аргентинское общество, которое к началу нового века стало одним из самых запуганных в мире. Во многом это произошло потому, что пресса и определенные политические круги начали идеологически эксплуатировать эту проблему, связывая преступность с другими формами «беспорядка» в обществе, чтобы оправдать необходимость принятия жестких мер для восстановления якобы утраченного порядка. Без каких-либо определенных доказательств в годы правления Менема ряд голосов в правительстве и СМИ обвиняли в росте преступности иммигрантов из соседних стран.

Отчасти из-за этого провал прогрессивизма[228] Альфонсина и годы неолиберализма привели к появлению крайне правых движений, которые впервые получили народную поддержку. В стране с безликой демократией, где политические иллюзии развеялись, где политики, казалось, делили государственные богатства между собой, а отказ от традиционных этических ценностей и их утрата уступили место идее, что «все дозволено», открытая торговля авторитаризмом постепенно становилась все более привлекательной альтернативой.

Самым ярким примером стал громкий успех партии Республиканская сила (Fuerza Republicana) в Тукумане, созданной генералом Антонио Бусси, который был фактическим губернатором провинции во время диктатуры. Новая партия выиграла губернаторские выборы в 1995 году, вытеснив местную форму перонизма. После восстаний возглавивший их Альдо Рико также основал правую партию – Modin, которая стала третьей по значимости партией в провинции Буэнос-Айрес. Именно с этой партией в 1997 году бывший полковник был избран мэром Сан-Мигеля, города в провинции Буэнос-Айрес (позже он присоединился к Перонистской партии).

Сумма всех этих изменений ознаменовала раскол в истории Аргентины. Ви́дение общества, способного интегрировать выходцев из беднейших слоев населения, в эти годы было разрушено до основания. В политической модели, предложенной неолиберализмом, понятие «социального гражданства», предполагающее доступ к гарантированным основным правам, больше не существовало. Социальная жизнь претерпела заметную «деколлективизацию», поскольку все случаи социализации, доступные людям со скромным достатком, стали редки или вовсе исчезли. Для безработных или тех, у кого была нестабильная работа, профсоюзы больше не предлагали канал коллективного влияния в высокой политике. А политические партии, колонизированные деловым миром, представляли собой еще меньший выбор.

Погруженные в нищету, самые обездоленные слои населения не могли участвовать в национальной жизни даже в качестве потребителей, что, как все чаще настаивала реклама, было способом «стать частью страны». В результате осталась модель очень слабо выраженного политического гражданства или прямого самоисключения (то есть не быть частью страны, негражданство).

Идентичности и массовая культура в эпоху неолиберализма

Расширение неолиберализма имело глубокие последствия. Ценность государства и коллектива была принижена в пользу личности и частного. В то время как «современный» и успешный бизнесмен изображался как фигура, которая выведет страну из кризиса, и как пример для подражания, многие культурные послания, особенно в рекламе и сегменте массовой культуры, придавали новую обоснованность экстремальному индивидуализму. Представления о потенциальном счастье были связаны с вниманием к своим делам, зарабатыванием денег, готовностью ко всему, разрушением шаблонов, преследованием собственных желаний и полным отказом от любой коллективной ответственности. Речь шла о том, чтобы стать «победителем» и держаться подальше от «проигравших». С помощью рекламы людей призывали действовать без раздумий, следовать своим страстям без мыслей о затратах, потреблять, не считаясь с будущим; Just do it[229] – таков был лозунг тех времен.

Ослабление роли государства как интегратора и конец «общества, основанного на зарплате» – то есть занятости как основы жизненных проектов людей, – породили целый ряд последствий для культуры. Контакт с работой стал более фрагментированным и краткосрочным, что означало, что трудовые идентичности, которые были основой мира рабочего класса, ослабли. В какой-то степени бытие гражданином утратило конкретный смысл, и для многих это привело к кризису чувства принадлежности к национальному сообществу. Частью какого сообщества, какого класса, какого движения можно было чувствовать себя в этом контексте? В 1990-х годах ответ на этот вопрос уже не давался так легко.

Этот кризис в традиционном представлении о принадлежности создал потенциал для каждого искать новые способы почувствовать себя частью какого-то сообщества, либо присоединяясь к новому, либо пытаясь дать место более мелким и конкретным сообществам в пределах аргентинской нации. Идентичности стали более фрагментированными, конкретными и эфемерными. Более локальные и более «глобализованные» идентичности начали конкурировать с нацией как с основной системой ценностей.

Развлечение, модели потребления и вовлечение в более локализованные группы приобрели актуальность, когда дело дошло до формирования чувства принадлежности, особенно среди молодежи. Футбол был одним из наиболее подходящих пространств. С самого начала он способствовал формированию групп идентичности, но в эти годы футболка команды была одним из последних оставшихся символов, способных вызывать коллективные эмоции (неслучайно именно футболка национальной сборной позволила выразить националистический пыл – редкое явление за пределами спорта). Поддержка своей команды стала настолько важна, что для ее описания был придуман новый термин – el aguante[230]. Оставаться верным команде в хорошие и плохие времена, ходить на стадион и всегда поддерживать своих, а также драться с соперниками, если надо, стало обязанностью каждого настоящего футбольного фаната (что, в свою очередь, привело к эпизодам насилия среди фанатов, которые достигли накала, редко наблюдаемого в предыдущие десятилетия). Новая легитимность, которую в те годы приобрела эта страсть, позволила многим женщинам стать футбольными болельщицами, что ранее считалось неприемлемым, учитывая доминирующие представления о женственности.

Фактически футбольная культура и этика el aguante стали общим языком, который проник в другие области. Например, его можно было найти в новом музыкальном поджанре, известном как рок-барриал или рок-чабон. В предыдущее десятилетие мир рока претерпел важные изменения. Если в 1970-х годах это было единое движение, преданное (хотя и слабо) отражению ситуации в стране, то к 1980-м оно стало раздробленным и в значительной степени деполитизированным. Манеры звезды и утонченность, которые развились у некоторых из его главных представителей, увеличили дистанцию с публикой, особенно с теми, кто желал бунта. Ветвь поп-музыки, которая появилась во время правления Альфонсина, даже, казалось, прославляла счастье и поверхностность.

Учитывая этот контекст, рок-барриал появился как альтернатива для растущего числа молодых людей из низших классов и обедневших средних слоев. В музыкальном плане он был довольно прост, а его тексты ностальгически говорили о мире детства, утверждали этику преданности соседству, оплакивали конец рабочего мира и критически излагали бедность и коррупцию. Эти песни были политизированы, но иначе, чем в 1970-х годах: проблема была уже не в стремлении общества интегрироваться в общество «костюмов», а скорее в исключении. Однако самым важным новшеством была аудитория, которая следовала за группами, как футбольные хулиганы следовали за своими командами, и активно участвовала в их концертах. Идентичность, которую приняли фанаты рок-барриала, выражала оппозицию коммерциализации в музыке и миру chetos (мажоров), презираемых за богатое происхождение, а также за неискреннее или «фальшивое» отношение.

Но именно кумбия была ритмом, который пленил множество граждан по всей стране (за исключением Кордовы, где ей не удалось сместить куартето), а затем распространил свое влияние на средний и высший класс. В 1980-х годах она пережила заметное коммерческое расширение. Открылись сотни танцевальных клубов, особенно на окраинах крупных городов, и некоторые артисты добились большой известности, особенно в 1990-х годах, когда кумбия заняла свое место в СМИ. Ее тексты говорили о повседневных темах – любви, ревности, деньгах, сексе, счастье. Некоторые из наиболее популярных песен были пикантного содержания.

К концу 1990-х годов появился поджанр, который изменил все. В попытке выразить реальность жизни бедных, а также привлечь внимание звукозаписывающих компаний группа молодых артистов, некоторые из очень скромных семей, придумали новый стиль. Опираясь на элементы гангста-рэпа, охватившего Соединенные Штаты, они писали кумбии с текстами-свидетельствами, рассказывая эпизоды из жизни самых маргинализированных слоев: они говорили о насилии, наркотиках, тюремном заключении и угнетении. Их песни выражали народную гордость, критикуя дискриминацию, которой они подвергались, и выступая против chetos и богатых, полиции и коррумпированных политиков. Кумбия вильера, как ее называли, вскоре стала чрезвычайно распространенной, и ее продвижение приостановилось, только когда в 2001 году государство запретило СМИ транслировать эту музыку, заявив, что она подстрекает к употреблению наркотиков и преступности.

Неолиберальная фрагментация также заставила многих выбрать религию как способ подарить мимолетное чувство принадлежности и укрепить связи солидарности между людьми. Опросы показывают устойчивый рост религиозных убеждений. Образ католической церкви в эти годы улучшился, и, возможно, число тех, кто идентифицировал себя с ней, увеличилось. Однако, поскольку католицизм был так тесно связан с нацией, все больше людей искали применения своей религиозности за пределами римского христианства.

Действительно, именно определенные протестантские конфессии и движения – в частности, пятидесятнические церкви – обещали многим восстановить разрушенную общинную связь. С 1980-х годов число верующих евангелистов, полвека назад незначительное, быстро увеличилось. Формы поклонения, гораздо менее связанные с ритуалом, более доступные для обычного человека и – особенно среди пятидесятников – сосредоточенные на обещании исцеления и чудес, были весьма привлекательны для самых маргинализированных слоев населения. К концу 1990-х годов в Большом Буэнос-Айресе на каждые несколько кварталов приходилось по церкви, и, по разным оценкам, почти 20 % беднейших жителей этого района обратились в новую веру.

Примерно в то же время распространялись афробразильские религии, в частности умбанда, и процветали культы популярных святых, не признанных католической церковью. В каждом регионе были свои культы, но один, посвященный Гаучито Хилю[231], в 1990-х годах пережил экспоненциальный рост и в итоге захватил всю страну (опрос 2008 года показал, что 44 % аргентинцев верили в его силу). Аргентина перестала быть католической страной с несколькими религиозными меньшинствами и стала страной многих конфессий.

Ослабление способности государства к интеграции также проложило путь к глубокому переосмыслению мифа о белой и европейской Аргентине. Начиная с 1990-х годов впервые в XX веке появились признаки того, что «чернота», традиционно являющаяся оскорблением или источником стыда, стала символом непокорной гордости среди низших классов. Это было особенно заметно в кумбии и куартето, последователи которых защищали свою идентичность как negros cabeza – ссылаясь на свой темный цвет лица и скромные средства, а не на какое-либо африканское происхождение – и взяли за привычку пренебрежительно относиться к chetos/rubios (мажорам/светлокожим).

В то же время среди коренных народов страны, решивших восстановить свои культурные традиции и обрести видимость и уважение, также возродился энтузиазм. Произошел заметный процесс реэтнизации, включая возрождение таких групп, как ранкульче, уарпес и селькнам, которые объявили уничтоженными. После столетия невидимости некоторые афроаргентинские группы также возродились и снова организовались в представительные ассоциации. Среди народа укрепилась идентичность иммигрантов из соседних стран, и они начали бороться за свои права и против ксенофобии, которая процветала со времен диктатуры.

От фрагментации к реконструкции сопротивления

Масштабные изменения неолиберальной эпохи сделали население социально раздробленным и невероятно уязвимым. Традиционные политические партии поддержали изменения, в то время как CGT после инаугурации Менема не оказывала никакого сопротивления. Со своей стороны, после поражения при диктатуре левые не смогли закрепиться ни в профсоюзах, ни на выборах. На выборах 1989 года коалиция коммунистов и троцкистов из Движения к социализму (Movimiento al Socialismo, MAS) получила 2,45 % голосов – небольшой процент, но намного выше обычного. Однако внутренние дискуссии вскоре привели к разрушению MAS и распаду альянса. 1990-е годы, характеризовавшиеся окончательной победой правящих классов, пронеслись, как бушующий торнадо. Однако посреди разрухи простые люди восстанавливали узы солидарности и изобретали новые способы ведения политики.

Первая серия приватизации Менема вплоть до 1991 года была отмечена активным сопротивлением профсоюзов, особенно со стороны государственных служащих, работников сферы телекоммуникаций и общины Сан-Николас в провинции Буэнос-Айрес, зависящей от сталелитейной компании Somisa, которая уволила более 6000 рабочих. Несколько губернаторов были вынуждены уйти в отставку из-за беспорядков в своих провинциях. После этого года конфликтов стало меньше отчасти потому, что повторное поражение породило чувство отчаяния, но также и потому, что правительству удалось взять экономику под контроль и начать искусные переговоры с профсоюзной бюрократией, чтобы ослабить протесты.

Только профсоюзы, наиболее пострадавшие от мер жесткой экономии, работники государственного сектора и учителя продолжали сопротивляться во главе с Ассоциацией государственных служащих (Asociación de Trabajadores del Estado, ATE) и Конфедерацией работников образования Аргентинской Республики (Confederación de Trabajadores de la Educación de la República Argentina, CTERA). Последняя инициировала несколько протестов, наиболее заметным из которых стала установка белой палатки в 1997 году перед зданием Конгресса, где она простояла два года.

Учителя в провинции Неукен также приняли беспрецедентно радикальные меры. В эти годы и в других частях страны также шла активная борьба. В 1993 году работники государственного сектора в Сантьяго-дель-Эстеро организовали народное восстание, известное как «Сантьягеньясо», в ходе которого они подожгли главные офисы трех ветвей власти и преследовали местных политиков, обвиняемых в коррупции. В Жужуе работники государственного сектора также отказались дать своему правительству передышку: между 1990 и 1994 годами пять губернаторов ушли в отставку в результате массовых демонстраций. Государственные служащие также организовали энергичное сопротивление в Рио-Негро, Кордове и Сан-Хуане. Впервые даже пенсионеры вышли на улицы, чтобы заявить о своих требованиях.

CGT не спешила вступать в борьбу. В то же время происходили интересные перестановки. Диссидентское крыло во главе с водителем грузовика Уго Мояно создало Аргентинское рабочее движение (Movimiento de Trabajadores Argentinos, MTA), которое противостояло правительству, не выходя за рамки CGT. Но самым значительным событием стало создание новой организации, Центрального профсоюза аргентинских рабочих (Central de Trabajadores de la Argentina, CTA), которая стремилась объединить рабочее движение вне CGT и в оппозиции к Перонистской партии. Она была сформирована в 1992 году при поддержке ATE и CTERA. В отличие от традиционной федерации ее органы власти избирались путем прямого голосования членов, в нее входили не только рабочие, но и организации арендаторов, мелкие сельские землевладельцы и безработные.

CTA был движущей силой нескольких всеобщих забастовок и двух важнейших вех сопротивления неолиберализму в эти годы. Первым был «Федеральный марш», который, начавшись в разных точках страны, сумел собрать огромную толпу на площади Мая 6 июня 1994 года. Вторым – Национальный фронт против бедности (Frente Nacional contra la Pobreza, FRENAPO), созданный в 2001 году, который стремился продвигать закон, обязывающий государство гарантировать всеобщий базовый доход, чтобы никто не оказался за чертой бедности. Хотя закон так и не приняли, десятки тысяч добровольцев помогли организовать неформальные выборы, проведенные в середине декабря по всей стране, которые собрали более трех миллионов подписей в поддержку проекта. Наряду с CTA в 1994 году появилась еще одна новая профсоюзная организация, которая очень быстро приобрела значимость, – Классовое и боевое течение (Corriente Clasista y Combativa, CCC), связанное с Революционной коммунистической партией (Partido Comunista Revolucionario, PCR).

Но самым удивительным событием стало появление массового движения безработных, известных как пикетерос (пикетчики). Движение возникло в 1996–1997 годах среди уволенных из государственной нефтегазовой компании YPF в Кутраль-Ко и Пласа-Уинкуль (Неукен), а также в Тартагале и Москони (Сальта) – все эти города зависели от компании и столкнулись с перспективой стать городами-призраками. Организованные в собрания и автономные «многосекторальные» группы, без связей с профсоюзами или политическими партиями, жители заблокировали автомагистрали в качестве протеста. Национальное правительство изначально отреагировало репрессиями, но в итоге придумало более обширную программу помощи, чем в прошлые разы. Она состояла из ежемесячных выплат потерявшим занятость в обмен на часы прежней работы. К 1997 году уже было 200 000 бенефициаров этих «планов Trabajar», которые фактически стали пособием по безработице.

Безработные и другие социальные группы в остальной части страны вскоре начали подражать этому подходу. Одно исследование насчитало 685 блокад по всей стране с 1993 по октябрь 1999 года, из них 36,8 % провели наемные работники (некоторые были безработными, хотя на самом деле большинство были трудоустроены). Еще 47,6 % стачек организовали мелкие и средние землевладельцы, сельскохозяйственные производители, розничные торговцы и студенты, особенно к концу этого периода. Среди безработных с 1999 по 2001 год движение пикетерос росло с головокружительной скоростью и достигло масштабов, не имеющих прецедентов в мировой истории. Поскольку фабрика и профсоюз для большинства перестали быть точками отсчета, новое движение обрело силу на территориальном уровне.

Районы стали пространством для восстановления связей и политического сотрудничества. Самоорганизация сообществ, поощряемая государственной помощью, была точкой опоры зарождающихся движений, которые иногда могли наполнить эту самоорганизацию обновленной политизацией, по крайней мере частично освобождая ее от клиентелистских ограничений. Их политическая принадлежность различалась, отражая тенденцию, которая также наблюдалась в других секторах народных классов: в эти годы перонизм продолжал быть доминирующей политической идентичностью, но он больше не монополизировал поддержку (особенно среди молодежи).

Несколько организаций объединяли пикетерос, основными были те, которые входили в CTA и CCC, но также появились автономистские Движения безработных (Movimientos de Trabajadores Desocupados, MTD), некоторые – под влиянием марксистских активистов, священников третьего мира или лидеров, которые дистанцировались от перонизма. Наряду с ними формировались и другие группы, связанные с различными левыми партиями – Рабочей партией, Социалистической рабочей партией, Социалистическим рабочим движением и старой Коммунистической партией – и другими, независимыми. В 2001 году в муниципалитете Ла-Матанса все они попытались объединиться с двумя большими «собраниями пикетерос», в которых участвовали делегаты со всей страны, но разные подходы и партийная лояльность сделали это невозможным. Женщины играли важную роль в движении: более 50 % пикетерос были женщинами, несмотря на то что подавляющее большинство лидеров составляли мужчины.

Другие сектора также разработали новые формы сопротивления. С 1998 года рабочие начали захватывать фабрики, которые финансово разорили менеджеры, и возобновлять их работу. В последующие годы существовало более 160 таких empresas recuperadas (предприятий, управляемых рабочими).

Различные сельские районы страны также породили новые формы организации и противостояния. В Пампасах сопротивление самых бедных мелких фермеров возглавило беспрецедентное Движение женщин-фермеров в борьбе (Movimiento de Mujeres Agropecuarias en Lucha, MMAL), начавшееся в 1995 году. Созданное в Ла-Пампе, MMAL вскоре расширилось до Санта-Фе, Рио-Негро, Неукена, Формозы и Кордовы. Действуя прямо, его активисты остановили земельные аукционы и выселение. К 1986 году Аграрное движение Мисьонеса (Movimiento Agrario Misionero) уже возродилось, и в последующие годы организации кампесино появились в провинциях, где ранее не было никакой традиции протеста, например Движение кампесино Сантьяго-дель-Эстеро (Movimiento Campesino de Santiago del Estero, MOCASE), основанное в 1989 году для сопротивления выселению, которое сопровождало расширение границ агробизнеса. В Кордове, Формосе и Сальте возникали похожие инициативы. По тем же причинам, а также для того, чтобы вернуть свои исконные земли, несколько коренных народов присоединились к борьбе, особенно в Сальте, Чако, Неукене и Формосе.

В эти годы также прошли масштабные протесты против институциональных репрессий, gatillo fácil (неоправданных убийств полицией и другими властями) и безнаказанности. Резня в Инхеньеро-Будхе в Большом Буэнос-Айресе (1987)[232], убийство Марии Соледад Моралес в Катамарке (1993)[233] и убийство призывника Омара Карраско в Сапале, Неукен (1994)[234] – лишь некоторые из эпизодов, вызвавших массовые демонстрации.

В 1990-х годах также прошли первые экологические протесты, в которых приняли участие целые общины. С 1995 года строительство плотины Корпус-Кристи в верховьях реки Парана объединило большинство населения той части Мисьонеса, которая оказалась под угрозой наводнения. Примерно в то же время возникло и сопротивление открытой добыче полезных ископаемых. В 1997 году город Белен в провинции Катамарка начал организовывать протесты против шахты La Alumbrera, основанной незадолго до этого и обещавшей множество общественных работ и рабочих мест, чего так и не было сделано. Первой на улицы вышла группа безработных, которые, подражая методам пикетерос, перекрыли доступ к шахте, чтобы потребовать рабочие места, обещанные компанией. К 2000 году к ним присоединились другие социальные слои, добавив собственные требования, в том числе решительное осуждение загрязнения, вызванного горнодобывающей деятельностью. В последующее десятилетие многие андские общины последовали примеру Белена, каждая организовала собственные «гражданские собрания», чтобы остановить открытую добычу.

Экологические проблемы также лежали в основе одной из самых удивительных и массовых форм самоорганизации в этот период. По инициативе небольшой группы активистов, продвигающих органическое производство продуктов питания, использование альтернативных источников энергии и переработку, в 1995 году около 20 жителей города Берналя на юге Большого Буэнос-Айреса основали бартерный клуб. Каждый человек приносил что-то, что он сделал или в чем больше не нуждался, – пироги, эмпанадас[235], одежду, ремесленные изделия и т. д. – на еженедельные встречи, чтобы бесплатно обменять это на другие продукты. Вскоре другие подхватили эту идею, и бартерные клубы стали привлекать все большее число людей, потерявших работу и не имевших денег. Затем они изобрели собственную «социальную валюту» для содействия косвенному обмену в более крупных масштабах, что позволило клубам расшириться до по-настоящему самоорганизованной сети, которая росла экспоненциально. К 2000 году по всей стране уже было 1800 центров с более 800 000 участников, число которых в следующем году утроилось. Когда государство отступило, а капиталистический рынок рухнул, неожиданный эксперимент в социальной, горизонтальной и основанной на солидарности самоорганизации предоставил реальную альтернативу, которая помогла многим людям.

Восстание 2001 года

После того как в 1999 году президентом стал Фернандо де ла Руа, ожидания перемен рухнули. Чтобы справиться с парализующим внешним долгом при стагнирующей экономике, президент взял у МВФ еще один огромный заем, представленный как «финансовый буфер». Тем не менее эти деньги немедленно направили на отток иностранного капитала. Условия заема представляли собой дальнейшее ужесточение неолиберальных мер и без того жесткой экономии. Более того, правительственная коалиция вскоре начала распадаться, особенно в апреле 2000 года после скандального одобрения трудовой реформы, которая еще больше урезала права трудящихся. Сообщалось, что несколько законодателей получили взятки от исполнительной власти в обмен на свои голоса. Вице-президент Карлос Чачо Альварес, который также был главой партии FREPASO, инициировал расследование, но сенаторы-радикалы и перонисты сплотились, чтобы помешать ему. Увидев, что поддержку президента он потерял, Альварес подал в отставку. Альянс был фактически уничтожен.

В марте 2001 года, в последней попытке смягчить экономический кризис, де ла Руа снова вызвал Кавальо, чтобы тот взял на себя управление национальными финансами. Вместе с секретарем по экономической политике Федерико Штурценеггером Кавальо одобрил «мегаобмен» долговых облигаций на другие – с более длительными сроками погашения и более высокими процентными ставками: это предложила группа международных банков. Было ясно, что эта операция не смягчит кризис. Вместо этого она принесла миллионы долларов комиссионных банкирам и привела к резкому росту государственного долга. Всех, кто был замешан в том, что считалось крупнейшим мошенничеством в истории, позже привлекли к ответственности. А в 2016 году оправдали спорным решением суда.

Кавальо также запустил план «нулевого дефицита», который включал 13-процентное сокращение зарплат и пенсий всех государственных служащих и пенсионеров. Провинции получили меньше денег из национальной казны, некоторые оказались в критическом положении и были вынуждены печатать чрезвычайные облигации – местные валюты, которые позволяли им выплачивать зарплаты. Например, облигации патакон провинции Буэнос-Айрес были широко распространены, но в большинстве округов имелись собственные.

Как и ожидалось, на выборах в законодательные органы в октябре 2001 года Альянс потерпел сокрушительное поражение от перонизма. Но произошло и нечто беспрецедентное: 22 % граждан решили выразить протест против голосования, опустив пустой или испорченный бюллетень, в то время как еще 22 % вообще воздержались от голосования. Это был их способ выразить потерю доверия к политикам, независимо от партии, к которой те принадлежали. В дополнение к экономическому кризису возник кризис легитимности не только правительства, но и всей политической системы. Поскольку компании и богатые люди выводили свои депозиты за границу, а мелкие вкладчики хранили их под матрасами, чтобы помочь банкам справиться с наплывом изъятия депозитов, в начале декабря Кавальо ввел в действие знаменитый корралито[236]. Он ограничил сумму денег, которую можно было снять с банковских счетов, до минимума. Но и этого было недостаточно. Когда МВФ объявил о приостановке выплат стране, финансовая система полностью рухнула.

Это был худший экономический кризис в истории Аргентины, кульминация многолетних неолиберальных мер. В результате 54 % населения вскоре оказались за чертой бедности (27 % за чертой крайней бедности), а уровень безработицы превысил 20 %. Тысячи людей из низших классов и обедневших средних слоев стали полностью уязвимыми. Многим удалось выжить благодаря бартерным клубам (в то время участники могли приобретать через эту систему до 40 % и более товаров ежедневного потребления). Другие пополнили ряды внушительной армии картонеро[237], которые каждую ночь рыскали по городу и свалкам в поисках вторсырья для продажи.

Однако катастрофа вызвала реакцию сопротивления и солидарности, спровоцировавших неожиданный поворот в национальной политике. В декабре требования различных пострадавших секторов быстро объединились в сеть, которая привела к массовому и продолжительному восстанию, не имеющему аналогов в национальной истории. 12 декабря тысячи пикетерос перекрыли дороги в Большом Буэнос-Айресе, Росарио, Тукумане и Мар-дель-Плата, требуя отставки президента и Кавальо, в то время как работники государственного сектора, учителя, водители такси, студенты и другие люди провели различные акции протеста по всей стране. В тот же день в столице и других городах прошла массовая демонстрация розничных торговцев. Поскольку корралито также заморозили зарплаты рабочим, фракции CGT и CTA объявили всеобщую забастовку 13 декабря, чтобы потребовать отмены этой меры. К забастовке также присоединились розничные торговцы и профсоюзы среднего сектора. Повсюду прошли многочисленные марши, некоторые привели к серьезным столкновениям с полицией.

В дополнение к протестам 14 декабря начались грабежи, которые распространились на 11 провинций. К концу этой волны протестов от рук полиции или владельцев магазинов погибло 18 человек, сотни получили ранения. Хотя грабежи были подлинной народной реакцией и давно стали частью репертуара оборонительной борьбы низших классов, несколько хорошо задокументированных случаев раскрывают соучастие местных политических лидеров и полиции, которые покинули обозначенные районы или даже участвовали в нападениях на предприятия.

19 декабря 2001 года ситуация приняла неожиданный оборот. Вечером после речи де ла Руа, в которой он объявил о введении осадного положения и отсутствии решения кризиса, группы жителей Буэнос-Айреса спонтанно начали стучать кастрюлями и сковородками возле своих домов. К десяти часам вечера сотни тысяч человек стучали кастрюлями и сковородками в странной симфонии протеста. Никто не нес политических плакатов, а тех, кто пытался вывесить баннер, заставляли его убрать. Собравшись в главных точках города, многие в полночь прошли маршем до площади Мая. Тысячи людей провели аналогичные мероприятия в Росарио, Паране, Тукумане и других частях страны. Растерявшийся президент попытался успокоить народное возмущение, объявив об отставке Кавальо. Но этого было недостаточно.

На следующее утро, когда правительство приказало разогнать демонстрантов, которые оставались перед Каса Росада с прошлой ночи, толпа окружила площадь Мая. После нескольких часов столкновений с полицией де ла Руа наконец решил уйти в отставку. Демонстрации прошли одновременно в Сантьяго-дель-Эстеро, Энтре-Риосе, Кордове, Мендосе, Неукене и других местах. Репрессии за эти два дня привели к гибели по меньшей мере 38 человек в разных уголках страны, пятеро из них скончались на площади Мая.

Хотя некоторые хотели представить это событие как «восстание среднего класса» Буэнос-Айреса, спровоцированное корралито, на самом деле это было народное восстание, плюралистическое и разнообразное по социальному составу. Оно стало частью серии событий, инициированных как средними слоями, так и народом по всей стране. «¡Que se vayan todos, que no quede ni uno solo!»[238] – политический, а не экономический лозунг – был главным, объединившим участников восстания.

Несколько десятков демонстраций, включая эскрачес (публичные осуждения), перекрытие дорог, касероласос[239] («марш пустых кастрюль») и народные восстания, прошли после декабря 2001 года, возглавляемые теми же разнообразными социальными группами. Их лозунги и требования часто объединяли стремления каждой из них. Они могли требовать положить конец корралито, но также и выплат задолженностей по зарплате и увеличение субсидий для безработных. Они были обеспокоены не только финансовыми трудностями розничных торговцев и мелких производителей, но и защитой общественного здравоохранения и образования. Требования вскоре смешались с другими, более широкими и структурными, включая всеобщую ненависть к банкам и сомнения в транснациональных корпорациях, приватизацию коммунальных компаний и неолиберальную политику, продвигаемую МВФ.

По всей стране беспорядки привели к призывам к смене власти. Толпы на улицах также требовали отставки Верховного суда и даже протестовали против Channel 13 после того, как он и другие СМИ решили не транслировать новости об одном из главных «маршей пустых кастрюль» в те дни, стараясь усмирить жителей. Демонстрации были направлены против основных столпов общественного порядка: трех ветвей власти, компаний и банков, международных финансовых организаций и СМИ.

Год после восстания ознаменовался беспрецедентными формами самоорганизации, сопротивления и солидарности. Худший момент кризиса пробудил лучшие инстинкты сотрудничества, творчества и общественного интереса среди граждан, это были необычные времена. Люди без политического опыта и те, кто его имел, объединились в беспрецедентных формах радикального прямого действия, начиная от публичных нападок (эскрачес) на политиков и захвата зданий до атак транснациональных корпораций и блокады дорог. Банкам в Буэнос-Айресе год пришлось работать за заколоченными окнами из-за частых атак со стороны вкладчиков. Самые энергичные, несомненно, составляли меньшинство, но большая часть общества сочувствовала им.

Сразу после падения де ла Руа, в период головокружительной череды временных президентов, в разных городах по всей стране начали спонтанно возникать «народные собрания». Только в Буэнос-Айресе и его окрестностях их было около 150. В течение 2002 года они демонстрировали необычайную активность, призывая к проведению десятков массовых «маршей пустых кастрюль», обсуждая, как заменить профессиональных политиков формами прямой демократии, изучая экономические решения кризиса и устанавливая прочные связи с другими общественными движениями, такими как пикетерос и empresas recuperada, которые также процветали в то время.

Готовность объединиться, несмотря на социальные различия и за их пределами, привела к трогательным демонстрациям. Например, 28 января состоялся массовый совместный марш организаций пикетерос на площади Мая. Марш получил поддержку и солидарность ассамблей Буэнос-Айреса, и тысячи людей из средних слоев общества аплодировали колоннам бедняков, марширующих по центру города. В тот день разнородная толпа скандировала: «Piquete y cacerola, la lucha es una sola!»[240] И это были не просто надежды: в те необычные времена между обедневшими средними слоями, рабочими и безработными существовало множество точек соприкосновения и совместная борьба. Складывалось ощущение, что «новая политика», как ее тогда называли, уже маячит на горизонте.

Последствия 2001 года и выход из кризиса

Ветры перемен подули, хотя и неожиданным образом. Сложное сочетание народного давления и ожиданий, местных и международных экономических ограничений и перестройки политической системы породили период непредсказуемости, который привел к новым политическим идентичностям и партиям, блестящему взлету новых лидеров (и не менее впечатляющему падению) и правительственным мерам, которые ранее были немыслимы. Партия FREPASO практически исчезла, а UCR вступил в период длительного упадка. Сильно дискредитированная, Перонистская партия была раздроблена и какое-то время не могла выбрать руководство. С разрушением традиционной партийной системы открылись возможности для новых партий занять правительственные должности и возвыситься для лидеров, которые ранее не имели влияния.

Начиная с 20 декабря всего за 13 дней сменилось пять президентов. После падения де ла Руа президент Сената временно взял на себя управление страной и быстро созвал Законодательное собрание, которое избрало президентом перониста Адольфо Родригеса Саа, в то время губернатора Сан-Луиса, без поддержки на национальном уровне. Массовый общественный резонанс, вызванный тем, что пост в правительстве предложили Родригесу Саа, бывшему менемисту[241] и известному коррупционеру, а также отсутствие поддержки со стороны других лидеров Перонистской партии привели к его падению всего через семь дней. Однако за этот короткий период он предпринял одну важную меру: перед восторженно аплодирующим Конгрессом и на фоне антиимпериалистических речей объявил об односторонней приостановке выплат по внешнему долгу. Всего несколько недель назад эта сцена была немыслима: Аргентина объявила дефолт, и, к ужасу международных финансовых кругов, делала это с гордостью.

После преждевременной отставки Родригеса Саа и еще одного очень недолговечного временного президента 2 января[242] Законодательное собрание назначило новым президентом Эдуардо Дуальде. Дуальде был сильным человеком в перонизме в провинции Буэнос-Айрес, но при этом имел поддержку многопартийного большинства. Два года назад де ла Руа обогнал его в президентской гонке на десять пунктов, и теперь, при еще меньшей народной поддержке, Конгресс назначил его новым президентом.

В разгар экономического коллапса и с выходом на улицы представителей различных социальных движений Дуальде принял ряд решений, которые он ни в каком другом случае не принял бы. Конвертируемость была официально отменена с девальвацией валюты с одного песо за доллар до 1,4, что сопровождалось «асимметричной песофикацией»[243] долларовых депозитов и долгов. Их принудительно конвертировали в песо, но таким образом, чтобы избежать полного перекладывания расходов на самых слабых: должники платили бы один песо за каждый доллар задолженности, но банки должны были считать каждый доллар вкладчиков за 1,4 доллара. Чтобы помочь банкам, МВФ предложил прибегнуть к «контролируемой гиперинфляции», которая полностью ликвидировала бы стоимость песифицированных контрактов, но этот путь был политически несостоятельным. Девальвацию перенесли на цены, но инфляция не вышла из-под контроля и вскоре вернулась к относительно низкому уровню.

Дуальде постановил заморозить тарифы на коммунальные услуги и вновь ввел экспортные пошлины, чтобы государство удерживало часть прибыли некоторых экспортных секторов, особенно сельского хозяйства. С помощью средств, полученных в результате этой меры, моратория на внешний долг и чрезвычайных кредитов от международных агентств, страна запустила масштабную программу субсидий для безработных. В то время как в декабре 2001 года государственную помощь получал едва ли 1 % населения, теперь этот показатель вырос до более 6 %. Это означало, что субсидии получали 2,5 миллиона человек. Бизнесменам и международным организациям пришлось пропустить все эти меры без обычного сопротивления, опасаясь разжечь народное недовольство.

К концу 2002 года финансовая реорганизация позволила положить конец корралито и прекратить использование квазивалют в провинциях. Между тем возросшее потребление, прекращение оттока капитала, высокие мировые цены на соевые бобы и сокращение импорта в результате девальвации спровоцировали восстановление. Экономическая ситуация начала стабилизироваться. Но политический кризис остался. Огромная сумма субсидий, распределенных в 2002 году, была почти полностью направлена через муниципалитеты, что дало перонистскому клиентелистскому аппарату сказочный инструмент для восстановления господства. За очень короткое время Перонистская партия вернула себе часть власти, утраченную из-за новых социальных движений, и вновь заняла место самой могущественной партии в национальной политике. Однако она все еще не могла восстановить свой престиж и преодолеть внутренние разногласия.

В попытке вернуть себе контроль над улицами в июне 2002 года правительство приступило к репрессивным мерам. В ответ на блокаду моста, ведущего в Буэнос-Айрес, полиция инсценировала агрессию, чтобы оправдать жестокое нападение на более автономные организации пикетерос, в результате которого погибли двое молодых людей – Максимилиано Костеки и Дарио Сантильян – и множество людей получили ранения. С помощью основных газет и телеканалов власти попытались убедить общественность в том, что смерть стала результатом столкновений между самими пикетерос. Но фотографии с места событий разоблачили фарс, а массовый протест в ответ означал, что дни правительства сочтены. Дуальде пришлось перенести призыв к всеобщим выборам и воздержаться от выдвижения своей кандидатуры. Была надежда, что выборы, назначенные на апрель 2003 года, помогут политической системе вернуть часть легитимности.

Проблема заключалась в том, что без кандидатуры Дуальде было неясно, кто возглавит Перонистскую партию. Ни у одной из соперничающих фигур внутри партии, казалось, не было шансов, поэтому существовал риск, что партию на выборах будет представлять его заклятый враг Карлос Менем. Менем потерял свой престиж, что сделало его поражение неизбежным, но все еще имел достаточно поддержки, чтобы победить на выборах лидера среди других неизвестных фигур.

Столкнувшись с этой сложной ситуацией, Дуальде приостановил выборы руководства и внес изменения в избирательные правила, которые позволили нескольким кандидатам баллотироваться от имени Перонистской партии. В результате в гонку вступили Менем, Родригес Саа и Нестор Киршнер, малоизвестный политик из Санта-Крус. Дуальде пытался убедить баллотироваться губернатора Санта-Фе Карлоса Ройтеманна, поскольку чувствовал, что у того есть хорошие шансы на победу. Но когда тот отказался, Дуальде поддержал Киршнера.

В конце концов три кандидата-перониста соревновались друг с другом, а также с Рикардо Лопесом Мерфи – экономистом правого либерального толка, чьи позиции истеблишмент сумел быстро укрепить с помощью СМИ, – и Элисой Каррио, бывшей радикалкой, которая недавно основала партию Утверждение равноправной Республики (Afirmación para una República Igualitaria, ARI), которая в то время имела левоцентристскую ориентацию. Некоторые общественные движения призывали к воздержанию от голосования, но к тому времени окно возможностей для перемен, открывшееся в 2001 году, быстро закрывалось из-за желания вернуться к «нормальности». Избиратели шли на выборы без энтузиазма, и в первом туре голоса разделились между всеми кандидатами. Менем был на первом месте, но с чуть более 24 %. Киршнер занял второе, получив 22 % голосов в ходе кампании, сосредоточенной на критике неолиберализма. Остальные три претендента получили от 14 до 16 % каждый. UCR также представил кандидата, но получил всего 2,34 %, почти незначительную долю голосов и очередное подтверждение краха традиционных партий. Левые, даже суммируя результаты своих различных групп, набрали еще меньше.

В преддверии второго тура выборов стало ясно, что голоса, полученные Менемом, были его верхним пределом. Десятки организаций и лидеров по всей стране призвали людей голосовать за Киршнера – не столько из уважения к кандидату, сколько для того, чтобы не допустить Менема к третьему сроку. Бывший президент шел с обещанием жестких репрессий и возвращения к ультралиберальной политике жесткой экономии, включая потенциальную возможность полной долларизации путем отмены национальной валюты – радикальный путь, в 2000 году выбранный Эквадором и который Менем рассматривал как реальный вариант.

Столкнувшись с перспективой проигрыша с подавляющим отрывом во втором туре – опросы показывали, что у его оппонента 70 %, – Менем решил снять свою кандидатуру. Таким образом, набрав всего 22 % голосов, человек, к началу кампании практически неизвестный, даже не добившийся представительства своей партии в целом, был избран в Каса Росада – еще один неожиданный результат 2001 года.

Возникновение киршнеризма (2003–2007)

Когда Киршнер вступил в должность, экономика находилась на ранних стадиях зарождающегося восстановления, которое в последующие годы набрало удивительные обороты. Во время его правления инфляция оставалась низкой, а ВВП рос на 8–9 % в год. К 2005 году производство восстановилось до докризисного уровня 1998 года и в течение следующего десятилетия продолжало расти. Его движущими силами были промышленность, ориентированная на внутренний рынок, экспорт автомобилей в Бразилию и экспорт промышленных товаров (стали, алюминия) и сельскохозяйственной продукции (особенно соевых бобов, которые широко потребляются на азиатских рынках).

Основными факторами, способствовавшими такому результату, стали условия, созданные после падения де ла Руа, в основном для успокоения недовольства. Это фискальный профицит (увеличившийся за счет экспортных пошлин и отсутствия выплат по внешнему долгу), расширение потребления (стимулируемое за счет социальных расходов) и торговый профицит (подпитываемый девальвацией и высокими мировыми ценами на продукты питания). Этому также способствовал ряд мер, направленных на стимулирование местного производства товаров, которые ранее импортировались. Преемственность этой экономической политики была воплощена в преемственности министра экономики Дуальде, Роберто Лаваньи, который оставался на своем посту до конца 2005 года.

Рост благосостояния отразился в снижении безработицы и бедности и восстановлении покупательной способности зарплаты, которая в 2008 году достигла, а затем и превзошла уровень до 2001 года. Улучшению также способствовало возобновление коллективных переговоров в 2005 году и политика, направленная на поддержание уровня занятости и восстановление некоторых трудовых прав, нарушенных мерами «гибкости» предыдущих правительств. Продолжали выплачиваться коммунальные субсидии, что означало более высокий косвенный доход. После 2006 года также проводилась политика, направленная на агрессивное расширение пенсионных прав, что привело к быстрому удвоению числа пенсионеров. (Вскоре после этого была введена двухгодичная система обновления пенсий, что постепенно повысило их покупательную способность.)

Однако оставались сложные проблемы, требующие решения. Самой насущной был дефолт. Правительство начало долгие и напряженные переговоры с международными держателями облигаций, и в 2005 году 76 % из них согласились на 75-процентное сокращение основного долга – беспрецедентный уровень в истории реструктуризации – и обмен своих бумаг на другие, подлежащие оплате в более длительные сроки и на более выгодных для страны условиях. В 2010 году другая группа последовала их примеру, доведя принятие сделки, предложенной Аргентиной, до 92 % держателей облигаций. Большинство из тех, кто ее отверг, были базирующимися в Америке «фондами-стервятниками», которые купили облигации по низкой цене после дефолта и продолжали судебные тяжбы, чтобы попытаться взыскать свои вложения без какого-либо сокращения. В глазах международного сообщества твердость правительства в этих переговорах была, несомненно, оправданной (и неизбежной), учитывая памятное восстание 2001 года.

В конце 2005 года правительство также объявило о полной выплате наличными долга МВФ. Оно оправдывало эту меру как способ восстановить суверенитет государства и больше не следовать рекомендациям МВФ, которые всегда были ортодоксальными. В течение следующего десятилетия Аргентина не получала его надзорных миссий, не брала новых займов и не принимала рекомендаций, что было новшеством за последние полвека истории страны. Ценой этого стало то, что доступ Аргентины к международным займам, не только от частных инвесторов, но и от финансовых учреждений, стал крайне ограничен.

Акцент на суверенитете также был очевиден в том году на саммите Америк[244], состоявшемся в Мар-дель-Плата. Президентская встреча сосредоточилась на продвижении в создании Всеамериканской зоны свободной торговли (Free Trade Area of the Americas, FTAA), которую Соединенные Штаты стремились сформировать для содействия бизнесу с американскими компаниями. Обширная сеть общественных движений по всему континенту выступила против, и аргентинцы провели собственную массовую демонстрацию в Мар-дель-Плата, чтобы отвергнуть ее. На фоне этого давления группа народноориентированных президентов тайно согласилась заблокировать американское предложение. Нестор Киршнер, как хозяин саммита, сыграл ключевую роль в успехе миссии, в которую также входили Уго Чавес из Венесуэлы, Луис Инасиу Лула да Силва из Бразилии и Табаре Васкес из Уругвая. На историческом перепутье американский президент ушел с пустыми руками, и проект FTAA был похоронен. В этот период окреп МЕРКОСУР, и в 2006 году принял Венесуэлу в качестве полноправного члена (ее включение заняло еще несколько лет). Аргентина также укрепила свои двусторонние связи с другими державами, такими как Россия и Китай.

Эти позиции сопровождались значительным изменением дискурса и политических взглядов в стране, где до недавнего времени казалось, что единственный вариант – придерживаться свободного рынка. Киршнер стремился настроиться на требования «новой политики» восстания 2001 года и принял тон, который был критическим по отношению к неолиберализму и умеренно националистическим. Он утверждал, что государство должно снова играть заметную роль в экономике, хотя и не препятствуя функционированию рынка или потоку иностранных инвестиций. Оно должно работать совместно с местным бизнес-сообществом, чтобы укрепить внутренний рынок и улучшить положение рабочих. Во время пребывания Киршнера у власти были возобновлены ядерные разработки, восстановлена верфь Рио-Сантьяго, а почтовая служба (которая накопила значительный долг государству, находясь в руках Macri Group) была ренационализирована, как и компания, поставлявшая воду в столицу и прилегающие районы. Бюджеты на образование, университеты, науку и технологии значительно увеличились.

Наряду с этим экономическим и социальным ви́дением Киршнер стремился ассоциировать себя с наиболее прогрессивными традициями национальной политики. Он выступал за возрождение поколения молодых левых 1970-х годов, частью которого был. В то же время он энергично защищал движение за права человека, устанавливая тесные и дружеские отношения со многими его организациями, и принял меры для судебного преследования преступников последней диктатуры.

В 2003 году по инициативе Киршнера Конгресс отменил законы о «полной остановке» и «подчинении». Они уже были отменены в 1998 году, но эта отмена имела обратную силу, что позволило преследовать всех военнослужащих, причастных к нарушениям прав человека, независимо от звания. В этом новом климате ряд судей также объявили помилования, вынесенные Менемом, неконституционными (что впоследствии подтвердил Верховный суд), тем самым позволив начать судебное преследование высших командиров диктатуры. Более того, в весьма значимом жесте 24 марта 2004 года, в годовщину военного переворота, Киршнер лично отправился в Национальный военный колледж и приказал главнокомандующему армией снять портреты диктаторов Виделы и Биньоне, которые все еще украшали стены заведения. Этот образ немедленно превратился в мощную символическую веху: военная власть теперь была полностью подчинена гражданской.

Эта прогрессивная тенденция также нашла свое отражение в обновлении Верховного суда. В 2003 году он все еще состоял из менемистского «автоматического большинства»: несколько судей с довольно плохой репутацией выносили постановления сомнительной законности в угоду определенным интересам (среди прочего они вмешались, чтобы защитить Маурисио Макри от преследования за контрабанду автозапчастей). Более того, со времен правительства Дуальде они использовали угрозу отмены важнейших мер исполнительной власти в качестве инструмента для торга. Вслед за публичными демонстрациями, проведенными против Верховного суда, Киршнер настоял на импичменте нескольких его членов. Четверо в конце концов подали в отставку, а двух других уволил Конгресс, после чего президент выдвинул и получил одобрение четырех новых членов. Независимые и с солидным опытом, некоторые из них были известны своими прогрессивными взглядами. Двое были женщинами, что дало суду беспрецедентный гендерный баланс. Была внедрена новая система общественных консультаций для назначения судей, и Верховный суд вернулся к своему историческому числу пять человек.

Что касается постоянно высокого уровня демонстраций на улицах, правительство не имело четкой стратегии. С движениями пикетерос, которые выражали поддержку, оно установило теплые отношения политического союза. Некоторых лидеров назначили на второстепенные должности в правительстве. В Жужуе организация «Тупак Амару»[245], возглавляемая Милагро Сала, женщиной-колла скромного происхождения, при поддержке правительства добилась значительного регионального расширения. Однако те, кто сохранял антагонистические позиции, демонизировались. Несмотря на это, в годы Киршнера применение репрессий для контроля уличных демонстраций было серьезно ограничено. Это не предотвратило эпизоды полицейского насилия, в том числе со смертельными последствиями, но их стало сравнительно меньше, чем в предыдущие периоды. С другой стороны, в 2004 году неожиданная массовая демонстрация во главе с бизнесменом, сына которого убили преступники, потребовала ужесточения карательных полномочий государства, и Киршнер уступил этому требованию. Число случаев gatillo fácil было меньше, чем в 2000 или 2001 годах, но тем не менее оставалось высоким.

На политическом фронте было много новшеств. В соответствии с новыми политическими устремлениями 2001 года Киршнер изначально дистанцировался от своей перонистской идентичности. «Перонистский марш» не исполнялся на его кампаниях или митингах, и какое-то время его избирательные бюллетени обходились без традиционного герба Перонистской партии. Партия, с другой стороны, оставалась раздробленной и не имела четкого руководства. На парламентских выборах 2005 года Кристина Фернандес де Киршнер, жена президента, имевшая длительную политическую карьеру, успешно победила Хильду Дуальде, жену бывшего президента (который к тому времени находился с Киршнером в очень напряженных отношениях), в гонке в провинции Буэнос-Айрес, где последняя была официальным представителем Перонистской партии.

То, что тогда стало известно как «киршнеризм», объявило, что его цель – transversalidad, или «межпартийная политика». Предстояло растворить перонизм в новой политической силе, которая перегруппирует прогрессивные сектора других партий, особенно UCR. Идея вызвала сопротивление внутри Перонистской партии и продвигалась вяло. Киршнеру удалось привлечь довольно большую часть влиятельных членов радикализма, включая нескольких губернаторов и исторических лидеров, известных с тех пор как Radicales K (K-Радикалы)[246], в свое пространство – Фронт за победу (Frente para la Victoria). К нему также присоединился ряд политиков из других левых или левоцентристских партий.

Но по мере того, как срок полномочий Киршнера подходил к концу, он все больше полагался на аппарат Перонистской партии, который обеспечивал ему территориальное присутствие, от которого было трудно отказаться. Затем он попытался придать своей старой партии новую и определенно прогрессивную идентичность, чего у нее раньше никогда не было. Но некоторые из наиболее дискредитированных фигур прошлого, включая Альдо Рико, вскоре вновь появились в контексте его политики альянсов. Реперонизация правительства раздражала некиршнеристов, не сумев вызвать особого энтузиазма и среди собственных избирателей.

Всеобщие выборы 2007 года подтвердили открытый характер этих политических перестановок. Кристина Фернандес де Киршнер возглавила список правящей партии, сопровождаемая Хулио Кобосом, губернатором Мендосы и радикалом. Они победили, набрав 45 % голосов, значительно больше основной оппозиционной коалиции, Гражданской коалиции (Coalición Cívica) Элисы Каррио, которая получила 23 %. На этот раз Каррио сопровождала Социалистическая партия, которая в том году в Санта-Фе выиграла первый губернаторский пост за свою долгую историю. Все еще находясь в разгаре своего фиаско, UCR решил выдвинуть внепартийного кандидата перонистского происхождения, Роберто Лаванью, который был министром в правительстве Киршнера всего два года назад. Он получил 16 % голосов. Суммарный результат всех сил, воспринимаемых как «прогрессивные» или левые, превысил 88 %, что дает представление о политическом сдвиге, порожденном в обществе кризисом 2001 года. Открыто правые партии или те, которые казались правыми, получили лишь минимальную часть голосов.

Однако в Буэнос-Айресе произошло еще одно новшество в противоположном смысле: набрав 45 % голосов, новым мэром стал Маурисио Макри. Известный бизнесмен, ранее близкий к менемизму, пришел в политику всего за четыре года до этого и только что основал Республиканское предложение (Propuesta Republicana, PRO) – партию, которая привела его к власти. В Буэнос-Айресе и нескольких других крупных городских центрах уже был заметен рост резко антикиршнеровских настроений.

Президентства Кристины Фернандес де Киршнер

Кристина Фернандес де Киршнер вступила в должность 10 декабря 2007 года. Преемственность государственной политики Нестора Киршнера нашла свое отражение в решении сохранить главу его кабинета Альберто Фернандеса и большинство министров. Поскольку самые насущные проблемы кризиса уже были решены, новый президент объявила, что будет стремиться консолидировать основы для роста и улучшать качество институциональной среды.

Осложнения возникли сразу же. В октябре 2007 года период безответственного управления американских банков привел к финансовому кризису, последствия которого ощущались во всем мире. Кризис 2008 года был худшим в мировом капитализме с 1929 года: почти все страны вступили в рецессию, кредитование и международная торговля замедлились, бедность выросла повсеместно, инфляция ускорилась. Его последствия длились несколько лет.

По иронии судьбы финансовая изоляция Аргентины оказалась преимуществом: она не зависела от кредитов, а ее банки не испытали потрясения. Однако мировой кризис оказал влияние на торговлю. Страны Латинской Америки серьезно пострадали, включая Бразилию, которой пришлось резко девальвировать свою валюту, что повлияло на экспорт Аргентины главному торговому партнеру. Эта ситуация усугубилась сильной засухой в 2008–2009 годах, самой сильной за 50 лет, и еще почти такой же сильной в 2011–2012 годах, повлиявшей на местные культуры и скот.

Аргентинская экономика, у которой были собственные проблемы, в 2008 и 2009 годах пережила резкий спад. Она восстановилась в 2010 году, но затем испытала еще один спад в 2012-м и с тех пор развивалась медленно и неравномерно. Чтобы уменьшить последствия кризиса, правительство увеличило государственные расходы, что ослабило два столпа модели Киршнера, «двойной профицит» – фискальный и торговый.

Еще до того как стали ощущаться последствия кризиса, неожиданное противостояние потрясло политическую сцену. Международные цены на кукурузу, сою и зерно с 2005 года неуклонно росли и в начале 2008 года достигли необычайного пика. Непомерные значения принесли производителям невероятную прибыль, одновременно подтолкнув к росту внутренние цены на продовольствие. Чтобы сдержать цены и воспользоваться бумом, правительство подняло экспортные пошлины с 28 до 35 % и в марте 2008 года применило систему скользящей шкалы тарифов, которые росли или падали бы в зависимости от колебаний международных цен на конкретные продукты.

Чтобы выразить протест против этой меры, основные ассоциации агробизнеса инициировали локаут, сопровождавшийся блокированием дорог и угрозой создания преднамеренного дефицита продуктов в городах. То, что начиналось как проблема одного сектора, вскоре объединило всю политическую оппозицию и привело к первому серьезному вызову правительству Киршнер. 25 марта тысячи сторонников оппозиции, в основном из среднего или высшего секторов (многие не имели никакого отношения к агробизнесу), устроили в нескольких городах «марши пустых кастрюль», чтобы поддержать сельские предприятия. Хотя они и взывали к духу марша 2001 года, единство тех ранних дней отсутствовало: на этот раз скандирование относилось к проблеме конкретного сектора – «El campo no se toca»[247]. И, как признали сами газеты, на этой демонстрации и в нескольких других массовых выступлениях, которые последовали за ней, было много расистских оскорблений в адрес los negros (темнокожих), которые поддерживали правительство. Средства массовой информации поощряли протест и тем самым стимулировали мощное антикиршнеровское движение, возродившее многие мотивы классического антиперонизма.

Правительство отказалось отступить, и конфликт затянулся на три месяца, в течение которых толпы сторонников Киршнер также вышли на улицы. Публичные дебаты стали более язвительными и жаркими, чем когда-либо прежде. Этот драматический перекресток привел к явному изменению правительственного дискурса, который стал столь же явно бинарным и воинственным, как и у его соперников. Правительство и единомышленники сравнили оппозиционное движение с демонстрациями, которые поддерживали диктатуру Арамбуру, обвинив его в дестабилизирующих намерениях. Давно забытый словарь 1970-х годов также пошел в ход, с эпитетами, брошенными в адрес «олигархии» и среднего класса за то, что они пользовались народными богатствами. Киршнеристы позиционировали себя как защитников низших классов, и в то же время новым способом через них в публичных дебатах всплыл вопрос этнических и расовых различий среди аргентинцев. Даже сами Киршнеры играли с идеей, что противники правительства – это «белые», презирающие «коричневость».

В попытке урегулировать конфликт Фернандес де Киршнер решила переработать предложенное изменение экспортных пошлин в виде законопроекта, который она направила в Конгресс на рассмотрение. После жарких дебатов его приняли в Палате депутатов. Когда дело дошло до голосования в Сенате, сопровождавшегося массовыми уличными демонстрациями, голоса разделились поровну. Решение принял председатель Сената, который согласно конституционному положению является вице-президентом страны и представителем исполнительной власти. Неожиданно Хулио Кобос проголосовал против законопроекта, что на несколько недель сделало его знаменитостью и героем антикиршнеристов. Правительство раскритиковало это «предательство», но признало поражение и восстановило экспортные пошлины на прежнем уровне. Конфликт был исчерпан.

В результате дискредитации, вызванной этой ситуацией и экономическими трудностями, на выборах в законодательные органы 2009 года киршнеризм показал худшие результаты за всю свою короткую историю. Антикиршнеристский перонизм сотрудничал с правыми партиями в провинции Буэнос-Айрес, чтобы нанести серьезное поражение Нестору Киршнеру, возглавлявшему список в этом округе.

Киршнеризм вышел из этого момента слабости, изменившись настолько, что удивил как сторонников, так и противников. Вместо того чтобы примирить и умерить свои гегемонистские амбиции, движение радикализировало социальное содержание своего предложения с более выраженной критикой корпораций и высших классов и приложило еще больше усилий для идентификации с низшими классами. Оно более уверенно приняло символы и традиционную литургию перонизма. Однако в то же время из всего наследия перонизма оно предприняло особые усилия, чтобы восстановить тот краткий период, когда президентом был Кампора, – единственное и эфемерное время, когда движение заняло левую позицию, вышедшую за рамки политических границ, установленных его основателем.

Этот сдвиг сопровождался заметным изменением в правительственной риторике, которая начала опираться на идеи, словарь и символы 1970-х годов как часть эпической борьбы с врагами народа. Новая внутренняя ветвь киршнеризма, которая неслучайно была названа La Cámpora, приобрела головокружительную известность и власть. Этот сдвиг в дискурсе позволил примирить наследие перонизма с иллюзией успешного выхода за его пределы, которая все еще резонировала с 2001 года.

В то же время правительство Фернандес де Киршнер застало общественность врасплох серией мер, которые вызвали энтузиазм у широких слоев населения. В середине 2008 года она получила парламентское одобрение на ренационализацию компании «Аргентинские авиалинии» (Aerolíneas Argentinas), которая в то время переживала кризис из-за маневров по выводу ее активов испанскими руководителями. К концу того же года Киршнер получила одобрение Конгресса на ликвидацию системы частных руководителей пенсионных фондов и возвращение их под государственное управление. Хотя это изменение было направлено на решение финансовых проблем правительства, оно также решало проблему полного провала частной системы, которая приносила пользу только банкам.

Однако самой значительной мерой стал указ 2009 года, который создал всеобщее детское пособие – ежемесячную стипендию для удовлетворения потребностей детей, которая оказала огромное влияние на беднейшие домохозяйства. В отличие от социальных планов это было расширение права. Доступ к нему был прозрачным и не требовал политического посредничества.

После столкновения с агропромышленным сектором правительство вступило в ожесточенный спор с мультимедийной компанией Clarín, которая подпитывала оппозицию. В то время Аргентина имела чрезвычайно концентрированную медиаструктуру. Медиаконгломерат Grupo Clarín владел самой широко распространенной национальной газетой, а также несколькими газетами во внутренних районах страны, десятками журналов, самым важным эфирным каналом и несколькими десятками кабельных, некоторыми из самых популярных радиостанций и компаниями по производству бумаги, телефонии и широкополосного доступа в интернет. Пока Clarín поддерживала критику на умеренном уровне, эта квазимонополия не беспокоила правительство Фернандес де Киршнер (которое, кстати, благоприятствовало расширению Clarín).

Однако в 2008 году все изменилось. В рамках нового подхода правительства в следующем году Фернандес де Киршнер добилась одобрения нового Закона об аудиовизуальных СМИ, который, в соответствии с правилами самых передовых стран, был направлен на предотвращение концентрации СМИ в одних руках. Он включал антимонопольные положения, которые вынудили Grupo Clarín и другие мультимедийные компании отказаться от части своих лицензий и обеспечили пространство для местных радио- и телевизионных станций.

Clarín упорно сопротивлялась этой мере, добилась санкционированных судом задержек в ее применении и приступила к тому, что один из редакторов газеты назвал «военной журналистикой» против киршнеризма. Правительство ответило частыми словесными нападками на мультимедийную компанию и спонсорством целого ряда государственных и частных СМИ, которые пытались противодействовать сообщениям, распространяемым Clarín. С этого момента государственное телевидение Pública и другие информационные агентства приобрели ярко выраженный проправительственный тон, а президент все чаще использовала национальные сети для трансляции своих речей. Публичные дебаты стали крайне воинственными, и значительно меньше внимания уделялось фактической правдивости новостей.

В 2010 году правительство удивило общественность еще одной неожиданной мерой. И снова с одобрения Конгресса был принят Закон о равноправном браке, предоставивший однополым парам право на законный брак. А в 2012 году был принят Закон о гендерной идентичности, позволяющий людям, не идентифицирующим себя со своим полом при рождении, перерегистрироваться во всех государственных документах, удостоверяющих личность, в соответствии с тем полом, которые они сами воспринимали. Этот закон вывел Аргентину на первое место среди всех стран мира в этой области.

«Кампористский» сдвиг правительства и ряд прогрессивных мер, которые оно сумело продвинуть за тот короткий период, восстановили его популярность, особенно среди молодежи, которая начиная с 2008 года стала массово поддерживать киршнеризм. В эти годы политический активизм в поддержку правительства достиг пика эмоциональной и политической интенсивности. В новом воплощении перонистская идентичность в значительной степени восстановила место, которое она потеряла в результате кризиса 2001 года, и даже расширила свое влияние среди средних слоев, которые никогда ранее с ней себя не идентифицировали.

Первым подтверждением этой смены направления стало празднование 200-летия Аргентины в мае 2010 года. Несмотря на безразличие и скептицизм прессы, почти три миллиона человек заполнили улицы Буэнос-Айреса, чтобы принять участие в различных мероприятиях, организованных национальным правительством. На скрупулезно организованных мероприятиях прозвучали сообщения, совершенно новые по сравнению с тем, как государство представляло аргентинскую идентичность в прошлом. В рамках центрального события череда платформ иллюстрировала повествование о прошлом, в котором коренные народы, афроаргентинцы, метисская идентичность и социальная борьба занимали важное место.

Еще одна примечательная демонстрация собралась в октябре 2010 года, чтобы проститься с Нестором Киршнером, когда он неожиданно умер. Горе президента вызвало волну сочувствия к ней, что также помогло развеять некоторые из предыдущих опасений.

На президентских выборах 2011 года Фернандес де Киршнер переизбрали в первом туре с 54 % голосов – результат, который превзошел только Перон. Впервые со времен Иполито Иригойена одна и та же политическая партия управляла страной три срока подряд. Широкий прогрессивный фронт (Frente Amplio Progresista) во главе с социалистом из Санта-Фе Эрмесом Биннером оказался на втором месте с 17 % голосов. UCR набрал жалкие 11 %. Главный претендент на предыдущих президентских выборах, Элиса Каррио пережила резкий спад: за нее проголосовало всего 1,8 % избирателей. Партийная система все еще переживала неспокойные времена: хотя киршнеризм теперь прочно контролировал Перонистскую партию, два других кандидата-перониста попытали счастья независимо друг от друга. Оппозиция оставалась раздробленной и нестабильной. И снова подавляющее большинство избирателей распределились между центристами и левоцентристами, ни одна правая сила не набрала существенного процента.

После выборов трудности на экономическом фронте стали более очевидными. Государственные расходы увеличились из-за поддержания экономического восстановления, бремени государственных субсидий для удержания низких тарифов на коммунальные услуги и растущих цен на импорт нефти и газа для компенсации дефицита местного производства энергии. Поскольку внешнее финансирование оставалось практически недоступным, государство прибегло к эмиссии валюты и усилило давление на уровень инфляции, который после 2010 года часто превышал 20-процентный годовой рубеж. Потребность в иностранной валюте как государственных, так и частных компаний, в дополнение к росту оттока капитала, подняла курс доллара. И снова всплыла старая проблема ограничений валютного обмена.

В конце 2011 года экономика пострадала от неожиданного юридического осложнения. 7 декабря судья Нью-Йорка вынес своенравное постановление, угрожая конфисковать платежи Аргентины кредиторам, которые вступили в реструктуризацию внешнего долга, если страна не согласится заплатить горстке спекулянтов, в то время решивших не вести переговоры. Постановление поставило страну в ситуацию «уловки-22»[248]. Согласно условиям договора, если бы фондам-стервятникам была выплачена вся сумма, которую они требовали на тот момент, без вычетов, другие кредиторы имели бы право требовать равного обращения, что означало полный крах реструктуризации. Если бы им не заплатили, новое судебное постановление не позволило бы стране выполнить свои обязательства, снова поставив ее в положение дефолта (на этот раз недобровольного), пожертвовав всеми усилиями прошлых лет по нормализации.

Аргентина подтвердила свой отказ подчиниться решению судьи Нью-Йорка, и вместо этого правительство начало оборонительную судебную битву в американских судах и других инстанциях. Оно также начало международное наступление, которое принесло стране одно из ее самых громких дипломатических достижений: несколько стран поддержали позицию Аргентины, и в сентябре 2015 года Организация Объединенных Наций (ООН) с большим отрывом одобрила протокол о реструктуризации суверенных долгов с «антисанкционными» оговорками, которые были предложены Аргентиной и отвергнуты Соединенными Штатами и несколькими их союзниками. Международное давление росло, но оно не сразу преуспело в изменении враждебного судебного сценария. Аргентина по-прежнему не могла получить доступ к внешнему финансированию, потребность в котором становилась все более серьезной. Сам конфликт посеял сомнения относительно будущего экономики, повлиял на инвестиционные решения и подстегнул бегство капитала из страны.

Правительство Фернандес де Киршнер справилось с экономической нестабильностью, усилив неортодоксальный подход, применяемый с самого начала. Чтобы удержать обменный курс в разумных пределах и остановить отток иностранной валюты, в ноябре 2011 года президент установила лимит на сумму долларов, которые разрешалось покупать частным лицам. Это так называемое cepo cambiario (ограничение обмена валюты) длилось до конца ее срока. В начале 2012 года новая бюрократическая система заставила импортеров запрашивать разрешение перед импортом товаров, что было завуалированным способом защиты национальной промышленности. А поскольку кризис в производстве энергии был, по крайней мере частично, ответственностью испанской компании, которая купила YPF во время правления Менема и не сделала необходимых инвестиций для разведки новых месторождений и ввода их в эксплуатацию, в 2012 году посредством закона, принятого Конгрессом, государство экспроприировало 51 % своего пакета акций. Хотя YPF оставалась акционерным обществом, теперь ею управлял назначенный правительством менеджер, который вскоре поставил компанию на ноги.

Работодатели в различных секторах были вынуждены не сокращать расходы путем увольнения персонала. Правительство также расширило социальные расходы и политику трудовых прав, что оказало положительное влияние на уровень доходов (и, следовательно, на потребление). Среди наиболее примечательных были политика 2013 года, которая привела условия труда домашней прислуги в соответствие с условиями труда других наемных работников, и новая серия пенсионных мораториев в 2014 году, сделавшая пенсионное обеспечение практически всеобщим. В то время как в 2003 году только 66 % пожилых людей имели доступ к пенсии, теперь этот процент вырос до 97 % и включал домохозяек, признавая их неоплачиваемый труд. Это сопровождалось программой сотен тысяч недорогих кредитов на строительство или расширение жилья и стимулами для облегчения доступа к земельным участкам для этой цели.

Хотя худшие последствия были смягчены или отсрочены, экономические трудности продолжались. Неортодоксальный профиль этой политики был подтвержден в конце 2013 года назначением Акселя Кисиллофа министром экономики, хотя он начал свое пребывание на посту с девальвации песо с 6,8 за доллар до 8. Эта мера немедленно привела к росту инфляции, которая достигла пика в 2014 году и составила более 35 %, и падению зарплаты. В результате в 2014 году отношения с профсоюзами ухудшились, и CGT провела свою первую всеобщую забастовку эпохи Киршнеров[249]. Ряд политическх мер, направленных на поощрение покупок в рассрочку и контроль цен на основные продукты, частично компенсировал потери покупательной способности. Уровень зарплаты повысился в 2015 году, а инфляция, которая до выборов 2015 года составляла около 23 %, в том году значительно снизилась.

Гендер и сексуальность: резкое изменение

Одобрение закона о разводе при Альфонсине и законов о равном браке и гендерной идентичности при Фернандес де Киршнер завершило головокружительный процесс социокультурных изменений в плане сексуальности, семьи и пола. С 1980-х годов кино, а затем телевидение, пресса и мейнстримная музыка начали давать место позитивным образам гомосексуальных отношений (сначала между мужчинами, а затем и между женщинами). В следующее десятилетие трансгендерные люди постепенно нашли свое место в коммерческом театре и на телевидении, где они впервые участвовали вне исключительно очерняющего нарратива. Эти события были показательными для изменений на общем уровне, которые сделали диссидентские сексуальные и гендерные идентичности все более приемлемыми.

Активизм сексуальных меньшинств сыграл решающую роль в этой трансформации. Диктатура прекратила деятельность Фронта освобождения гомосексуалов, но движение возродилось в полную силу, как только демократия была восстановлена. В 1984 году в Росарио было основано Движение освобождения гомосексуалов, а в Буэнос-Айресе – Аргентинское гомосексуальное сообщество (Comunidad Homosexual Argentina, CHA), две самые серьезные инициативы среди тех, что возникли в те годы. В конце 1980-х и начале 1990-х годов появились исключительно лесбийские организации, а в 1991-м – первая организация по защите трансгендерных женщин. Хотя и не без трудностей, эти группы создавали альянсы и поддерживали общественные требования.

В июле 1992 года в Буэнос-Айресе прошел первый парад геев и лесбиянок, совпавший с теми, что проходили в других странах. Около 250 человек, большинство из которых были в масках, чтобы их не узнали, прошли к Конгрессу с лозунгом «Свобода, равенство, многообразие». С тех пор марш повторялся каждый год. До 2000 года явка росла умеренно, а после – экспоненциально. К 2008 году десятки тысяч человек маршировали с открытыми лицами в столице, а также в других городах по всей стране. В 2015 году, по словам организаторов, в Буэнос-Айресе собралось 200 000 человек.

Примерно в то же время расширялся феминизм, впервые ставший массовым движением с глубокими корнями во всех классах. Его возглавляли различные организации, но наиболее заметным выражением стали Национальные женские собрания. Первое состоялось в Буэнос-Айресе в 1986 году, и в нем приняли участие около шестисот женщин. Они хотели подсветить гендерное угнетение и обсудить способы борьбы с ним. Это было открытое и неиерархическое пространство для семинаров и дискуссий, независимое от какого-либо учреждения или организации. Переезжая каждый год в другой город, собрания озвучивали требования и организовывали инициативы в отношении квот для женщин на государственных должностях, гендерного насилия, репродуктивного здоровья и права на аборт. Число участников росло с каждым годом, в 2001 году достигнув 12 000. К тому времени в них участвовали женщины из разных слоев общества: домохозяйки, рабочие, сельские работницы, студентки, кампесинос, активистки политических партий, специалистки, представительницы коренных народов и пикетерос.

Благодаря связям, сформированным на этих встречах, в 2005 году была организована Национальная кампания за право на аборт, которая основывалась на работе целого ряда инициатив, проводившихся с момента возвращения к демократии. Требования также выдвигались совместно с движениями сексуальных меньшинств, а лесбиянки, трансгендерные и бисексуальные женщины становились все более видимыми. К 2015 году число участников Национального женского собрания достигло 60 000, и требование права на аборт поднималось в публичных дебатах с беспрецедентной настойчивостью. Тем не менее руководство киршнеристов его не поддержало: оно воздержалось от представления этого вопроса в Конгрессе.

С 2015 года женское движение проводило частые демонстрации и все более резко критиковало патриархат. В июне того года оно массово заполнило улицы. После серии ужасных убийств молодых женщин начал распространяться лозунг «Ni una menos»[250], перекликающийся с «Ni una más»[251], который использовался в Мексике. Выдвигались требования положить конец фемициду[252] и лучше соблюдать закон о гендерном насилии, который был принят в 2009 году, но так и остался плохо реализованным. Ответ был ошеломляющим: около 200 000 человек вышли на марш в Буэнос-Айресе, большинство из них – женщины. Во многих городах по всей стране прошли подобные демонстрации.

В том же году и в последующие годы последовали и другие массовые демонстрации, и движение возглавила ассамблея лидеров низовых организаций и других активистов. Лозунг «Ni una menos» также вышел на международный уровень и повторялся во многих странах. В Аргентине эта практика распространилась на другие сектора и выразила солидарность с рабочими, бедняками, участниками движения за права человека, коренными народами и угнетенными меньшинствами всех видов. (В 2016 году это движение предложило и организовало беспрецедентную «женскую забастовку», которая повторилась на международном уровне.) Все это, в свою очередь, усилило требование права на аборт в гораздо большем масштабе. За короткий период феминистское движение преуспело в том, чтобы поставить под сомнение ранее нетронутые краеугольные камни патриархата, осудив не только фемицид и неравные права, но и многочисленные формы насилия в отношениях и даже в самом языке.

Границы киршнеризма и победа Макри

К концу третьего подряд срока киршнеризма страна преобразилась, хотя остались очевидные контрасты. Наиболее существенные и неоспоримые улучшения произошли в расширении или восстановлении социальных, трудовых и гражданских прав и защите прав человека. В этом отношении киршнеризм представлял собой поворотный момент в недавней истории и явный разворот тенденций, которые установились в 1990-х годах.

Еще одной областью несомненно позитивных изменений стало научное развитие. Создание нового Министерства науки, технологий и инноваций в 2007 году явно указывало на внимание и поддержку, которые киршнеризм уделял этой области. В 1980-х годах в результате десятилетий государственных расходов Аргентина достигла точки, когда могла производить и экспортировать ядерные реакторы, а вскоре и делать свои первые спутники. Однако в течение этого и следующего десятилетия эти программы лишились финансирования до такой степени, что были практически заморожены (некоторые свернули под давлением Соединенных Штатов, например весьма продвинутую программу производства баллистических ракет), и страна потеряла значительное количество ученых и технологов из-за эмиграции.

В эпоху киршнеризма эта тенденция обратилась вспять: Аргентине удалось вывести на орбиту первый геостационарный спутник местного производства и экспортировать ядерные реакторы в такие страны, как Австралия и Нидерланды, что поставило ее в ряд немногих стран, способных производить этот тип товаров. Также были достигнуты важные успехи в области нанотехнологий, биотехнологий и индустрии программного обеспечения. Национальный совет по научным и техническим исследованиям (CONICET) получил беспрецедентное финансирование, а научное производство страны значительно улучшилось во всех международных рейтингах. Годы киршнеризма также выделялись поддержкой культурного производства с весьма заметными достижениями, особенно в аудиовизуальной сфере.

С точки зрения экономики были периоды как роста, так и спада. В период с 2003 по 2011 год наблюдался один из самых высоких темпов роста ВВП в истории Аргентины (и самый высокий со столетия страны). После этого темп замедлился без снижения производства за исключением небольшого спада в 2014 году. Сельскохозяйственное производство на экспорт в 2010 году достигло рекордного уровня. Соевые бобы, в частности, были решающим фактором этого показателя, при этом мировые цены имели тенденцию к росту. В то же время промышленность добилась заметного восстановления. В отличие от других стран Латинской Америки, которые также росли в этот период, Аргентина добилась этого, не переориентируя свою экономику: наряду с сельским хозяйством промышленность и сектор услуг были движущей силой этого расширения и не потеряли свою долю в ВВП.

Всех этих достижений удалось добиться без опоры на международные займы. Фактически проходил мощный процесс сокращения задолженности: государственный долг сократился со 116 % ВВП в 2003 году до 45 % в 2014-м. Более того, его структура изменилась, и гораздо большая его часть была номинирована в песо и принадлежала департаментам самого государства (а не частным лицам и международным организациям). С другой стороны, в 2015 году резервы Центрального банка были почти в два раза больше, чем в 2003-м (хотя и вдвое меньше, чем в 2010-м).

Тем не менее улучшения в экономике не смогли решить некоторые давние ограничения, такие как трудности, с которыми сталкивался производственный сектор в экспорте, и возникшая в результате этого зависимость от иностранной валюты, вызванная первичным сектором. Ограничения на внешнем фронте и маневры по обеспечению страны долларом снова стали очевидны во время второго срока Фернандес де Киршнер. Другие проблемы также обострились. Нехватка инвестиций привела к серьезному кризису в энергоснабжении. Рост сельского хозяйства усугубил тенденцию к монокультуре, а жестокое распространение генетически модифицированной сои привело к ухудшению состояния почвы. Использование агрохимикатов продолжало расти, а вместе с ним росли и проблемы со здоровьем у населения.

Расширение горнодобывающей промышленности в Андской зоне, а позднее и фрекинг[253] в Патагонии не принесли пользы местным общинам, вместо этого оставив их с необратимыми экологическими последствиями. Массовое использование в обоих видах деятельности канцерогенных и высокотоксичных химикатов усугубило растущие проблемы со здоровьем в этих регионах, что также было исключено из общественной повестки дня. Кроме того, эти добывающие виды деятельности привели к росту насилия в отношении коренных народов и пострадавшего населения. Несмотря на все это, в своих речах Фернандес де Киршнер поддержала транснациональные корпорации, включая Monsanto[254].

Аналогичные контрасты наблюдались и в других показателях социального обеспечения. Были явные улучшения. Доля зарегистрированных работников увеличилась, а безработица заметно снижалась до 2011 года (затем она замедлилась и к концу президентского срока немного выросла). Бедность последовательно снижалась до 2013 года, немного увеличилась в следующем году и снова снизилась в 2015 году: доля бедных людей в общей численности населения (рассчитанная по новой методологии, используемой INDEC с 2016 года), которая в начале цикла Киршнеров была выше 60 %, к 2015 году снизилась до 28 %.

В период с 2003 по 2015 год распределение доходов стало более эгалитарным и более равным, чем на пике 1990-х годов (хотя оставалось очень неблагоприятным по сравнению с Аргентиной 1970-х). Также наблюдались улучшения по многим социальным показателям, от детской смертности до образования, жилья и здравоохранения. Тем не менее общество оставалось глубоко раздробленным. Улучшения были неравномерными, заметными для белых воротничков, но гораздо менее заметными для незарегистрированных граждан или безработных. Глубокие очаги бедности, исключения и маргинализации продолжали оставаться частью социального ландшафта.

Наиболее негативные аспекты этого периода проявились на институциональном уровне. На выборах в законодательные органы 2009 года правящая партия поместила «рекомендуемых» кандидатов, которые не планировали вступать в должность в случае избрания, наверх своих списков, нарушив суть народного суверенитета (эта практика не повторялась на последующих выборах). Другие политики киршнеризма серьезно повлияли на нормальное функционирование государства. Самым серьезным случаем было вмешательство INDEC и манипулирование официальной статистикой с 2007 года. До 2014 года данные по инфляции систематически «ретушировались» в сторону понижения. Также был «остановлен» ряд показателей бедности, чтобы скрыть экономические трудности. Это создало очевидно дурную репутацию для INDEC и правительства в целом. С другой стороны, оно также ослабило способность государственных органов обеспечивать честность своих должностных лиц. Аналогичным образом оказывалось неоправданное давление на Судебный совет (Consejo de la Magistratura) в вопросе назначения исполняющих обязанности судей, а тайная сеть контактов между разведывательными службами, судьями и журналистами, которой пользовались несколько президентов со времен Менема, продолжала использоваться в политических целях.

Коррупция достигла высших эшелонов государственного аппарата: во время правления Фернандес де Киршнер по таким обвинениям были осуждены министр и национальный секретарь, а также другие должностные лица, включая президента и ее последнего вице-президента, который все еще был под судом на момент публикации этой книги[255].

В последние два года правления Фернандес де Киршнер политическая поляризация, которая не была чем-то новым, приобрела необычайную и горькую интенсивность. Сторонники правительства и антикиршнеристы выражали такое взаимное негодование, что его можно сравнить только с настроениями во время свержения Перона. Эта враждебность была заметна даже в интеллектуальных кругах, которые разделились на сторонников правительства и антикиршнеристские группы. Пресса дала этому явлению название – общество было разделено la grieta (разломом).

Киршнеризм вошел в выборы 2015 года, поизносившись за 12 лет правления, а также с последствиями, вызванными его собственными недостатками. Рос разрыв между его пламенной левой риторикой и реальностью, которая отражала совсем небольшой прогресс. Экономические трудности препятствовали страсти, заявляемой в речах. В последние два года своего президентства Фернандес де Киршнер казалась эгоцентричной и не смогла предложить кандидата для сохранения преемственности. Уйдя в отставку, она доверила миссию единственному человеку, который хорошо показал себя в опросах, – губернатору Буэнос-Айреса Даниэлю Сиоли, безразличной фигуре с умеренным профилем, который не вызывал особого энтузиазма даже у своего народа. И энтузиазм, который он мог бы вызвать у независимых избирателей, уменьшился, когда президент настояла на том, чтобы кандидатом на пост вице-президента стал один из ее самых преданных соратников.

Таким образом, по мере приближения выборов киршнеризму становилось все труднее претендовать на роль знаменосца перемен, которых ждали с 2001 года. Фактически во время избирательной кампании он позиционировал себя как защитник статус-кво, а не как агент перемен. Киршнеризм призывал защищать достигнутое. Он перестал смотреть в будущее, вместо этого отступив к самоуспокоению прошлыми достижениями.

Противники правительства неустанно эксплуатировали эту слабость. Лидеры оппозиции, основные СМИ и ряд общественных деятелей из различных областей начали ежедневную демонизацию всего киршнеристского. Их вмешательства были отмечены эмоциональной и сильной манихейской[256] риторикой. В дополнение к мотивам классического антиперонизма эта риторика руководствовалась двумя концепциями: «популизм», который они осуждали все более настойчиво, угрожал уничтожить «республику» и вместе с ней демократию, свободу, институты, верховенство закона и даже жизни людей. В этих терминах не было места для полумер: следовало быть за (хорошую) республику и против (плохого) популизма. Киршнеризм, со своей стороны, ответил собственной, столь же бинарной альтернативой: человек был либо с «народом», либо с «олигархией» и «корпорациями». Сильная эмоциональная составляющая кампании усложняла рациональные дебаты. Вместо этого стороны обвиняли друг друга.

Тема коррупции доминировала в кампании. К делам, уже находящимся на рассмотрении в судах, добавили другие обвинения против правительства, и в период выборов они умножились. Некоторые были явно сфабрикованы, другие, возможно, нет (они все еще проходят через суды), но СМИ их сильно преувеличивали. В последний момент кандидата от киршнеризма на пост губернатора провинции Буэнос-Айрес обвинили в том, что он наркоторговец, замешанный в убийствах, – обвинение, которое широко обсуждалось в прессе, хотя никаких доказательств так и не было представлено. Известные интеллектуалы даже дошли до утверждений, что правительство напоминает диктатуру Адольфа Гитлера, что оно готовит самопереворот, что оно создало аппарат террора и организует вооруженные ополчения (ничто из этого не было правдой).

Самое громкое обвинение выдвинул в начале 2015 года прокурор, ответственный за расследование Аргентино-Израильской ассоциации взаимопомощи (AMIA), Альберто Нисман. Он неожиданно заявил, что Фернандес де Киршнер организовала международный заговор, чтобы скрыть группу иранцев, которых он считал ответственными за нападение 1994 года[257]. Обвинение немедленно подхватила оппозиция для подпитки предвыборной кампании. Его основания были очень шаткими, и со временем оно начало рушиться: несколько судей и юристов сочли обвинение личной прихотью, а один из ключевых свидетелей, бывший глава Интерпола, посчитал его откровенной ложью. Несколько журналистов напомнили общественности, что Нисман отчитывался перед посольством США, согласно информации, которая всплыла в результате масштабной утечки документов из Соединенных Штатов пятью годами ранее. Прокурора вызвали для представления отчета в Конгресс. Однако всего за несколько часов до этого его нашли мертвым в своей квартире с огнестрельным ранением в висок.

Оппозиция немедленно использовала его смерть в политических целях и обвинила правительство в убийстве. Судебное расследование, включавшее экспертов Верховного суда, которые в то время были в разногласиях с Фернандес де Киршнер, не нашло никаких доказательств, что с Нисманом в момент его смерти находился другой человек, и указало на самоубийство как на правдоподобное объяснение. Несмотря на это, журналисты и лидеры оппозиции продолжали поддерживать теорию убийства. Соучастие политических лидеров, СМИ, секторов судебной системы и разведывательных служб в проведении судебных процедур и распространении информации (правдивой или ложной), которая наносила ущерб правительству, оказалось в то время весьма заметным.

Избирательная кампания проходила в напряженном политическом климате. В годы, предшествовавшие выборам, было неясно, кто возглавит оппозиционное пространство, будет ли это прогрессист или представитель UCR, или, может быть, Серхио Масса, который возглавлял диссидентскую Перонистскую партию и демонстрировал хорошие прогнозы в опросах. Многие возлагали надежды на мэра Буэнос-Айреса Маурисио Макри. Его партия, PRO, собирала собственное руководство, состоящее из бизнесменов и членов экономически либеральных НПО, а также бывших членов традиционных партий. Но ее корни за пределами столицы были очень слабы: на выборах в законодательные органы 2013 года PRO не смогли представить собственный список в гонке за провинцию Буэнос-Айрес, главный избирательный округ Аргентины. В 2015 году у них даже не было там законного правового статуса, поэтому им пришлось соревноваться под другим названием. А в большинстве внутренних районов страны они едва закрепились и не имели кандидатов. Более того, в 2014 году опросы все еще показывали, что у Макри очень негативный имидж среди населения, и относительно немногие рассматривали его в позитивном свете. В стране с довольно прогрессивными ценностями бизнесмен все еще ассоциировался с правым крылом и теневыми деловыми отношениями, и его тесные связи с менемизмом не были забыты.

Шансы Макри начали увеличиваться в середине 2014 года из-за климата, который привел к la grieta, и по иронии судьбы потому, что киршнеризм выбрал его в качестве своего главного противника. (По сравнению с нехаризматичным правым бизнесменом – как они думали – перонизм окажется непобедимым.) Благодаря давлению для объединения оппозиции в начале следующего года Макри удивил общественность союзом с Элисой Каррио и вскоре после этого с UCR, который предоставил ему незаменимый политический аппарат на национальном уровне. Всего годом ранее слияние этих сил было бы немыслимо. СМИ, которые все еще колебались, поддерживать ли Макри или Массу, склонились в пользу Макри. Оппозиционный альянс окрестили Cambiemos[258] («Давайте изменимся»), чтобы связать его с широко распространенным желанием выйти за рамки старой политики и недовольством невыполненными обещаниями киршнеризма.

До 2001 года Макри оценивал предложения войти в политику при менемизме. И в этот период он позиционировал себя как «консерватора правого центра». Однако теперь он начал умело проводить кампанию, в которой пытался казаться прогрессивным (или даже левым, как предлагал один из его сторонников). Он обещал, что сохранит или углубит прогрессивные социально-экономические изменения, продвигаемые киршнеризмом, и что его правительство сосредоточится на исправлении институциональных недостатков предыдущего правительства. Согласно дискурсу la grieta, он выступил в качестве защитника «республики», находящейся под угрозой.

Cambiemos значительно вырос на последнем этапе кампании. На августовских праймериз только 23 % избирателей выбрали Макри в качестве своего предпочтительного кандидата (в целом коалиция набрала лишь немного больше, 28,57 %, что отражает очень низкий процент, полученный его двумя соперниками, Каррио и кандидатом UCR). С этого момента кампания взяла бешеный темп. К октябрьским всеобщим выборам Cambiemos уже достигал 34 %. Сиоли оставался лидером, но с меньшей разницей, чем ожидалось.

В преддверии второго тура страна находилась на распутье между двумя противоположными политическими моделями развития. Киршнеристы удвоили свои усилия, и их оппоненты сделали то же самое. Поддержка Макри в СМИ была упорной и бесстрашной. Идея проведения телевизионных дебатов между кандидатами, что было обычным явлением в других странах, но беспрецедентным в Аргентине, укоренилась после предложения нескольких детей известных бизнесменов в сочетании с подавляющим давлением СМИ. Противостояние двух основных претендентов было показательным для распутья: Сиоли предупреждал граждан об истинных намерениях своего соперника, в то время как Макри нападал на него по вопросам коррупции и отсутствия прозрачности. Кандидат от Cambiemos объяснил, что его экономическая политика не только не обратит вспять достижения киршнеризма, но и намного превзойдет их. Он давал всевозможные обещания (которые не выполнил) и сосредоточился на опровержении слов Сиоли (среди них было то, что Макри применит меры жесткой экономии и девальвацию, что он и сделал сразу после вступления в должность).

Средства массовой информации сотрудничали с властью, сообщая о том, что они называли «кампанией страха», высмеивая предупреждения о направлении, которое может выбрать потенциальное правительство Макри, и призывая избирателей стремиться к «переменам». Впервые на этих выборах социальные сети и интернет также стали основным полем битвы.

Окончательные результаты голосования у обоих кандидатов были чрезвычайно близки: Макри победил с 51,4 % голосов против 48,6 % у Сиоли. Результат первого был повышен очень высокими 71,52 % голосов, полученными в провинции Кордова, жители которой реагировали на годы жестокого обращения со стороны киршнеристов, а также неожиданными 48,8 %, которые Макри получил в оплоте перонистов провинции Буэнос-Айрес, где победила Мария Эухения Видаль[259]. Ранее малоизвестная, она быстро набрала популярность благодаря харизме, но ей также помогли и обвинения в торговле наркотиками, выдвинутые против кандидата-перониста. Если мы посмотрим на изменение результатов между праймериз и финальным туром выборов, то поймем, что за очень короткое время произошло значительное увеличение числа избирателей, которые, не будучи убежденными макристами, выбрали эту альтернативу. Приняв приглашение, выраженное в самом названии альянса PRO, они выбрали то, что считали «переменами».

Победа Макри и блестящий взлет PRO ознаменовали собой настоящий поворотный момент в истории Аргентины. Первый раз к власти пришла третья сила, не от перонизма или UCR – партий, которые доминировали в национальной политике на протяжении предыдущих ста лет. С почти полным поглощением UCR в Cambiemos в качестве младшего партнера и почти не имеющими значения результатами, полученными другими неперонистскими группами, казалось, что период дезорганизации политической системы, начавшийся в 2001 году, подходит к концу. Одна из его крайностей, казалось, консолидировалась (перонизм, с другой стороны, немедленно вступил в новую фазу рассеивания). Однако, что еще важнее, это был первый раз с тех пор, как либеральные консерваторы потеряли власть в 1916 году, когда у высших классов появилась собственная партия, способная победить на выборах.

Правительство Макри (2015–2019): возвращение к неолиберализму

Передача власти была ярким примером воинственного и нетерпимого характера политической жизни того времени. Маурисио Макри и Кристина Фернандес де Киршнер не смогли договориться о деталях церемонии. А без церемонии не могло быть и инаугурации. Чтобы разрешить этот вопрос, по просьбе избранного президента судья вынес необычное решение, которое сократило срок полномочий его предшественника на несколько часов и временно передало власть председателю Сената, чтобы он мог передать атрибуты власти Макри. Фернандес де Киршнер воспользовалась возможностью не присутствовать на церемонии, что укрепило ее имидж несговорчивого человека, неспособного уважать республиканские обычаи.

Кабинет министров и высокопоставленные должностные лица, назначенные Макри, когда он вступил в должность, в основном представляли деловой сектор. Людей из UCR было немного, и они относились к более низкому рангу, что означало следующее: по сути, править будут PRO. Быстро стало ясно, что экономическая политика Макри возвращается к ортодоксальности и свободной торговле. Ви́дение, стоящее за ней, было явно неолиберальным, хотя стиль несколько отличался от времен Менема. Чтобы на этот раз создать прочную основу для неолиберального проекта, правительство заявило, что важно провести не только экономические реформы, но и «культурные изменения»: необходимо было изменить довольно прогрессивные ценности аргентинского общества. Согласно опросам, проведенным в предыдущие годы, эгалитаризм и идея, что государство должно быть его гарантом, глубоко укоренились среди аргентинцев, которые исторически – и особенно после опыта 2001 года – были склонны не доверять рынку и богатым.

Проект «культурных изменений» состоял в смещении этих фундаментальных ценностей в сторону других, которые представляли собой полную противоположность, – ценностей emprendedurismo (предпринимательства) – еще одного ключевого слова нового правительства. Они подчеркивали роль личности, сосредоточенной на работе и личном развитии. Путь к благополучию больше не лежал через расширение коллективных прав, гарантированных государством, а лежал через заслуги каждого человека, которые должным образом вознаграждались рынком. Отказ от политических требований и посвящение себя частным делам с более «предпринимательским» отношением, по идее, привели бы к улучшениям для страны в целом.

Конечно, создание подобных изменений в массовой культуре было бы медленным процессом, требующим участия и надзора профессионалов. Ввиду ограничений, налагаемых электоратом, правительство объявило, что на этот раз не будет никакой шоковой политики, а вместо нее будет стратегия постепенных изменений. Этот так называемый постепенный подход был реализован, чтобы избежать негативной реакции населения, которая могла бы спровоцировать преждевременную смену правительства. Таким образом, с самого начала правления Макри политика, экономические меры и культурный проект были переплетены.

На экономическом фронте Макри начал свое президентство, сняв все ограничения на покупку долларов, что позволило обменному курсу свободно колебаться. Все правила притока и оттока капитала отменили, даже краткосрочные спекулятивные притоки. После непродолжительных переговоров долг, заявленный фондами-стервятниками, был выплачен наличными, а вместе с ним сняты эмбарго, мешавшие стране брать новые кредиты. На торговом фронте отменили паратарифные барьеры[260] и квоты, установленные предыдущим правительством для защиты отечественной промышленности, а импортные пошлины на многие продукты были снижены. Экспортеров сельскохозяйственной и горнодобывающей продукции вознаградили отменой экспортных пошлин (их сохранили только для сои, с обещанием, что они будут постепенно снижены до нуля).

Поскольку эти меры означали большие потери для государственной казны, их сопровождали другие меры, которые стремились восстановить баланс. Несмотря на предвыборное обещание, подоходный налог для рабочих не отменили: на деле число тех, кто должен был его платить, увеличилось. В нарушение другого обещания государственные субсидии на транспорт и энергетику немедленно сократились, что привело к значительному росту стоимости коммунальных услуг, который периодически повторялся.

Кроме того, во многих областях штата произошло сокращение бюджета, сопровождавшееся увольнениями. Среди наиболее пострадавших секторов были наука и технологии, которым обещали увеличение финансирования, и культура. (В 2018 году в рамках нового раунда сокращений министерства, отвечающие за эти две области, были ликвидированы вместе с несколькими другими, включая здравоохранение.) По инициативе правительства и в разгар жестких репрессий против протестующих в 2017 году Конгресс одобрил пенсионную реформу, которая изменила способ расчета пенсий, что привело к падению их стоимости.

Инфляция была проблемой с самого начала. Как только выборы закончились, предприятия начали повышать цены на свою продукцию, что переломило предыдущую тенденцию к снижению. Либерализация доллара привела к росту его стоимости, который изначально был умеренным, а затем ускорился, но все равно перекинулся на цены. Отмена экспортных пошлин и субсидий привела к росту стоимости продуктов питания и топлива. Макри поставил Федерико Штурценеггера, памятного архитектора «мегаобмена» 2001 года, председателем Центрального банка. Штурценеггер применил монетаристский подход к проблеме, подняв процентные ставки до беспрецедентного уровня и предложив казначейские векселя в песо с очень высокой доходностью в попытке изъять деньги с рынка и отбить охоту покупать доллары. Инфляция не перестала расти. Напротив, образовался пузырь векселей, который государству становилось все труднее оплачивать.

Правительство надеялось поощрить «поток иностранных инвестиций». Но когда этого не произошло, оно покрыло дефицит, взяв на себя внешний долг, который в основном использовался для расходов. Для этой и других мер политики оно получило одобрение Конгресса (при поддержке значительной части законодателей-перонистов). Долг быстро рос, пока в начале 2018 года международные инвесторы не стали сомневаться в способности страны погашать долг и не перекрыли кран.

Загнанный в угол дефицитом и ростом доллара, в мае Макри удивил общественность заявлением о том, что страна снова возьмет в долг у МВФ, и объявил о соглашении о займе в размере 50 миллиардов долларов, к которому позже добавили еще семь миллиардов долларов. Это был самый большой заем, когда-либо предоставленный МВФ, и Аргентина стала развивающейся страной, взявшей на себя наибольший долг с 2015 года. Выплата производилась на обычных условиях усиления мер жесткой экономии и внесения изменений в ряд законов, включая пенсионные законы. В очередной раз суверенитет в принятии экономических решений оказался под угрозой.

Этот сдвиг в экономической политике сопровождался резким изменением внешней политики. Аргентина охладила свои многополярные связи и решительно переориентировалась на США, которые в то время намеревались вернуть утраченные позиции в Латинской Америке и вступили в агрессивный спор с Россией и Китаем, чтобы утвердить свое геополитическое превосходство. Дипломатические успехи в вопросе о фондах-стервятниках были забыты. Поддержав парламентский переворот, в результате которого в 2016 году свергли президента Бразилии Дилму Русеф[261], в союзе с другими правыми правительствами региона Макри саботировал усилия по интеграции Латинской Америки.

В 2017 году Макри выступал за приостановку членства Венесуэлы в МЕРКОСУР и добился этого, а в следующем году вместе со своим бразильским коллегой и другими политиками вывел Аргентину из Союза южноамериканских наций (Union of South American Nations, UNASUR), созданного десятью годами ранее, нанеся ему смертельный удар[262]. В 2019 году Макри в унисон с Жаиром Болсонару, крайне правым президентом, недавно пришедшим к власти в Бразилии, объявил, что МЕРКОСУР достиг предварительного соглашения о свободной торговле с Европейским союзом (его условия остаются в тайне) и что Аргентина и Бразилия будут вести переговоры в том же ключе с Соединенными Штатами.

Сочетание этих мер оказало разрушительное воздействие на основные экономические переменные. Как и во времена диктатуры и администрации Менема, экспортные и финансовые группы получали значительную прибыль, но промышленный сектор резко сократился. Рост стоимости коммунальных услуг, высокие процентные ставки, открытие торговли и снижение потребления привели к банкротству тысяч предприятий и компаний всех размеров. Аргентина находилась в рецессии в течение трех из четырех лет правления Макри, и ВВП резко упал. Если измерять этот показатель на душу населения, к 2019 году он снизился до уровня десятилетней давности. Рост импорта в первые годы повлиял на торговый дефицит, и в результате на доллар было оказано больше давления, из-за чего он стремительно вырос. Когда Макри вступил в должность, доллар торговался по цене чуть более девяти песо (немногим более 12 песо на черном рынке). К концу его срока цена достигла 63 песо. В результате инфляция неуклонно росла: к 2019 году она составила 53,8 % в годовом исчислении, что является самым высоким показателем за последние 28 лет.

В тщетной попытке сдержать девальвацию Центральный банк быстро истратил бо́льшую часть долларов, полученных от МВФ, в итоге выведя их за границу. Мало что из этого капитала осталось в стране, а то, что осталось, стало серьезной задолженностью. Государственный долг вырос с 52,6 % ВВП в 2015 году до 91,6 % в 2019 году (другие округа под управлением проправительственной администрации, такие как провинция и город Буэнос-Айрес, обладали аналогичными задолженностями). Обслуживание кредитов было уже невозможным для следующего правительства, в то время как долгосрочные кредиты обязывали страну выплачивать средства на протяжении еще ста лет. Собственному правительству Макри к концу его срока пришлось частично объявить дефолт по выплатам по долгам, и, чтобы остановить отток долларов, он был вынужден восстановить еще более жесткое cepo cambiario (ограничение обмена валюты), чем во время правления Фернандес де Киршнер.

В этот период Аргентина стала страной с одной из худших экономик мира. К концу президентства Макри планы «постепенности» и наведения порядка отстали от реальности, и правительству пришлось приостановить программы инвестиций в инфраструктуру и принять экстренные меры (включая восстановление экспортных пошлин на сельскохозяйственную продукцию в сентябре 2018 года).

Социальная политика, направленная на сдерживание протестов, была очень активной. Когда Макри вступил в должность, он распространил право на всеобщее пособие на ребенка на детей самозанятых работников. Вскоре после этого он принял спорное решение об отмене пособий по инвалидности для значительного числа граждан. В начале своего президентства он также установил минимальную пенсию для всех пожилых граждан, хотя также отменил пенсионные моратории, которые до этого обеспечивали доступ к полноценной пенсии по старости. Однако бо́льшая часть социальной политики была направлена не на расширение прав, а на формы целевого вмешательства, аналогичные тем, которые стали обычным явлением в конце 1990-х годов. Социальные планы для безработных разрослись и охватили больше людей, чем во времена правительства Фернандес де Киршнер, которое их сокращало.

Однако ничто из этого не смогло сдержать социальные последствия экономического спада. Безработица выросла до 9,7 %, а покупательная способность зарплаты упала почти на 20 %, неучтенная занятость также выросла, а условия труда в целом ухудшились. Бедность выросла в первой половине 2016 года, несколько снизилась в следующем году и снова выросла примерно до 38 % в 2019 году. Неравенство стало более выраженным. Министерство социального развития поддерживало тесные связи с лидерами социальных движений, направляя через них бо́льшую часть социальной помощи, а Министерство труда делало то же самое с профсоюзными деятелями. Меры позволили удержать протест на умеренном уровне, несмотря на снижение покупательной способности социальных планов, пенсий, зарплат и всеобщего пособия на ребенка.

В 2017 году многопартийное большинство приняло новый закон, представленный оппозиционными группами, гарантирующий гендерный паритет в национальных законодательных органах. В следующем году правительство упустило уникальную возможность расширить права женщин. Неожиданно в 2018 году Макри призвал законодателей своей партии вынести на обсуждение в Конгрессе законопроект о правах на аборт, который феминистское движение тщетно представляло в течение многих лет.

Неясно, почему он это сделал: в то время он лично был против предоставления женщинам возможности добровольно прерывать беременность и не предпринял никаких усилий, чтобы заручиться парламентской поддержкой. Некоторые увидели в этой инициативе попытку отвлечь внимание от растущих экономических трудностей или получить поддержку феминистского движения. В любом случае законопроект в конце концов был принят, сопровождаемый массовыми уличными демонстрациями по всей стране с требованием его одобрения (были и демонстрации против него, но гораздо менее многочисленные).

После драматической сессии 14 июля законопроект приняли в Палате депутатов с небольшим перевесом, что стало исторической вехой. Однако в следующем месяце Сенат отклонил его с перевесом 38:31. Был очевиден явный региональный уклон: регионы, где Церковь по-прежнему имеет наибольшую власть, провинции северо-запада и часть Куйо, склонили чашу весов против законопроекта, наряду с Буэнос-Айресом, где большинство сенаторов правящей партии были католиками.

Голосование разделило все блоки, хотя и неравномерно: партии UCR и PRO сильнее всего поддержали непринятие законопроекта, в то время как большинство киршнеристов были весьма благосклонны к нему. Сенатор Фернандес де Киршнер, которая в прошлом выступала против права на аборт и враждебно высказывалась о феминизме, удивила общественность голосованием за и изменением точки зрения относительно движения (она приписала это влиянию своей дочери). Огромные ожидания, которые дебаты породили в обществе, и разочарование результатом оказались сильным ударом для женского движения, которое тем не менее оставалось активным.

Надежды на улучшение институтов и республиканской жизни также были расстроены. Администрация Макри начала с благоприятной меры: она поставила во главе INDEC профессионала, который через несколько месяцев восстановил доверие к правительственной статистике.

Однако в других областях решения были скорее пагубными для институционального качества. Борьба с коррупцией сосредоточилась на делах, связанных с предыдущим правительством, но в рассмотрении дел текущего правительства наблюдалась полная снисходительность. Вскоре после вступления в должность Макри и несколько его высших должностных лиц были вовлечены в международный скандал с «Панамскими документами»[263]: утечки показали, что у них были компании в налоговых убежищах, которые они не декларировали местным налоговым органам. Пресса отнеслась к этому вопросу безразлично, и система правосудия закрыла несколько расследований в рекордно короткие сроки. Другие должностные лица, включая главу службы шпионажа и самого Макри, были замешаны в различных коррупционных действиях, которые также не расследовали должным образом. Личных друзей президента обвиняли в извлечении выгоды из контрактов на коммунальные работы – как и Фернандес де Киршнер, – и отмечалось множество случаев конфликта интересов с должностными лицами, выходцами из делового сектора, принимавшими решения, которые приносили выгоду их компаниям.

Со своей стороны, Макри издал указ об изменении положений Закона о борьбе с отмыванием денег, который Конгресс одобрил в 2016 году, так что он исключил прямых родственников государственных чиновников. Благодаря этому указу один из братьев президента, член той же семейной холдинговой компании, смог задекларировать миллионы долларов неизвестного происхождения. В других округах, управляемых правящей партией, также были серьезные коррупционные дела, такие как избирательные взносы, сделанные под вымышленными именами для кампании Марии Эухении Видаль.

Не было заметного улучшения в республиканской жизни и в других вопросах. Сразу после вступления Макри в должность он использовал чрезвычайный указ, чтобы приостановить действие Закона об аудиовизуальных СМИ, принятого Конгрессом. Руководителей СМИ (которые по закону должны быть независимыми, а их выборы не должны совпадать с президентскими сроками) принудительно отстранили от должностей и заменили другими людьми, лояльными исполнительной власти. Grupo Clarín немедленно разрешили возобновить свое расширение, что усилило и без того обширную монополию в СМИ. Кроме того, политика правительственных сообщений и рекламы изменилась, что было особенно выгодно газетам, радиостанциям и телеканалам, наиболее симпатизирующим правительству (особенно тем, которые принадлежат Grupo Clarín).

В то же время настоящая охота на ведьм произошла на государственном телевидении Pública, Radio Nacional[264] и новостном агентстве Télam. В результате крупной чистки уволили несколько журналистов: их обвиняли в том, что они киршнеристы. Частные СМИ также уволили несколько сотрудников с аналогичным обоснованием, тем самым сделав коммуникации и публичные дебаты гораздо менее плюралистичными. Правительство использовало государственные базы данных для отправки персонализированных сообщений гражданам и инвестировало значительные ресурсы в рекламу в социальных сетях. Что касается соцсетей, были обнаружены несколько кампаний по распространению мнений и фейковых новостей, поддерживаемых бесчисленными ботами, и правительство обвиняли в причастности к ним.

Что касается политики применения репрессивных мер и прав человека, то здесь наблюдались существенные неудачи. Министерство безопасности передали в руки Патрисии Буллрич, которая занимала руководящие должности в правительстве де ла Руа, а до этого поддерживала менемизм. Буллрич изменила протоколы реагирования на социальные протесты для сил безопасности, восстановив использование огнестрельного оружия и в целом поощряя жесткую тактику. В результате случаи gatillo fácil и институционального насилия значительно возросли, а подавление демонстраций стало более жестоким: несколько групп, особенно активисты-мапуче, испытали это на себе. Буллрич и Макри оба публично защищали офицеров, ответственных за убийства в явных случаях злоупотребления властью. И, чтобы оправдать репрессивные меры, периодически в воображении вызывались призраки ложных или непроверяемых угроз национальной безопасности.

Правительство поддерживало напряженные отношения с движением за права человека, что включало систематические попытки дискредитировать его через чиновников среднего звена и единомышленников-журналистов и интеллектуалов. С необычайной скоростью они возродили «теорию двух демонов», тривиализировали вопрос об исчезнувших и даже открыто защищали последнюю диктатуру. Несмотря на требования в правительстве, не было никакой политики, направленной на прямое воспрепятствование судебным процессам над военными офицерами, ответственными за репрессии во время последней диктатуры, хотя поддержка со стороны различных ведомств прекратилась.

После предложения судьи Верховного суда, наиболее тесно связанного с правительством, в 2017 году в результате раздельного решения в высшей инстанции был одобрен запрос о сокращении сроков наказания группы заключенных, осужденных за преступления против человечности. Исполнительная власть публично одобрила меру, но быстро отменила после массовой демонстрации в Буэнос-Айресе и волны несогласия со стороны организаций и видных деятелей по всей стране и за рубежом.

Худший институциональный спад наблюдался в отношениях между исполнительной и судебной ветвями власти. Макри начал свое президентство, заполнив две вакансии в Верховном суде путем беспрецедентного указа, который позволил ему обойти обязательное одобрение Конгресса. У этих кандидатов был солидный послужной список, но более консервативный профиль, чем у остальных. Суду пришлось отказаться приводить их к присяге, чтобы правительство согласилось направить документы об их выдвижении в Сенат, как того требует конституция. (В итоге Сенат одобрил их под давлением, поскольку они уже были официально назначены.) Кроме того, глава прокуратуры – предположительно автономного органа – подвергалась ежедневным преследованиям со стороны правительства, пока не решила уйти в отставку. Таким образом, исполнительная власть добавила к своим ресурсам, которые уже включали лояльность нескольких федеральных судей, дополнительное влияние на прокуроров.

Начиная, по крайней мере, с администрации Менема исполнительная власть влияла на федеральную систему правосудия, часто через разведывательные службы. Но предыдущие правительства в основном использовали это влияние, чтобы ограничить расследования в отношении своих людей. Во время правления Макри судебная система использовалась как таран против оппозиции. Ряд федеральных судей выделялись способностью генерировать дела или дублировать существующие, чтобы обвинить лидеров киршнеризма или просто провести их по судам перед телекамерами. Это также делалось для того, чтобы получить право прослушивать их телефоны и записывать разговоры. С 2015 года незаконно полученные или сохраненные записи телефонных разговоров все чаще попадали в прессу, что систематически служило дискредитации оппонентов Макри. Сотни часов личных разговоров десятков видных деятелей киршнеризма были обнародованы, и общественность узнала не только о потенциальных преступлениях, которые они могли совершить, но и об их личной жизни. Правительство не предприняло никаких действий для ограничения этой практики. Напротив, в отношении использования разведывательных фондов Макри восстановил конфиденциальность, которая была ограничена его предшественницей. (Верховный суд едва ли вмешался в 2019 году, вынеся прохладное предостережение после того, как выяснилось, что за некоторыми его членами велась слежка.)

В рамках этого нового политического климата правдоподобные акты коррупции, ожидающие суда, смешались с новыми или специально перефразированными обвинениями, иногда явно ложными. Из-за новой доктрины, разработанной мировым судьей, имеющим тесные связи с правительством, некоторые судьи начали широко использовать предварительное заключение – ранее его применяли только в исключительных случаях – в отношении бывших правительственных чиновников или политических лидеров сразу после предъявления обвинения, до того как их вина была доказана. Эта власть использовалась в сочетании с новой риторикой «раскаявшегося участника», установленной законом 2016 года, для принуждения к даче показаний, которые могли бы быть полезны для этих дел.

Подобное глубокое ухудшение верховенства закона было заметно повсюду, но особенно в Жужуе, где провинциальный Верховный суд расширили, чтобы гарантировать автоматическое большинство для губернатора Cambiemos. Местную систему правосудия немедленно использовали, чтобы поместить лидера социальной справедливости киршнеристку Милагро Салу под стражу до суда и держать ее в тюрьме много лет. Эту меру осудили ООН, Организация американских государств и основные мировые неправительственные организации по правам человека как деспотичную и нарушающую основные права человека.

В атмосфере сильной поляризации, сопровождавшей la grieta, сторонники республиканского правительства игнорировали его неудачи. Они также были склонны интерпретировать экономический спад как эффект «обременительного наследия» киршнеризма. Фактически, когда великие иллюзии, которые Макри породил среди части электората, столкнулись с реальностью, la grieta обострилась.

Сторонники киршнеризма увидели, что их худшие прогнозы относительно правительства подтвердились, и еще сильнее озлобились на своих последователей и прессу за двойные стандарты и фальшивую обеспокоенность здоровьем республики. С другой стороны, макризм сохранил прочную и значительную базу, которая нашла причины поддерживать свою ненависть к киршнеризму, обвиняя его в ошибках Макри или даже – если заглянуть еще дальше в историю – обвиняя «70 лет перонизма», которые разрушили страну, согласно лозунгу, популяризированному правительством.

Макри и его чиновники способствовали этим тенденциям, выбрав решением проблем путь крайней конфронтации с киршнеризмом и другими деятелями, которые якобы препятствовали национальному прогрессу, особенно с профсоюзами. Они также возлагали вину за свои трудности на несколько предполагаемых черт аргентинской культуры в целом, таких как viveza criolla (проницательность криолов), опора на государство и чрезмерное внимание, уделяемое бедным и коллективным правам или эгалитаризму.

Этот макристский подход послужил усилению того, что уже стало очевидным в предыдущие годы: люди эмоционально дистанцировались от аргентинской нации, воспринимаемой как постоянное препятствие для индивидуальной самореализации, как будто это было что-то чуждое, отягощающее их жизнь. Как утверждал главный советник Макри, «враг – это мы, наш образ жизни, наши обычаи». Основные средства массовой информации также сыграли свою роль в усугублении поляризации, в направлении недовольства на эти культурные черты и элементы, а также в подпитке национального самоуничижения. Они надеялись, что, исчерпав обещания светлого будущего, стремление принять предлагаемую ими модель могло произрасти из презрения к сути самой страны.

Реорганизация перонизма и выборы 2019 года

Учитывая все эти факторы, на последнем этапе правления сектор электората с решительно правыми, даже авторитарными идеями, стремящийся устранить «популизм» со сцены любыми возможными способами, получил большее присутствие и видимость. В преддверии выборов 2019 года Макри объявил, что будет баллотироваться на переизбрание, и несколько его действий были направлены именно на этот сегмент. Часть избирателей, привлеченная альтернативой – крайне неолиберальной, консервативной и авторитарной, – изначально поддерживала Макри, но затем отвернулась от него с резкой критикой. Ее основными сторонниками были экономисты Хавьер Милей и Хосе Луис Эсперт, которые заявили о себе благодаря постоянному присутствию в СМИ и интенсивному взаимодействию с аудиторией в социальных сетях.

После поражения в 2015 году перонизм разделился и оказался в сложной ситуации. Киршнеристская ветвь под руководством Кристины Фернандес де Киршнер оставалась самой важной. Присутствие бывшего президента в избирательном бюллетене гарантировало треть голосов – показатель, к которому ни один другой перонист не приблизился. Но в то же время она вызывала сильное неприятие у остальных граждан, что сделало ее нежизнеспособным или, по крайней мере, очень рискованным вариантом.

Влияние правительства Макри породило растущее давление в пользу поиска единства. Учитывая, что опросы не выявили никакой другой альтернативы, несколько традиционно антикиршнеристских лидеров Перонистской партии начали рассматривать возможность поддержки Фернандес де Киршнер как кандидата единого фронта, который тем не менее мог проиграть. Некоторые сектора перонизма не исключали возможности выдвижения других кандидатов.

Именно в этом контексте в мае 2019 года Фернандес де Киршнер неожиданно объявила о формуле, в которой она будет баллотироваться на пост вице-президента, уступив пост президента Альберто Фернандесу. Кандидатом был не кто иной, как бывший глава кабинета правительства Нестора Киршнера и первого года его преемницы. В 2008 году Фернандес дистанцировался от правительства посредством жесткой критики и оставался в антикиршнеровском перонистском лагере до самого внезапного объявления. Стратегия, казалось, была ясна: идея состояла в том, чтобы создать формулу, которая сместила бы ось la grieta с помощью комбинации Фернандес де Киршнер и политика, который воспринимался как умеренный и независимый мыслитель и не был связан с наиболее сомнительными аспектами предыдущих правительств. Кандидатура Альберто Фернандеса также проложила путь к соглашению с Серхио Массой, главным представителем антикиршнеровского перонизма, который согласился возглавить список кандидатов в представители в провинции Буэнос-Айрес. Таким образом, перонизм встал на путь воссоединения после более десяти лет разногласий.

Этот шаг изначально расстроил альянс Cambiemos, который понял, что стратегия противодействия киршнеризму усложнилась. В ответ Макри предложил кандидатуру на пост вице-президента Мигелю Пичетто, главе сенаторского блока Перонистской партии. Пичетто приобрел известность своими авторитарными и ксенофобскими заявлениями и приверженностью экономической политике Макри. Макри надеялся привлечь часть голосов перонистов, при этом не теряя лояльности своих более правых избирателей. UCR, который рассчитывал получить должность вице-президента, снова согласился отойти в сторону. Таким образом, в необычном событии с точки зрения разделения властей правящая коалиция включила в свои планы человека, представлявшего партию-соперницу в Сенате.

Праймериз в августе стали серьезным поражением для правящей партии: Альберто Фернандес набрал почти половину голосов и оставил Макри на 16 пунктов позади. Эта встряска еще больше дезориентировала правительство. Непосредственным результатом стал валютный забег, который серьезно обесценил песо и привел к новому всплеску инфляции с последующим ростом бедности. Макри импровизированно принял ряд незначительных перераспределительных экономических мер, но было слишком поздно.

На всеобщих выборах в октябре Перонистский фронт победил в первом туре с 48,24 % голосов против 40,28 %, полученных правящей партией. В провинции Буэнос-Айрес Мария Эухения Видаль, лучший кандидат от PRO, потерпела поражение с большим отрывом от Акселя Кисиллофа, набравшего более 52 %. К тому времени экономика снова погрузилась в глубокий кризис.

Результаты выборов 2019 года представили новый сценарий. Цикл, начатый кризисом 2001 года, с дезорганизацией, которую он породил в системе политических партий, по-видимому, подошел к концу. С одной стороны, несмотря на плачевные результаты своего первого опыта у власти, PRO сохранила значительную часть электората, а ее союзники UCR остались на весьма посредственном уровне. Все указывает на то, что отныне она займет место радикализма в качестве основного источника голосов против перонистов. Кроме того, значительная часть этой электоральной базы – и это новшество – теперь выражает и принимает более открыто правую позицию. Цикл подавляющей гегемонии «прогрессизма», начавшийся в 2001 году, кажется, подошел к концу. С другой стороны, перонизм восстановил свое единство с довольно умеренным составом, в котором трудно различить разрушительный подход, принятый киршнеризмом. В Аргентине прочно установилась новая двухпартийная система.