Свержение Хуана Доминго Перона и события, предшествовавшие этому, стали поворотным моментом в истории Аргентины. Самолеты, сбрасывающие бомбы на мирных жителей на площади Мая, перешли черту. В мировой истории действительно мало случаев, когда вооруженные силы страны бомбят собственную столицу, не находясь в состоянии войны. Это стало началом спирали насилия, которая уступит место все более жестоким диктатурам, направленным не только на смену правительств, но и на разрушение пути, по которому народные классы сумели организовать себя и обрести новые права.

Пока Перон находился в изгнании (он проехал через несколько стран, прежде чем обосноваться в Мадриде), 18 лет перонизм оставался под запретом. Таким образом, пробная политическая открытость, начатая в 1916 году, была полностью отменена. Политико-институциональный аппарат, который либеральные элиты построили в XIX веке, не смог удовлетворить потребности общества. Как и Иполито Иригойен, Перон поощрял надежды на демократизацию. Его идеал «организованного сообщества» обещал включить низшие классы в национальные дела. Даже с авторитарными чертами и корпоративистскими компонентами это был процесс, который включал в себя открытость демократическим требованиям, направляемым через институты страны. Правительство Перона стремилось достичь высшей гармонии, строя ее на фундаменте, заложенном элитами XIX века, и в то же время освобождая место для того, что они исключили. Но все это, похоже, потерпело неудачу. Разломы и напряженность, пронизывающие аргентинское общество, теперь не только не смягчились, но и были выставлены напоказ с ослепительной ясностью.

Даже больше, чем в 1945 году, во время Освободительной революции (Revolución Libertadora) 1955 года – как окрестили переворот – политический ландшафт разделился по классовому признаку. Ассоциации работодателей, Церковь и основные политические партии (включая Радикальную и Социалистическую) приветствовали переворот и активно его поддерживали. Почти вся пресса и большинство организаций, представляющие средний сектор, наряду с ведущими учеными и писателями также выражали свое одобрение. Но это было не все: настоящее массовое движение заполонило улицы, чтобы отдать честь военным и яростно уничтожить тысячи бюстов и портретов Перона и Эвиты, которые были повсюду. В последующие месяцы толпы еще несколько раз занимали общественное пространство, чтобы продемонстрировать поддержку новому режиму. В то же время низшие классы подтвердили свою перонистскую идентичность и вступили в длительное сопротивление неожиданной силы.

Во время краткого националистического правительства генерала Эдуардо Лонарди диктатура прошла через фазу примирения, которая закончилась два месяца спустя, когда к власти пришел генерал Педро Эухенио Арамбуру, правый либерал с более конфронтационным настроем. Правительство взяло под контроль CGT, профсоюзные лидеры подверглись преследованиям, и были приняты меры по разделению и ослаблению рабочего движения. Был издан указ, запрещающий любые проявления поддержки перонизма. Даже публичное произнесение имени Перона стало незаконным. То же самое относилось к Эвите, чье тело похитили военные и отправили в длительное и жуткое путешествие (благодаря помощи Церкви оно было спрятано до 1971 года)[180]. Художников, чиновников и политиков-перонистов заключили в тюрьму. Несколько чисток в армии устранили офицеров, которые симпатизировали свергнутому правительству, и институт остался в руках либеральных кругов. Первостепенной задачей было «деперонизировать» общество, стереть все следы недавнего прошлого.

Также провели чистки в университетах, и самые важные должности получили ученые-антиперонисты. При распределении должностей, назначенных каждому сегменту фронта, который поддерживал диктатуру Педро Эухенио Арамбуру[181], руководство Университета Буэнос-Айреса и других университетов оказалось в руках реформистских секторов, включая те, которые были связаны с социализмом. Десятилетие, последовавшее за государственным переворотом, было, возможно, периодом, когда университетская жизнь процветала больше всего. Некоторые из ее наиболее выдающихся участников, например, социолог Джино Джермани, разделяли миссию деперонизации. Они рекомендовали, как лучше это сделать, или придавали «научную» обоснованность некоторым предубеждениям антиперонистов, таким как утверждение, что поддержка Перона исходила от бедных и культурно «отсталых» людей из внутренних районов страны. Создание в 1958 году Национального совета по научным и техническим исследованиям (Consejo Nacional de Investigaciones Científicas y Técnicas, CONICET) также способствовало активизации научного развития.

Как и в предыдущих диктатурах, Конгресс распустили, впервые распустили Верховный суд и заменили его новым, более соответствующим новому режиму. Несмотря на все это, военное правительство позиционировало себя как оплот либеральной традиции. Оно объявило, что не намерено оставаться у власти, заявив, что его цель не что иное, как восстановление свобод, гармонии, честности и республиканской жизни. Военное правительство отождествляло себя с традицией Бартоломе Митре и Доминго Фаустино Сармьенто и проводило аналогии между организованным им переворотом и битвой при Касеросе 1852 года[182]. Правительство Перона, по словам нового правительства, было «второй тиранией» – продолжением первой, тирании Хуана Мануэля де Росаса.

В отличие от предыдущих переворотов деятельность политических партий не просто не была запрещена (за исключением перонистов). Их приглашали участвовать в работе правительства на различных уровнях, на что большинство из них соглашалось. Хотя у военных не было таких полномочий, они объявили Конституцию 1949 года недействительной и провели выборы нового учредительного собрания, представителей которого избрали в 1957 году, а основную политическую партию запретили.

Вскоре после созыва половина членов вышла из состава собрания (очевидно, чтобы избежать существенных реформ), что оставило собрание без кворума, а конституционный текст 1853 года и его поправки с одним лишь дополнением – статьей 14.2, которая признавала ряд социальных прав, хотя и только номинально, не подлежащими принудительному исполнению в суде. Несмотря на то что эта конституция была нелегитимна из-за своего происхождения, она действовала в Аргентине до 1994 года.

Экономическая политика приняла ортодоксальный подход: некоторые инструменты государственного регулирования ликвидировали (включая Аргентинский институт содействия торговле, IAPI), песо девальвирован, введены стимулы для сельского сектора. В результате приостановки коллективных переговоров, репрессий и экономического кризиса 1956 года произошло резкое снижение зарплаты.

Сопротивление

В этом новом контексте политической закрытости, без видимых лидеров, лозунгом для рядовых членов перонизма было движение к сопротивлению. Сразу же после переворота отмечено множество случаев прямой реакции и нескоординированных масштабных забастовок. В Росарио произошли беспорядки, которые длились неделю, и по меньшей мере 15 человек убили в ходе репрессий, предпринятых для их подавления (несколько свидетельств говорят о большем числе погибших). 17 октября в Тукумане солдаты ходили из дома в дом, чтобы заставить рабочих пойти на работу. Так начался длительный период интенсивной борьбы, известный как «Перонистское сопротивление», который продолжался до 1973 года.

В то время как некоторые выражали свой гнев, колотя в барабаны или распевая марш перонистов на футбольных матчах, другие начали формировать «перонистские коммандос» – небольшие группы, состоящие в основном из молодых рабочих с небольшим опытом политической активности. Они действовали спонтанно в разных городах и поселках по всей стране, как правило, отдельно друг от друга, тайно распространяя пропаганду или совершая небольшие атаки с помощью caños (самодельных взрывных устройств, сделанных из металлических труб). Позже они проводили саботаж и более масштабные атаки на нефтяные компании, банки, полицейские управления, электростанции, мосты и иногда на дома ответственных за репрессии, хотя на тот момент без жертв. Наблюдая за попытками нескольких различных групп и коммандос возглавить сопротивление, Перон предложил организовать его сам, находясь в изгнании, с помощью Джона Уильяма Кука[183], которого он назначил своим представителем в стране.

В первые месяцы многие из тех, кто участвовал в сопротивлении, надеялись, что смогут организовать гражданско-военные заговоры, воспользовавшись тем, что у Перона все еще были преданные ему товарищи по оружию. 9 июня 1956 года несколько коммандос приняли участие в военном мятеже под руководством генерала Хуана Хосе Валье. Предупрежденное заранее правительство быстро его подавило. По приказу Арамбуру около 30 участников, включая Валье, расстреляли без суда. Огромная антиперонистская толпа заполнила улицы после расстрелов, демонстрируя свою поддержку диктатуре.

Провал заговора означал, что рассчитывать на военных больше не приходилось. С этого момента сопротивление использовало более традиционные методы, а рабочее движение играло ведущую роль. В эти годы произошла перестройка руководства движения: появились новые группы рядовых делегатов и несколько лидеров, настроенных более воинственно, чем достигшие известности в последние годы правления Перона, привыкшие к осторожности и покорности.

После захвата CGT и устранения старых лидеров профсоюзов новые активисты набирались организационного опыта, и в феврале 1957 года им удалось сформировать Межсоюзную комиссию (Comisión Intersindical). Первоначально ее продвигали коммунисты, но она быстро привлекла различные профсоюзы, возглавляемые перонистами. После неудачной попытки вернуть CGT и для того, чтобы отличить себя от 32 профсоюзов, сотрудничавших с военным правительством, наиболее воинственные сектора объединились в «62 организации», которые взяли на себя руководство рабочим движением. Вскоре 19 профсоюзов, возглавляемые коммунистами, вышли из группы, поэтому название осталось за перонистами.

В отсутствие партии перонистские профсоюзы также стали основным организационным центром перонизма. Эта реструктуризация позволила проводить все более радикальные акции протеста и привела к Программе Ла-Фальда[184], которая предлагала такие меры, как «государственный контроль внешней торговли», «ликвидация иностранных монополий», «национализация природных источников энергии», «экспроприация латифундий», «рабочий контроль над производством» и экономическое объединение Латинской Америки как способ противостояния империализму.

Опыт этих лет сопротивления оказал глубокое влияние на идеи и настроения рабочих и сторонников Перона в целом. Некоторые из ранних элементов перонизма все еще присутствовали, включая антиимпериализм и национализм, требование «социальной справедливости» и идею о том, что государство должно действовать как гарант гармонии между социальными классами. Но жестокие столкновения этих лет также усилили другие, более классовые компоненты, которые подчеркивали необходимость политической автономии рабочих и подпитывали их ненавистью к «гориллам» – как называли антиперонистов – и бизнесменам. И поскольку сторонники переворота постоянно говорили о республиканизме и демократии, но не стеснялись участвовать в беспрецедентном насилии и манипулировать законами и институтами по своему усмотрению, также возникло довольно скептическое отношение к полезности институтов и избирательной политики. В то же время среди народных масс распространилась сильная ностальгия по прошлому, которое все больше вспоминалось как мифическая эпоха счастья и удовлетворения, возглавляемая отеческой и покровительственной фигурой Перона.

Кроме того, поскольку диктатура Арамбуру провозгласила себя наследницей Касероса, большинство перонистов в этот период заняли преимущественно антилиберальную и расистскую позицию (включая Перона, который начиная с 1957 года принял исторический ревизионизм). Именно в эти годы они начали идентифицировать себя с фигурой cabecita negra и открыто критиковать средний класс за расизм, европеистские фантазии и отсутствие понимания национальных проблем. Расцвел целый жанр литературы, принижающей средний класс и medio pelo (социальных карьеристов), поощряемый интеллектуалами-перонистами, такими как Артуро Хаурече, Хорхе Абелардо Рамос[185] и другими левыми националистами, а позже и новыми левыми, например Хуаном Хосе Себрели[186], который стал чрезвычайно влиятелен.

Между ограниченными выборами и диктатурами (1958–1966)

Сопротивление осложнило планы диктатуры, заставив ее назначить выборы раньше, чем предполагалось, – в феврале 1958 года. Перонистам не разрешили выдвигать кандидатов.

Неожиданно сектор радикализма усложнил предлагаемые ограничения перонизма. В годы правления Перона молодой Артуро Фрондиси стал главным лидером фракции «непримиримых», которая возглавила Гражданский радикальный союз (UCR) после смещения «юнионистов». Разногласия между двумя группами усилились после переворота 1955 года: юнионисты и другие радикалы поддержали администрацию Арамбуру, в то время как Фрондиси быстро дистанцировался от нее. После того как UCR официально провозгласил Фрондиси своим кандидатом, раскол стал очевиден: Рикардо Бальбин, Артуро Ильиа и другие лидеры сформировали Гражданский радикальный союз народа (UCR del Pueblo), в то время как сторонники Фрондиси – Гражданский радикальный союз непримиримых (UCR Intransigente, UCRI).

Фрондиси разработал смелую стратегию в попытке завоевать часть голосов перонистов. Через посланников он тайно вел переговоры с Пероном о публичной поддержке лидера на предстоящих выборах в обмен на обещание немедленно снять запрет на партию, как только он станет президентом. Соглашение было успешным, и Перон приказал своим последователям голосовать за UCRI, благодаря чему в 1958 году Фрондиси выиграл президентские выборы.

Следует отметить, однако, что многие сектора перонизма отказались подчиниться приказу и призвали сторонников проголосовать пустым бюллетенем – вариант, который составил 8 % голосов по всей стране (и почти 30 % в таких местах, как Тукуман). Таким непредвиденным образом консенсусу, которого, казалось, достигли все неперонисты тремя годами ранее относительно необходимости стереть перонизм с карты, был положен конец. Конечно, военные и жесткие антиперонисты не позволят Фрондиси выполнить свою часть сделки. Перонизм исключен из выборов, а диктатура Арамбуру сменилась серией слабых гражданских правительств, лишенных легитимности, которые затем последовательно свергались новыми диктатурами.

Правительство Фрондиси провозгласило себя «девелопменталистским»[187], вдохновленным идеями Рохелио Фриджерио. Оно утверждало, что страна может преодолеть экономические трудности посредством автономной политики и интенсивного процесса индустриализации (особенно в базовых отраслях промышленности), при этом государство будет играть сильную ведущую роль. Наука и технологии были призваны играть центральную роль в планировании и «модернизации» общества и его возросшей интеграции (такие дисциплины, как социология, должны были оказать решающую поддержку в этом вопросе). Одним из главных направлений деятельности Фрондиси была необходимость привлечения иностранных инвестиций.

Сам президент вел переговоры о контрактах с иностранными нефтяными компаниями с очень выгодными (и секретными) положениями. Сильные стимулы, которые он ввел в других секторах, в период с 1959 по 1962 год привели к быстрому приходу в страну иностранных транснациональных корпораций, в основном американских, но также и европейских. Большинство из них представляли нефтехимический, сталелитейный и автомобильный сектор и базировались в Большом Буэнос-Айресе, городе Кордова и других крупных центрах. В отличие от предыдущих периодов, когда малые и средние предприятия бурно развивались, в эти годы в производственном секторе происходил процесс консолидации, в результате которого создавались крупные компании, располагавшие большим капиталом и способные обеспечить бо́льшую дисциплину и производительность труда рабочей силы.

Несмотря на свои девелопменталистские взгляды, Фрондиси стремился получить поддержку всех слоев общества и поддался давлению различных групп интересов, что отразилось в неоднородности его министров. В 1959 году Министерство экономики возглавил капитан Альваро Альсогарай, который впоследствии стал самым видным неолибералом второй половины века и пользовался поддержкой армии (он уже был чиновником при диктатуре Арамбуру). Другие должности и министерства оставили в руках социалистов и, конечно, радикалов, но также католиков, консерваторов и правых националистов. Каждой группе Фрондиси что-то дал, включая частные учебные заведения, получившие право выдавать университетские дипломы, чего требовала Церковь, но что отвергли более прогрессивные студенты. Это вызвало конфликт, запомнившийся главным лозунгом «Laica o libre»[188]. Прежде чем отстранить его от власти, вооруженные силы сделали 32 публичных «предложения», и все их требования были выполнены[189].

Фрондиси стремился сдержать сопротивление некоторыми первоначальными уступками рабочим и, пытаясь завоевать расположение профсоюзной бюрократии, уступил им контроль над obras sociales (фондами медицинского страхования) – огромной суммой денег, которой теперь профсоюзы будут распоряжаться по своему усмотрению. Поскольку условием для этого было сохранение юридического статуса, который правительство могло отозвать, это создало мощные стимулы для профсоюзных лидеров быть «разумными». Но в то же время они не могли просто стать государственными служащими. Если они хотели остаться во главе своих организаций, им нужно было сохранять некоторую степень поддержки со стороны рядовых членов, а также время от времени мобилизовать их, чтобы те, кто наверху, не забывали о важной задаче сдерживания, которую они выполняют.

Поэтому это был вопрос поддержания тонкого баланса между давлением и компромиссом, между угрозами и хорошими манерами, между предоставлением свободы борьбе и возвращением ее под контроль. Сначала бей, потом веди переговоры: бюрократы стали экспертами в этой стратегии, которая позже стала известна как «вандоризм» – по имени ее главного сторонника в 1960-х годах, металлурга Аугусто Вандора, лидера 62 организаций.

Тем не менее недовольство часто перекидывалось на государство, а также на лидеров профсоюзов. В конце 1958 года Фрондиси объявил о плане, поддержанном Международным валютным фондом (МВФ). План включал в себя среди прочего серьезную девальвацию, замораживание зарплаты (ее реальная стоимость снизилась на 20 %) и повышение тарифов на коммунальные услуги. В то время доллар начал вызывать беспокойство не только у инвесторов, но и в прессе, которую читала широкая общественность. Кроме того, план подразумевал приватизацию некоторых государственных учреждений, среди которых был и мясокомбинат Лисандро де ла Торре в Буэнос-Айресе. Реализация этого плана вызвала один из самых значительных профсоюзных конфликтов десятилетия: в январе 1959 года 9000 рабочих захватили завод, пока 62 организации не объявили всеобщую забастовку. Борьба длилась два с половиной месяца, несмотря на интенсивные репрессии и сдерживающие меры профсоюзной бюрократии, прежде чем в итоге закончилась поражением.

В 1959 году возникло много других конфликтов, и наблюдался значительный всплеск забастовок. Фрондиси отвечал железным кулаком: объявлял осадное положение, когда считал необходимым; задерживал профсоюзных деятелей и преследовал их по военным законам; милитаризировал железнодорожные станции, склады и ремонтные мастерские. С помощью плана «Конинтес»[190] он поручил вооруженным силам координировать задачи, связанные с репрессиями внутри страны. В результате его экономической политики и подавления рабочего движения распределение доходов в эти годы ухудшилось: доля ВВП, оставшаяся в руках наемных рабочих, сократилась с 49 % в 1954 году до 40 % в 1962-м.

Усиление репрессий смогло успокоить страсти после 1959 года, но не спасло правительство. Выполняя взятое на себя обязательство, Фрондиси разрешил перонизму участвовать в законодательных и провинциальных выборах в марте 1962 года. Ранее запрещенное движение победило в большинстве округов (но не в Буэнос-Айресе), а лидера профсоюзов Андреса Фрамини избрали губернатором провинции Буэнос-Айрес. Результаты привели к аннулированию выборов и новому государственному перевороту.

29 марта военные свергли Фрондиси. Однако на этот раз они не захватили власть, а передали ее временному председателю Сената Хосе Марии Гидо. Призванный управлять до конца срока свергнутого президента, он окружил себя кабинетом министров, явно «горилл». Федерико Пинедо снова был назначен главой Министерства экономики и провел еще одну жестокую девальвацию. Вскоре его опять сменил Альваро Альсогарай, который диктовал политику, похожую на предыдущую. Политическая ситуация вернулась на круги своя.

На самом деле теперь все было сложнее, чем раньше, из-за существующих разногласий в армии. К 1960 году Соединенные Штаты уже полностью вступили в холодную войну и после успеха Кубинской революции были крайне обеспокоены возможностью распространения советского примера на Латинскую Америку. Правительство США оказывало давление на вооруженные силы континента, чтобы они присоединились к глобальной борьбе и сделали своей главной целью «внутреннюю безопасность» – эвфемизм, указывающий на то, что они должны заниматься искоренением коммунизма (при необходимости свергая правительства, которые недостаточно для этого делали).

Аргентинские военные приняли это ви́дение и поставили перед собой задачу защищать не только национальную территорию, но и набор ценностей и убеждений, которые считались неотъемлемыми для Аргентины, – «западный и христианский» образ жизни (как называли его военные), которому угрожало коммунистическое наступление. Однако эта цель наложилась на предыдущую – устранить влияние Перона в обществе. Как объединить оба плана?

В период временного президентства Гидо конфликты по этому вопросу настолько обострились, что две военные фракции, асулес[191] и колорадос[192], достигли крайности, столкнувшись друг с другом на улицах, с танками и прочим оружием, прямо перед изумленными взорами портеньо. Обе группы были одинаково антиперонистскими. Их отличало и настраивало друг против друга то, что для колорадос перонизм был классовым движением и, следовательно, прокладывал путь коммунизму, а это означало, что его нужно было подавить как можно быстрее.

С другой стороны, асулес считали, что, если с перонизмом обращаться правильно, его можно будет использовать как силу для сопротивления коммунизму. Они выступали против нарушения законности государства и вместо этого стремились найти способ интегрировать перонизм в политическую жизнь, устранив, конечно, его наиболее подрывные аспекты. Асулес, наиболее выдающимся лидером которых был генерал Хуан Карлос Онгания, одержали верх. В любом случае под давлением флота, который не вмешивался в конфликт, среди офицеров продолжали доминировать наиболее жесткие антиперонистские позиции.

Тем временем экономическая ситуация ухудшалась, а трудовые конфликты не теряли остроты. В дополнение к традиционным забастовкам начиная с 1962 года широко распространенной формой борьбы стали захваты фабрик. Руководство требовало их немедленного прекращения. С тех пор против рядовых членов рабочего движения все чаще использовалась тактика террора (одной из первых жертв стал молодой делегат Фелипе Вальезе, которого в 1962 году похитили и пытали, а потом он «исчез»).

Восстановленная CGT в 1963 году ратифицировала власть, которую 62 организации и их лидер Вандор уже взяли на себя. Независимость, которую постепенно приобрели вандористы, все меньше и меньше заботясь о борьбе за возвращение Перона и все больше сосредоточиваясь на укреплении собственной власти, беспокоила лидера в изгнании. Действительно, после переворота 1955 года риск того, что было известно как неоперонизм, уже стал очевидным. Фактически, как только произошел переворот, некоторые из лидеров или бывших лидеров движения, такие как Хуан Атилио Брамулья в провинции Буэнос-Айрес и Висенте Саади в Катамарке, начали создавать свои собственные партии, чтобы извлечь выгоду из лояльности перонистов, выйдя из тени Перона. Вскоре Фелипе Сапаг сделал то же самое в Неукене. Ни одно из них не просуществовало долго, за исключением мощного Народного движения Неукена (Movimiento Popular Neuquino). Конечно, лидер не был заинтересован в перспективе «перонизма без Перона», поэтому его главной заботой стало сохранение вертикализма (жесткой иерархии) внутри движения, что заставляло его постоянно маневрировать и вести переговоры.

В июле 1963 года пришло время всеобщих выборов, которые положили конец временному правительству Гидо. Поскольку перонизм все еще был запрещен, Перон призвал своих сторонников голосовать пустыми бюллетенями, что принесло победу радикалу «народа» Артуро Ильиа, который стал президентом, набрав всего 25,8 % голосов, – яркое отражение популярности генерала в изгнании.

Маятник экономической политики снова резко качнулся: Ильиа принял государственнические меры, защищая местную промышленность, повышая зарплаты и укрепляя внутренний рынок. Он приостановил действие спорных нефтяных контрактов, подписанных Фрондиси, и запустил контроль над продажей фармацевтических препаратов. Эти меры вызвали недовольство крупных бизнесменов и экспортных секторов. Его политика изначально дала хорошие результаты, и объем производства значительно вырос (особенно в промышленном секторе). Но при такой ограниченной легитимности он не смог решить основные проблемы, что впоследствии привело к падению производства и росту инфляции и безработицы до 10,6 %.

Учитывая этот контекст, рабочее движение продолжило свой путь радикализации. В качестве защитной меры против отстранений и увольнений между 1963 и 1964 годами участились захваты фабрик, но на этот раз менеджеров удерживали в качестве заложников. Этот тип мер стал особенно популярен среди рабочих в механической, текстильной, печатной и металлургической промышленности. Зачинщиками были рядовые сотрудники, которые часто обходили стороной руководство профсоюза. Однако вскоре CGT присвоила эту форму протеста. В мае 1964 года профсоюз осуществил семидневный план захватов фабрик с заложниками, скоординированный по всей стране, что парализовало около 11 000 предприятий. В конце того же года Перон предпринял попытку вернуться в страну, но его самолет задержали в Бразилии: операция «Возвращение», как ее называли, провалилась.

Поскольку профсоюзы были сильнее, чем когда-либо, намерение Вандора воспользоваться политической возможностью, предоставленной Ильиа, – позволить перонистам конкурировать под другими партийными названиями – усилило напряженность в отношениях с Пероном. Отношения между ними в целом были плохими, их смягчали лишь короткие периоды мира, который поддерживали хрупкие соглашения. В любом случае враждебность сообщества предпринимателей и решение правительства позволить перонистам участвовать в выборах привели правительство Ильиа к той же участи, что и правительство Фрондиси.

От переворота Онгании до народных восстаний

После падения Перона правящие классы не смогли создать последовательный политический и экономический проект, способный стабилизировать ситуацию на обоих фронтах. Они все лучше понимали: чтобы добиться этого, им нужно усмирить рабочее движение и присоединиться к той же программе жесткой экономии с бо́льшим давлением на производительность, которую они склонны были называть «экономической модернизацией». А это означало найти способ деперонизировать страну – начинание, в котором диктатура Арамбуру и Фрондиси уже потерпели неудачу.

Государственный переворот, свергнувший Ильиа 28 июня 1966 года, был призван разрешить этот вопрос раз и навсегда. Так называемую Аргентинскую революцию, которую возглавил генерал Хуан Карлос Онгания, поддерживали ассоциации работодателей, части политического руководства, СМИ и Церковь. В отличие от предыдущих диктатур Онгания заявил, что намерен править долго – столько, сколько потребуется для полной реорганизации республики, установления порядка и очистки экономики.

Чтобы добиться этого, он не пожалел репрессий: он распустил Конгресс и все проявления политической жизни запретил на неопределенное время. Федерализм фактически ликвидировали путем введения военных губернаторов, которых назначали в столице. Университетская автономия была подавлена, и в кампусах провели суровые репрессии, кульминацией которых стала «Ночь длинных дубинок» в июле 1966 года. В попытке побороть предполагаемое «марксистское проникновение» полицейские ворвались в Университет Буэнос-Айреса, разгромили лаборатории и библиотеки, избили многочисленных студентов и преподавателей и отправили их в тюрьму. Этот эпизод ознаменовал начало периода упадка исследований и университетской жизни. Целое поколение блестящих ученых было вынуждено эмигрировать. Онгания также ввел строгий надзор за моралью, который заключался, в том числе, в контроле за длиной женских юбок и мужских стрижек, преследовании пар, целующихся на публике, и цензуре искусства и прессы.

Планы правительства по «рационализации» производства включали массовые увольнения, что в свою очередь вызвало сильное сопротивление, особенно среди рабочих сахарной промышленности в Тукумане и докеров Буэнос-Айреса. Рабочие волнения усугубились после назначения Адальберта Кригера Васены главой Министерства экономики. Либерал, имевший тесные связи с крупными бизнесменами и Соединенными Штатами, уже занимал пост министра при диктатуре Арамбуру. Кригер Васена применил антиинфляционный план, который включал замораживание зарплаты, сильную девальвацию песо, сокращение государственных расходов и повышение тарифов, а также возобновление стимулов для создания транснациональных компаний. Маятник качнулся обратно в сторону ортодоксальности.

Но программа нового министра не была направлена на сокращение всего производственного сектора в пользу агроэкспортеров (как делали другие после него). Фактически он ввел экспортные пошлины на сельскохозяйственный сектор и продолжил направлять ресурсы на содействие промышленному развитию, но не путем усиления потребления, а путем направления средств на определенные якобы «современные» компании и сектора. В то же время он снизил таможенные тарифы и защиту для региональных экономик, пытаясь устранить неконкурентоспособные компании и виды деятельности.

Совокупный эффект политики Кригера Васены и предыдущих, реализованных Фрондиси, привел к заметному изменению экономического профиля страны. Главными бенефициарами стали наиболее консолидированные компании, которые росли за счет средних и малых. Процесс иностранного поглощения промышленности усилился. Высшие классы стали более разнородными из-за подъема могущественных «капитанов промышленности» с международными связями, а также, впервые, из-за растущего влияния руководителей крупных компаний.

Кроме того, с начала 1960-х годов сельскохозяйственный и животноводческий сектор в Пампасах, который пришел в упадок в период перонизма, начал восстанавливаться и вступил в крупный цикл экспансии, который продлится два десятилетия. Рост был особенно сильным в сельском хозяйстве, которое переместилось на земли, ранее использовавшиеся для разведения крупного рогатого скота. Этому способствовала возросшая механизация, внедрение гибридных семян, повышающих урожайность, и растущее использование агрохимикатов и удобрений. Открытие новых рынков (в том числе в советском блоке) принесло выгодные возможности для экспорта. Профиль производителей в этом секторе также стал более неоднородным с появлением безземельных фермеров-контрактников, которые существенно отличались от более ранних мелких фермеров, обосновавшихся на своих участках земли в предыдущем столетии.

Сельский экспорт, иностранные инвестиции в промышленность и кредиты МВФ облегчили платежный баланс, и план Кригера Васены достиг некоторого успеха, хотя и только в краткосрочной перспективе. Однако фокус плана был пагубным для многих, начиная с наемных работников. В эти годы увеличился поток внутренних мигрантов в основные городские районы, и теперь к ним присоединялись парагвайские, чилийские и боливийские рабочие. Большой Буэнос-Айрес пережил взрывной рост, который увеличил его население с 1,7 миллиона жителей в 1947 году до почти 5,4 миллиона в 1970-м. Рабочие кварталы и трущобы множились. Перспективы зарплаты стали более неоднородными: некоторым удалось получить хорошие рабочие места в «современном» промышленном секторе, но большинство было занято в менее прибыльных секторах строительства и услуг.

CGT отреагировала на программу Кригера Васены, запустив план действий, который был быстро отменен правительственными репрессиями. На этот раз они включали лишение нескольких профсоюзов юридического статуса и приостановку коллективных переговоров. В рамках этого нового сценария тактика вандористов рухнула: было просто невозможно добиться уступок от правительства, которое демонстрировало тотальную бескомпромиссность. Таким образом, сопротивление перешло на более локализованный уровень внутри отдельных заводов. Его организовывали рядовые члены, часто независимо от профсоюзной бюрократии. В марте 1968 года этот процесс наконец привел к расколу внутри CGT. Была создана Всеобщая конфедерация труда Аргентины (CGT de los Argentinos, CGTA), которая противостояла бюрократии, жестко критикуя ее за «диалогический» подход.

Некоторые из профсоюзов, наиболее пострадавших от политики правительства, такие как профсоюзы, представляющие государственных служащих, работников телекоммуникаций, железной дороги и сахарной промышленности, объединились в эту новую федерацию рабочих. Под руководством Раймундо Онгаро[193] CGTA разработала повестку дня, выходящую за рамки секторальных требований, предложив антидиктаторскую и антиимпериалистическую политику и переход к социализму. Еще одним отличием от официальной CGT была готовность новой организации заключать союзы с нерабочими слоями. Таким образом, ей удалось привлечь к движению интеллектуалов, художников, студентов и священников и разработать трудовые акции совместно со студенческим движением и левыми группами.

Неожиданный всплеск интенсивности радикализации рабочего движения и общества в целом начался в 1969 году с появлением новой формы коллективных действий – пуэбладас (народные восстания). Это были массовые демонстрации, иногда перераставшие в настоящие восстания, способные парализовать целые города. Уникальность этих восстаний в том, что в борьбе участвовали не только рабочие, но и другие слои населения, особенно студенты и, в меньшей степени, мелкие розничные торговцы, специалисты и даже домохозяйки.

Требования и мотивы, вызывавшие каждое восстание, сильно различались, как и сектора, которые их возглавляли. Произвольные меры военного правительства и последствия его экономической политики способствовали совместному выражению недовольства каждой социальной группы на основе минимального общего политического знаменателя – оппозиции диктатуре. Иногда их сопровождали классовые, антиимпериалистические или даже антикапиталистические программы и ожидания.

Между 1969 и 1973 годами произошло по меньшей мере 15 крупных народных восстаний, все во внутренних районах страны. Первое, в мае 1969-го, было известно как коррентинасо и первое росариасо (в Корриентесе и Росарио соответственно) и было вызвано требованиями студентов университетов. Словно эхо, последовали и другие «асо» в Кордове (где прошло два) и в Тукумане (три), а также второе в Росарио и другие в Эль-Чоконе, Чако, Чиполлетти, Касильде, Хенераль-Рока, Мендосе и Трелью.

Самым крупным из них было кордобасо, которое состоялось 29 и 30 мая 1969 года в Кордове и привело к полномасштабному народному восстанию. Решающими действующими лицами в этом случае были рабочие автомобильных и электроэнергетических профсоюзов и студенты. У профсоюзов – во главе с перонистом Эльпидио Торресом и независимым марксистом Агустином Тоско соответственно – был растущий список причин для недовольства снижением зарплаты и ухудшением условий труда. Со своей стороны, студенты были сыты по горло вмешательством диктатуры и «чистками» в университете.

Восстание началось с всеобщей забастовки и демонстрации рабочих в центре Кордовы, к протестующим присоединились колонны студентов. Их встретили жесткие репрессии, в результате которых погиб один человек. Это привело протестующих в ярость, и они напали на полицию. С помощью членов среднего сектора, которые также присоединились к недовольным, им удалось заставить полицию отступить. Большую часть города заняли мятежники, они возвели баррикады. Правительство, не колеблясь, отправило армию для подавления восстания. Однако неожиданно войска столкнулись со снайперами на крышах. Их было немного – перонисты, марксисты и даже активисты UCR, плохо вооруженные и нескоординированные, – но им удалось помешать продвижению солдат. Кроме того, люди бросали предметы с балконов и крыш. Аргентина не видела восстания такого масштаба со времен Трагической недели 1919 года.

Армия начала последнее наступление и сумела вернуть себе контроль над городом. По официальным данным, погибло 12 человек (реальное число могло достигать 60). Лидеров профсоюзов и десятки демонстрантов отправили в тюрьму, некоторые получили длительные сроки. Но восстание привело к немедленному падению Кригера Васены и сочло дни Онгании: год спустя его собственные соратники заставили его уйти в отставку.

Сдвиг влево

Кордобасо стало поворотным моментом между периодом сопротивления и более радикальным новым десятилетием. Его масштабы вызвали энтузиазм среди молодежи, которая массово вступала в различные левые организации по всей стране. Глобальный контекст также способствовал остроте ситуации. Новая волна левизны в Европе, борьба за гражданские права в Соединенных Штатах, движения за деколонизацию в Азии и Африке: 1960-е повсюду были годами революционной энергии и страстного желания перемен.

В Латинской Америке национально-освободительная борьба слилась с щемящей тоской по жизни за пределами капитализма, породив движения беспрецедентной силы. В 1959 году Кубе удалось поджечь фитиль социальной революции, которая вскоре встала на путь построения социализма. А к 1968 году стало ясно, что вьетнамцы побеждают самую мощную армию в мире. Внезапно свержение буржуазии и империализма показалось реальной миссией, вполне достижимой.

В Аргентине этот сдвиг влево произошел как через возрождение марксистских идей, так и через движение некоторых секторов перонизма к более радикальным позициям, что в свою очередь способствовало циркуляции идей и политических активистов в обоих направлениях. Университеты стали очагом энтузиазма и активизма, и с антиимпериализмом в качестве общего знаменателя появились новые точки соприкосновения между народным национализмом и марксизмом. Традиционные левые группы несколько раз раскалывались из-за привлекательности национально-народных перспектив и глобальных перестроек, и появилось несколько новых.

Сам Джон Кук в 1960 году отправился на Кубу и решил, что борьба с империализмом требует более четкой антикапиталистической и революционной позиции. Таким образом, Кук пришел к поддержке партизанской войны как жизнеспособной формы борьбы и «национал-социализма» как цели. Это неизбежно привело его к дистанцированию от Перона, который незадолго до этого назначил Кука своим преемником.

Именно в этом контексте сформировались самые ранние партизанские организации. В 1959 году первым было движение «Утурункос» (Uturuncos), которое в течение года действовало в глубинке Тукумана и Сантьяго-дель-Эстеро, прежде чем его расформировали. Небольшая организация выросла из одного из многих коммандос, которые появились за предыдущие два года. Она состояла из бывших лидеров профсоюзов, лидеров общин и членов перонистской молодежи Тукумана. Примерно в то же время другие молодые перонисты со скромным достатком начали организовывать вооруженные действия в городских районах. В 1960 году Густаво Реарте, молодой работник мыловаренного завода, переживший бомбардировку площади Мая в 1955 году, возглавил партизанскую группу и напал на воинскую часть, чтобы раздобыть оружие, за что его и других лидеров заключили в тюрьму.

Три года спустя дебютировало первое марксистское партизанское движение, очень маленькая Партизанская армия народа (Ejército Guerrillero del Pueblo) под руководством журналиста Хорхе Масетти[194]. Она попыталась закрепиться в сельской местности Сальты в рамках более широкого плана, задуманного Че Геварой. Ни одной из этих инициатив не удалось собрать достаточно последователей. Не смогли этого сделать и другие левые организации, которые не присоединились к вооруженной борьбе. Все они в то время оставались небольшими и незначительными.

Однако после кордобасо ситуация быстро изменилась. Левые силы – как перонистские, так и некоторые марксистские – начали стремительно расти, поскольку тысячи молодых людей, особенно из средних слоев, вступали в их ряды. Больше всего выросли те группы, которые предлагали вооруженную борьбу.

К концу десятилетия существовало уже более 15 партизанских организаций. Хотя участвовал лишь крошечный процент населения, их действия пользовались широкой поддержкой, по крайней мере в первые годы. Опрос, проведенный в конце 1971 года, показал, что 45 % респондентов в Большом Буэнос-Айресе одобряли их методы, а в других местах, например в Кордове, этот процент вырос до 53 %. В сентябре 1973 года еще один опрос показал, что 30 % учащихся средних школ положительно относились к вооруженным группам, а еще 22 % выразили «терпимость». Из партизанских групп только пять достигли относительной известности, но вскоре они объединились в две основные – одну перонистскую и одну марксистскую: Монтонерос и Революционная народная армия (Ejército Revolucionario del Pueblo, ERP).

Монтонерос объявили о своем существовании в 1970 году, когда похитили и казнили бывшего президента генерала Арамбуру, что принесло им широкую народную любовь. Основатели придерживались националистических взглядов, которые постепенно сместились в сторону перонистских левых в ответ на дух времени, но также – как и у многих других молодых католиков тех лет – из-за влияния Движения священников для третьего мира. Будучи меньшинством в католической церкви, движение считало, что выбор для бедных, который проповедует Евангелие, должен выражаться через твердое осуждение капитализма и сближение с социалистическими идеалами.

Монтонерос изначально избегали неизбирательного насилия и прямой конфронтации с правоохранительными органами. Они нападали на транснациональные корпорации, распространяли пропаганду и проводили операции по захвату оружия. С 1972 года у них были прочные отношения с Перонистской молодежью, которая в том же году окончательно утвердилась как единая студенческая и общественная (а не рабочая) организация. В последующие два года им удалось закрепиться в народных секторах, создав организации, которые откликнулись на их призыв, такие как Региональная перонистская молодежь (Juventud Peronista Regionales), Перонистское движение трущоб (Movimiento Villero Peronista), Движение арендаторов-перонистов (Movimiento de Inquilinos Peronistas), Молодые перонистские рабочие (Juventud Trabajadora Peronista) и другие.

К тому времени организации Революционной тенденции (Tendencia Revolucionaria) – как ее называли – уже были способны мобилизовать более 100 000 человек на улицах (хотя не все были связаны с Монтонерос, и только небольшое меньшинство имело оружие). Тем не менее, хотя они не испытывали недостатка в профсоюзных делегатах и присутствии в некоторых рабочих диспутах, они так и не достигли достаточной интеграции в профсоюзы, чтобы соперничать с властью бюрократии. С руководством, пришедшим из среднего и даже высшего секторов, они были склонны идеализировать перонистское движение и представлять себе Перона с революционным настроем. Это ви́дение привело к недооценке корней бюрократии в профсоюзном движении и прочного союза, который у них был с Пероном. В то же время они игнорировали настойчивые заявления Кука о необходимости превратить перонизм в революционную партию, связанную с рабочим движением. По их мнению, все, что оставалось сделать, это убрать с дороги «горилл» и олигархов, которые угнетали народ, и предателей, которые позволяли им это делать. Все это организация может сделать и самостоятельно.

Перон сам помогал подпитывать это ви́дение: несколько раз он делал заявления, подразумевающие, что он выступает за более радикальные позиции, включая «социализм». Не потому, что его убеждения изменились – он был таким же антилевым, как и прежде, – но в качестве стратегического хода, чтобы уравновесить власть вандористов и неоперонистов. Многие рядовые перонисты, однако, приняли его заявления за чистую монету и искренне верили, что «Старик» движется влево. Когда эта позиция начала опасно поворачиваться против профсоюзной бюрократии в целом, Перон сплотился с более традиционным профсоюзным движением. В июне 1969 года группа, возможно из левых перонистов, убила Вандора, а в последующие годы Монтонерос сделали то же самое с другими профсоюзными деятелями, которых обвиняли в предательстве рабочих.

Хотя ERP была интегрирована в народные классы еще меньше, чем перонистские партизаны, ей удалось пустить корни среди рабочих. ERP возникла из Революционной партии трудящихся (Partido Revolucionario de los Trabajadores, PRT), основанной в 1965 году в результате слияния небольшой троцкистской группы со слабыми корнями в нескольких городах и студенческой группы латиноамериканистов и индихенистов[195] на северо-западе страны. Когда в 1968 году PRT раскололась на две части, бо́льшая группа выбрала вооруженную борьбу и два года спустя сформировала ERP.

С 1973 года небольшая организация резко выросла: по самым оптимистичным подсчетам, два года спустя, на пике своего развития, она включала около 5000 активистов и коллаборационистов (из которых очень небольшой процент полностью посвятили себя вооруженной деятельности). Среди них женщины могли составлять до 40 % – довольно заметный процент, который тем не менее не отражался на уровне руководства, в подавляющем большинстве представленном мужчинами. Как и Монтонерос, они почти все были очень молоды. Однако, в отличие от них, ERP представляла собой армию как городских, так и сельских партизан. В период с 1974 по 1976 год члены следовали стратегии фокизма[196] в глубинке Тукумана. Они верили, что небольшая революционная ячейка поможет спровоцировать народное восстание, а также стремились привлечь рабочих в городах. К 1975 году организация создала ячейки примерно на 400 фабриках в Большом Буэнос-Айресе. Однако бо́льшая часть ее высшего руководства была выходцами из средних секторов.

Эта тенденция к усилению радикализации отразилась не только в появлении вооруженных групп, но и в социальных и политических организациях всех видов. После 1970 года рабочее движение, которое уже шло по этому пути, увидело возникновение более открытой классовой тенденции, особенно заметной в Sitrac и Sitram[197], новых профсоюзах автоработников Кордовы, которые защищали классовую независимость, продвигали низовую демократию и поощряли борьбу за социализм. Некоторые из их высших лидеров были марксистами. Похожий процесс радикализации начался в 1973 году среди растущего числа жителей трущоб, которые сформировали Фронт национального освобождения трущоб (Frente Villero de Liberación Nacional) и Перонистское движение трущоб (Movimiento Villero Peronista), связанные с левым крылом перонизма.

В сельской местности крестьяне и мелкие семейные фермеры также участвовали в беспрецедентной борьбе. В этих регионах произошли важные изменения, начавшиеся в 1950-х годах. Интенсификация капитализма повлекла за собой процесс «декрестьянизации» – исчезновения мелких семейных ферм, которые не могли копить излишки. В отличие от того, что произошло в первой половине века, общее количество ферм по всей стране сократилось. Те, что выжили, были, как правило, средними или большими и находились в лучшем положении – они могли воспользоваться техническими новшествами, которые способствовали повышению производительности. В этом контексте с 1970 года происходил интенсивный процесс организации и борьбы, особенно на северо-востоке страны.

Так появились аграрные лиги, которые добивались антимонопольных мер, распределения земли, доступных кредитов, установления минимальных цен на хлопок и другие продукты и солидарности с требованиями коренных народов. Декларации нескольких их лидеров выявили растущее классовое сознание и сильное желание присоединиться к антибюрократической и антиправительственной борьбе рабочих и студентов. Некоторые слои общества присоединились к перонистским левым.

Коренные народы также вносили свой вклад в атмосферу борьбы и мечтаний об освобождении, которыми отмечены эти годы. Защита наследия «коричневых» и коренных народов – часть культуры утверждения «национального и народного» – находила у них отклик. В результате в 1970 году группа коренных народов в Буэнос-Айресе создала Координационную комиссию коренных институтов Аргентины (Comisión Coordinadora de Instituciones Indígenas de la Argentina). Примерно в то же время мапуче сделали нечто подобное в Неукене, где организовали Конфедерацию коренных народов Неукена (Confederación Indígena Neuquina). Отвечая на тот же импульс, тоба и вичи вскоре создали Федерацию коренных народов Чако (Federación Indígena del Chaco).

В 1972 году был созван первый Национальный парламент коренных народов (Parlamento Indígena Nacional), в который вошли представители семи провинций, что стало поворотным моментом в совместной организации различных коренных народов. Эти инициативы заложили основу для последующих требований, касающихся юридического признания общин, права собственности на землю, культурного утверждения, исторических прав и улучшения условий труда, которые в последующие годы активизировали движение.

Несмотря на все эти события, важно отметить, что значительная часть населения, возможно даже большинство, вообще не участвовала в сдвиге влево и вместо этого сохраняла решительное неприятие всего, что отклонялось от либеральных или консервативных принципов, наряду с мощным антиперонизмом. В своих политических идеях и представлениях о том, какой была или должна быть Аргентина, общество в эти годы продолжало быть сильно разделенным.

Участие молодежи и культурные изменения

Сдвиг влево был тесно связан с другим беспрецедентным явлением, которое стало очевидным в эти годы, – возникновением глубокого разрыва поколений. Конечно, конфликты между отцами и детьми существовали всегда. Но теперь молодежь врывалась в общественную жизнь, развивая собственную культуру, которая впервые радикально отвергала многие ценности и обычаи старшего поколения. Классовый конфликт, который противопоставлял народные слои сильным мира сего, таким образом, накладывался на растущий разлад между молодыми людьми и взрослым миром, который становился для них все более чуждым и невыносимым. Этот молодежный бунт во многом пересекался с социальной борьбой. В некоторых отношениях они шли по независимым или даже конфликтующим путям. Но чаще они взаимно усиливали друг друга. Для многих молодых людей, которые в эти годы бросились в политическую жизнь, желаемым будущим был не только мир без капиталистов, империализма и репрессий, но и обещание более настоящей, свободной, спонтанной, беспристрастной и творческой жизни, чем та, которая ожидала их, если бы они пошли по стопам своих родителей.

Неугомонность молодых людей была международным явлением. Центральная роль, которую они сыграли в народных восстаниях 1969 года, вызвала неизбежные ассоциации с аналогичными движениями, которые прошли несколькими месяцами ранее в Париже, Мехико, Беркли и Праге. Быстрое расширение среднего школьного образования также сыграло свою роль. В то время как в 1940–1941 годах только 23,1 % тех, кто окончил начальную школу, продолжили обучение, к 1965–1966 годам этот процент вырос до 74 %. Не только большинство подростков из средних слоев имели доступ к среднему школьному образованию, но и значительная часть тех, кто представлял высшие слои народных классов (включая многих женщин). Для выпускников средней школы первого поколения этот более высокий уровень образования позволил пересмотреть авторитет в своих семьях.

В то же время аргентинская система образования, в которой частные школы все еще играли очень незначительную роль, способствовала контакту между молодыми людьми из народных классов и среднего сектора, и в результате расширение новой молодежной культуры преодолело классовые барьеры. Наконец, инициативы политиков того времени также могли способствовать появлению «молодежи» как группы с отличительными характеристиками. Сам Перон поощрял участие молодых людей в политической жизни страны с самого начала. С середины 1960-х годов он настаивал на срочности «смены поколений», которая принесет «новую кровь», явно приглашая их оспорить авторитет старших.

Тысячи молодых людей, даже если они не были активистами какой-либо конкретной группы, участвовали в головокружительном процессе культурных изменений, которые, независимо от того, хотели они этого или нет, имели политические последствия, поскольку ставили под сомнение различные формы власти, как в частной, так и в общественной сфере. Международные явления – движение хиппи и другие, имеющие более специфический локальный характер, а также необычайная популяризация психоанализа – помогли встряхнуть традиционные практики.

Начиная с 1960-х годов учащиеся явно теряли интерес к предметам, которые преподавали в школе, и впоследствии сомневались в авторитете учителей и руководителей. Молодые люди также подвергали сомнению некоторые моральные стандарты и сексуальные традиции своих родителей. Женщины добились успеха в нескольких социальных сферах, хотя во всех продолжали терпеть мужское доминирование. К середине 1960-х, например, женщины составляли 30 % выпускников университетов – три десятилетия назад они едва достигали 5 %. С 1960 года отношения между молодыми людьми постепенно становились более раскованными и в некоторой степени более равноправными, отходя от жестких моделей сексуального подавления и женского подчинения. Девственность больше не была обязательной добродетелью для женщин, готовых к браку, а гражданские союзы и дети вне брака (которые всегда были ощутимой реальностью среди самых бедных) стали встречаться чаще и вышли из-под строгой стигматизации. Появление противозачаточных таблеток дало женщинам бо́льшую независимость в поиске удовольствий. Эти изменения, конечно, не были однородными: во многих семьях по-прежнему навязывались более консервативные привычки, и на женщин накладывалось гораздо больше ограничений, чем на мужчин, когда дело касалось их сексуальности.

Продолжая давнюю традицию, в 1960-е и 1970-е годы появились новые, в основном небольшие, феминистские группы, такие как Союз феминисток Аргентины (и это лишь одна из них), а женщины живо участвовали в левом политическом активизме, в том числе в вооруженных группах, хотя очень немногим из них удалось достичь руководящих должностей.

Несмотря на то что нападения, преследования и презрение к сексуальным меньшинствам продолжали оставаться нормой, в эти годы было достаточно сомнений в традиционной морали, чтобы привести к появлению «Нашего мира» (Nuestro Mundo) – организации гомосексуалов, борющихся против дискриминации, первой в своем роде в Латинской Америке. Созданная в 1967 году небольшой группой рабочих с опытом профсоюзной деятельности, она позже объединилась с группой интеллектуалов, в 1971 году образовав Фронт освобождения гомосексуалов (Frente de Liberación Homosexual, FHL). В рамках сдвига влево FHL предложил свободный сексуальный выбор как одну из неизбежных целей грядущей революции.

Возможно, наиболее заметным аспектом вторжения этой новой молодежной культуры были нормы одежды. C 1960-х годов яркая одежда постепенно заменила приглушенные тона, типичные для мужской одежды предыдущих десятилетий. Мода унисекс стала признаком большего равноправия между мужчинами и женщинами. Но именно джинсы больше, чем любая другая одежда, наиболее четко ассоциировались с молодежью. Представленные в 1958 году недорогой местной фабрикой, джинсы быстро распространились среди молодых людей из низшего, среднего и рабочего класса в основных городах (мужчины из среднего и высшего слоев также начали носить их, но предпочитали импортные бренды). Несколько лет спустя их также приняли женщины, и к началу 1970-х они стали своего рода «униформой» для молодых людей, особенно политических активистов и тех, кто участвовал в контркультурном движении.

Наряду с одеждой музыка также стала символом молодежи. С 1950-х годов произошел настоящий взрыв популярности народной музыки. Для многих молодых людей, которые все больше вовлекались в политику, эта музыка служила способом связи с народными и федеральными аспектами страны. Растущий антиимпериализм также способствовал росту интереса к латиноамериканской музыке, особенно к песням протеста или песням с индейским содержанием.

Но самым значительным новшеством этих лет стала рок-музыка, которая обозначила разрыв между вкусами молодых и пожилых (в основном за счет танго, популярность которого резко упала). Рок-музыка появилась в Аргентине в конце 1956 года, и к 1960-му уже возникли местные группы, поющие на испанском. Вскоре их записи продавались тысячами. Звукозаписывающие компании быстро увидели экономический потенциал этой «новой волны». Однако, став коммерциализированной, молодежная культура утратила большую часть мятежного настроя. Чтобы противостоять этой тенденции, в конце 1960-х годов возникло движение «национального рока», которое бросило вызов традиционным моральным ценностям и призвало молодых людей отвергнуть социальные нормы. С помощью музыки движение призывало их сохранять свою самобытность и свободу, а не подстраиваться под требования общества.

К началу 1970-х годов самые важные артисты привлекали аудиторию в несколько тысяч человек из социальных слоев, которые сочетали в себе средний и рабочий класс. Это была настоящая контркультура. Фанаты узнавали друг друга не только по одежде, но и по длине волос, которые вскоре стали одним из символов молодежи. Начиная с конца 1960-х обе темы были предметом постоянных конфликтов в школах и общественных местах. В средних школах руководство вводило необычайно строгие дисциплинарные меры в тщетной попытке сохранить форму и короткие волосы, которые отвергались растущим меньшинством учащихся. На улицах длинноволосым мужчинам часто приходилось терпеть гомофобные оскорбления. Хотя внешний вид этих молодых людей не имел никакого отношения к сексуальной ориентации, он был признаком пересмотра концепции мужественности, что расстраивало тех, кто привык к более традиционным ролям. Полиция задерживала их при любой возможности и не стеснялась организовывать рейды на концертах. В те годы распространилось употребление марихуаны, и, хотя в то время оно не было популярной привычкой, с 1971 года эту траву запретили.

Культурный бунт молодых людей слился с политикой. Хотя левые часто разделяли тот же дух бунтарства, эти два направления не всегда были совместимы. Например, PRT-ERP[198] была известна откровенно пуританскими ценностями, которые прививала своим членам: она осуждала супружескую измену как «буржуазное» поведение, неподобающее политическим активистам. Хотя в политических организациях участвовало значительное число женщин, мачизм[199] по-прежнему оставался нормой, независимо от того, насколько радикальными члены были в других отношениях. Гомосексуальность, рассматриваемая как недостаток мужественности, не принималась (квир-политические активисты, как правило, должны были скрывать свою идентичность). FHL пытался обратиться к группам Монтонерос и марксистов, но они не отвечали.

В музыке и стиле одежды были похожие отторжения. Пик политизации молодежи между 1972 и 1974 годами совпал с пиком жизненной силы рок-культуры, которая также стала формой протестной музыки. В марте 1973 года самые известные группы того времени дали концерт в поддержку возвращения Перона, на котором присутствовало 20 000 человек. Однако многие политические активисты отвергли тех, кого презрительно называли хиппи, которых они критиковали за североамериканское поведение и отсутствие приверженности борьбе того времени. Подрывное и экспериментальное искусство, которое продвигал, например, Институт Ди Телла с 1958 года, критиковали по схожим причинам.

В отличие от первых десятилетий века, когда левые были на передовой культурных изменений, теперь они, казалось, во многих отношениях приняли довольно консервативную позицию. Это не значит, что политические активисты не были частью рок-контркультуры (на самом деле многие влились в политику благодаря взрослению в бунтарстве, которое она давала). Неправда и то, что мир искусства не проявлял никаких признаков политической приверженности. Масштабная выставка Tucumán Arde[200], организованная в Росарио в 1968 году, была хорошим примером. Между мирами существовали значительные наложения и пересечения.

Однако масштабы молодежного бунта, последствия которого были меньше выражены среди скромного сектора народных классов и за пределами больших городов, не следует преувеличивать. Новые сексуальные привычки не положили конец консерватизму патриархального семейного порядка, рок-музыка не вытеснила чамаме или другие формы народной музыки (особенно мелодичные народные песни), а левизна не положила конец религиозным убеждениям или традиционным политическим предпочтениям. В Кордове народная музыка куартето стала еще популярнее. А с 1960 года в Буэнос-Айресе и других местах уже ощущалось присутствие кумбии – ритма с африканскими и коренными корнями, пришедшего из Колумбии, – набиравшей популярность. В то время ни куартето, ни кумбия не интересовались политическими вопросами и не бросали вызов культуре статус-кво.

Появление телевидения – первая трансляция состоялась в 1951 году, и к середине десятилетия оно достигло значительной аудитории – предложило новое мощное средство распространения культурных сообщений, которые, как правило, были конформистскими. Мыльные оперы и истории образцовых семей (всегда среднего класса, портеньо и светлокожих) транслировались в изобилии (как успешная «Семья Фалькон» (La familia Falcón), запущенная в 1962 году), укрепляя традиционные моральные ценности и передавая идею о том, что счастье следует искать дома, в патриархальном порядке, а не в коллективных политических подвигах. Телевидение также было средством трансляции продуктов американской культуры, чьи символы и сообщения оказали влияние на местную культуру. Аргентинское кино, напротив, уделяло значительное внимание социальной критике и левой воинственности.

Мимолетный звездный час Кампоры

В годы после кордобасо история, казалось, ускорилась. Рабочие и служащие, жители трущоб, крестьяне, мелкие сельские производители, фермеры, студенты и многие люди из среднего сектора выражали свои тяготы и недовольство разными способами. Их пути часто пересекались в протестах на улицах, где они делились не только гневом, но и идеями и способами борьбы. Мечты о социалистическом будущем укоренялись в умах все большего числа людей. Международный контекст поощрял ветер перемен. В 1970 году Сальвадор Альенде стал президентом Чили, объявив о социалистической революции демократическим путем.

С падением фактического президента Онгании в 1970 году широкое антидиктаторское движение наконец доказало, что у него достаточно сил, чтобы отстранить правительство от власти. Оно могло не только влиять на решения правительства, но и способствовать его падению. Несмотря на свою неоднородность, народ грозил стать единым политическим субъектом в своей оппозиции как правительству, так и правящим элитам. Не требовалось большой проницательности, чтобы понять – растущее недовольство указывало на необходимость поиска политического решения, которое положит конец диктатуре.

Именно с этой целью генерал Роберто Левингстон вступил в должность в том же году. Его первый министр экономики, либерал, провел еще одну резкую девальвацию. После провала этой политики портфель перешел в руки Альдо Феррера, экономиста с другой стороны спектра, который верил в необходимость сильного государственного вмешательства для содействия развитию, что вызвало еще одно колебание маятника и резкую смену направления. Под натиском крупного бизнеса за неортодоксальные экономические меры и после нового народного восстания в Кордове в 1971 году (виборасо, или второе кордобасо) Левингстон был вынужден передать президентство генералу Алехандро Лануссе, который хотел отказаться от целей, поставленных военным режимом в 1966 году, и вместо этого ограничиться достойным выводом войск.

Новый диктатор предложил Великое национальное согласие (Gran Acuerdo Nacional, GAN) для создания переходного правительства, которое поддержали бы и UCR, и перонисты. Идея состояла в том, чтобы привлечь Перона к переговорам в надежде, что, находясь в изгнании в Испании, он перестанет поощрять более радикальные тенденции. Однако Перон сделал ровно наоборот: в одной из своих речей он благословил партизан. Различные народные движения и организации единогласно отвергли предложение военных.

Тем временем правительственные репрессии снова достигли ужасающих масштабов. 22 августа 1972 года 19 членов партизанских организаций, заключенных на военной базе близ Трелью и пойманных после попытки побега, расстреляли по приказу флота. В том же году хаос в экономике, восстания на фабриках, массовые забастовки профсоюзов среднего сектора, оккупация университетов и несколько народных восстаний внутри страны наконец заставили правительство отказаться от стратегии GAN и срочно объявить о проведении выборов. Антиперонисты надеялись, что «проблема Перона» разрешится сама собой через его кончину – в 1972 году лидеру было уже 77 лет, – но этот сценарий не реализовался. Было ясно, что единственный выход – позволить ему вернуться, чтобы он сам мог реорганизовать свое движение и не допустить его полного попадания в руки CGT или перонистских левых.

Поскольку Перон не принял условия Лануссе о немедленном возвращении в страну, он не смог баллотироваться на выборах. Вместо этого он решил, что его партию, возглавляющую широкий фронт избирателей, будет представлять Эктор Кампора[201], который заверил Перона в безоговорочной лояльности. Призыв к выборам, по крайней мере в краткосрочной перспективе, имел тот эффект, на который надеялись военные. Монтонерос приостановили вооруженную борьбу, и вскоре после этого ERP объявила частичное перемирие и заявила, что не будет атаковать правительственные объекты (на самом деле это мало что изменило, поскольку они продолжали атаковать военных и бизнесменов). Народные восстания практически сошли на нет. Большая часть энергии и ожиданий сосредоточилась на выборах.

Вопреки ожиданиям военных Кампора набрал 49,5 % голосов, опередив своего соперника из UCR, и 25 мая 1973 года принес присягу в качестве нового президента на церемонии, где присутствовали высшие сановники из революционных Чили и Кубы. Ощущение надвигающихся перемен было настолько опьяняющим, что большая часть огромной толпы, праздновавшей инаугурацию на улицах, направилась в тюрьму Девото и освободила содержавшихся там многочисленных политических заключенных. Подобные действия проходиди и в других тюрьмах по всей стране. Революционная тенденция перонизма внезапно приобрела значительное влияние в государственном аппарате, включая сотрудников двух министерств, восемь депутатов, пять губернаторов, симпатизировавших Монтонерос, и ректора Университета Буэнос-Айреса.

Вывод войск вызвал волну народных волнений, характеризующихся захватом или оккупацией учреждений, не только фабрик, но и больниц, школ, муниципалитетов, доходных домов, театров, гостиниц, радиостанций, телеканалов и т. д. Всего за 12 дней в начале июня по всей стране произошло более пятисот оккупаций всех видов.

Первые меры нового правительства, казалось, подтвердили ветер перемен. Хосе Гельбард, назначенный министром экономики, продвигал «социальный пакт» между ассоциациями работодателей и CGT. Пакт установил руководящие принципы для экономической реактивации и перераспределения доходов, включая общее повышение зарплат (до их замораживания) и установление максимальных цен на товары массового потребления. Кроме того, Гельбард обещал направить в Конгресс пакет законов, который включал национализацию банковских депозитов, государственный контроль над внешней торговлей, налоговую реформу, которая взимала бы больше налогов с тех, у кого самые высокие доходы, аграрный закон, устанавливающий налог на доход от земли и благоприятствующий мелким производителям, и новую политику, которая налагала строгие правила на иностранные инвестиции. Немногие из этих предложений – руководство и элита рассматривали их с большой обеспокоенностью – были подписаны, но они все равно укрепили имидж Кампоры как президента перемен. Сдвиг влево, казалось, наконец-то достиг правительства. Теперь уже ничто не могло его остановить (по крайней мере, многие на это надеялись).

Возвращение Перона

Однако «весна Кампоры» продлилась всего 49 дней. Мало кто предполагал, что сам Перон отречется от этих обещаний перемен. С того дня, как он вернулся в страну, стало понятно – он не намерен позволять Революционной тенденции своего движения продолжать расти. 20 июня 1973 года толпа, насчитывающая, по оценкам специалистов, более миллиона человек, собралась в аэропорту Эсейсы, чтобы приветствовать старого лидера. Это было самое большое собрание в истории страны. Примерно половина присутствовавших прошла под знаменами Перонистской молодежи и Революционной тенденции.

Но то, что должно было стать вечеринкой, превратилось в бойню. Праворадикальные перонистские группы под командованием и финансированием чиновников, близких к Перону, открыли огонь по толпе, в результате чего погибло по меньшей мере 13 человек и более 360 получили ранения. На этом зловещие знаки не закончились. Вскоре Кампоре пришлось уйти в отставку, и назначили новые выборы. 23 сентября Перон победил с подавляющим перевесом 62 % голосов. Его третья жена, Мария Эстела Мартинес (Исабель), сопровождала его в качестве вице-президента, как и предлагало правое крыло партии, у которого не было социальной базы, но было растущее влияние. Руководство CGT играло центральную роль в кампании, по иронии судьбы оно становилось все более жестким и иерархичным, поскольку Перон демонстрировал свою готовность удалить занозы в их боку – партизан и классизм (революционный профсоюзный дух). Учитывая, что у них были одни враги, профсоюзная бюрократия сблизилась с небольшими группами перонистского правого крыла, и они начали действовать согласованно.

Со своей стороны, Перон ясно дал понять, что необходимо генерировать «антитела» для устранения наиболее радикальных секторов из движения. Через несколько дней после того, как он стал президентом, полиция провела рейды в главных книжных магазинах Буэнос-Айреса и изъяла книги левых авторов. С самого начала Перон также открыто критиковал лидеров Революционной тенденции, особенно после того, как в сентябре того же года Монтонерос убили Хосе Игнасио Руччи, генерального секретаря CGT, одного из лидеров правого крыла перонистов и близкого соратника Перона.

Призывы к «чистке», которые он затем начал, совпали с созданием новой военизированной группировки, более могущественной, чем любая другая: Аргентинский антикоммунистический альянс (Alianza Anticomunista Argentina, AAA) во главе с личным секретарем Перона и министром социального обеспечения Хосе Лопесом Регой и Альберто Вильяром, назначенным главой федеральной полиции. Не было доказано, что сам Перон одобрил ее создание, но налицо признаки, что это было именно так. С конца 1973 года в течение двух лет AAA убивал ведущих деятелей левого крыла – как марксистов, так и перонистов. Точное число не определено, но оценки указывают минимум на 400 убийств, а возможно, и на тысячу. AAA также угрожал многим другим и вынуждал их эмигрировать. Кроме того, Перон приказал отправить в отставку нескольких губернаторов и всех представителей, тесно связанных с Революционной тенденцией.

Разрыв с Монтонерос наконец произошел во время мероприятия, посвященного Первому мая 1974 года. В тот день в битве лозунгов, которые собравшиеся бросали друг другу, стали очевидны глубокие различия в движении. В то время как некоторые скандировали «Perón, Evita, la patria socialista»[202], другие заменили окончание на «la patria Peronista»[203]. Колонны Революционной тенденции в конце концов начали действовать Перону на нервы, скандируя «¿Qué pasa general? / Está llena de gorilas / el gobierno popular»[204], на что лидер ответил, назвав их «глупыми» и «незрелыми». Услышав эти оскорбления, почти 60 000 сторонников, которых Тенденция привела на площадь Мая, развернулись и ушли, сделав раскол очевидным.

В основе репрессивной природы правительства Перона лежали растущие экономические трудности, во многом схожие с теми, что ознаменовали конец его второго президентства. С тех пор подобный цикл кризисов повторялся примерно каждые три года, за которым следовала политика жесткой экономии, обычно включавшая девальвацию и сокращение государственных расходов и кредита, совокупный эффект которой всегда вызывал спад потребления и вместе с ним падение производства в обрабатывающей промышленности. Промышленный спад в результате привел бы к разрешению узких мест, которые периодически возникали в платежном балансе, когда расходы на импорт (различные ресурсы, но в основном покупка оборудования и материалов, необходимых для фабрик) превышали экспортные доходы, которые обеспечивал только сельский сектор. После спада в промышленном секторе равновесие было восстановлено, и цикл начался снова с фазы роста. Циклические кризисы в сочетании с политической нестабильностью привели к резко меняющейся и довольно неустойчивой экономической политике. В ответ на личное давление и предпочтения каждое правительство извлекало выгоду из определенного сектора экономики.

Долгосрочные, устойчивые меры полностью отсутствовали. Тем не менее у промышленности были неплохие перспективы. Несмотря на кризисы и трудовые конфликты, обрабатывающая промышленность развивалась, и между 1963 и 1975 годами сектор в целом устойчиво рос. В начале 1970-х годов машины, транспортные средства, сталь и химическая продукция даже экспортировались. Несмотря на определенные трудности, импортозамещение приносило плоды, хотя все еще были традиционные сектора, такие как производство текстиля, бытовой техники, обуви и продуктов питания, которые оставались неэффективными и зависели от государственной защиты.

Перон оставил Гельбарда в Министерстве экономики и поддерживал предложенный им социальный пакт. Хотя его программа сосредоточилась на защите внутреннего рынка, он также стремился стимулировать сельский и промышленный экспорт, который в те годы имел хорошие перспективы, смягчая проблему платежного баланса. Экономика вскоре встала на путь роста, а инфляция, в 1972 году необузданная, была остановлена. Народные классы восстановили долю в распределении доходов, которую они имели в 1950 году, и с тех пор она только снижалась. К 1974 году доля общего дохода страны, оставшаяся в руках наемных работников, снова превысила 44 %. Однако в конце 1973 года трудности снова всплыли на поверхность. Государство значительно увеличило свои расходы, что усугубило проблему бюджетного дефицита. Гельбарду изначально удалось помешать бизнесменам генерировать инфляцию, чтобы противодействовать повышению зарплат рабочих. Однако соглашение было очень хрупким.

В 1974 году неблагоприятный международный контекст, вызванный ростом цен на нефть, начал влиять на экономику Аргентины. Поскольку всемирная рецессия сопровождалась инфляцией, бизнесмены, которые использовали импортные товары, удвоили давление, чтобы положить конец замораживанию цен. И поскольку правительство уступило и одобрило повышение, это неизбежно привело к требованиям роста зарплаты, цикл замыкался, постепенно разрушая социальный пакт. Профсоюзная бюрократия пыталась сдержать требования, что привело к распространению конфликтов, в которых рядовые члены пересилили лидеров. Они часто принимали форму «диких забастовок»: самоорганизованной борьбы с использованием прямых действий (включая захват заложников или размещение цистерн с горючими жидкостями вокруг фабрики в качестве самообороны). Эти небольшие фабричные восстания были частью радикализации рабочего движения, постепенно предоставляя больше власти рядовым группам, таким как внутренние комиссии, органы делегатов и забастовочные комитеты, которым иногда удавалось сформировать «антибюрократические» списки, успешно конкурировавшие на некоторых профсоюзных выборах.

Перон, который давно понимал, что власть, полученная рядовыми рабочими, подрывает его собственную (даже когда рабочие заявляли о себе как о лояльных перонистах), расширил полномочия бюрократии и помог ей сохранить контроль. Руководство профсоюза, со своей стороны, усилило «бандитские» методы, используя вооруженных головорезов для запугивания «мятежных» рабочих (иногда даже сотрудничая с военизированными группами). Однако в краткосрочной перспективе ни новые юридические полномочия, ни насильственные методы не были последовательно эффективными в разрядке столкновений рядовых рабочих. В марте 1974 года одно из самых впечатляющих таких сражений, вильясо, произошло в Вилья-Конститусьон, в провинции Санта-Фе, одном из крупнейших металлургических центров страны. Это было подлинное народное восстание в поддержку забастовки рабочих, которая закончилась громкой победой последних.

В то же время правительственные репрессии начали принимать беспрецедентные формы. В конце февраля 1974 года в мятежной Кордове, где рабочие автомобильной промышленности получили более высокую надбавку к зарплате, чем хотелось бы, глава провинциальной полиции Доминго Наварро возглавил государственный переворот с помощью ударных групп профсоюзной бюрократии. В результате наваррасо (как его называли) свергли губернатора, имевшего тесные связи с Революционной тенденцией. Перон, далекий от осуждения действий и восстановления свергнутого чиновника, издал указ о государственном вмешательстве в провинцию и вместо губернатора назначил военного офицера, проводившего политику интенсивных репрессий. Таким образом, диктатура укоренилась в одной из крупнейших провинций страны.

Однако ни одна из этих мер не была достаточной для сдерживания быстрого размывания социального пакта. В условиях растущего инфляционного давления основные коллективные переговоры 1974 года провалились. Попав под перекрестный огонь, CGT изо всех сил пыталась добиться повышений, которые были бы достаточно скромными, чтобы не поставить под угрозу пакт, но достаточно высокими, чтобы рядовые рабочие не смогли полностью проигнорировать их. Ситуация была настолько опасно близка к выходу из-под контроля, что в июне Перон пригрозил уйти в отставку. Три недели спустя он умер от сердечного приступа.

Смерть Перона 1 июля 1974 года в возрасте 78 лет тронула народные массы, как мало других событий в национальной истории. Сотни тысяч человек пришли отдать ему дань уважения в Национальном конгрессе. Несмотря на курс, который проводило его правительство, и растущие трудности страны, бедняки безутешно оплакивали его, как и Эвиту.

Смерть Перона оставила страну без единственного лидера, обладающего достаточным авторитетом, чтобы сдержать назревавшую взрывоопасную напряженность. Исабель, совершенно не имевшая опыта в политике[205], заняла пост президента, став легкой мишенью для давления правых и бизнесменов. Последние немедленно начали атаку (особенно из сельского сектора, они настаивали на отмене всех мер, предложенных для налогообложения доходов от земли и борьбы с латифундиями). Гельбард был вынужден уйти в отставку, что положило конец попыткам экономического сотрудничества. Социальный пакт заменила политика, все больше благоприятствовавшая крупному капиталу, особенно финансовому.

Экономические трудности, которые были очевидны уже во второй половине 1974 года, в течение следующего года стали более выраженными. Производство резко упало, инфляция достигла очень высоких темпов, торговый дефицит стал несбалансированным, а внешний долг начал накапливаться. Реальная зарплата, которая в 1974 году все еще росла, в 1975 году упала на 4,1 %.

Пока все это происходило, рядовые члены рабочего движения продолжали обретать все большую независимость и возглавлять радикальную борьбу. Правительство ответило усилением репрессивных мер, в то время как AAA усилил свои атаки на профсоюзных делегатов и низовых политических активистов. Монтонерос возобновили свою подпольную деятельность и среди прочего убили одного из руководителей военизированной организации, суперинтенданта Альберто Вильяра. 6 ноября 1974 года Исабель объявила бессрочное чрезвычайное положение и в начале февраля 1975-го постановила, что армия будет отвечать за внутренние репрессивные меры.

Провинции северо-запада передали под контроль военных, которые организовали так называемую операцию «Независимость» в Тукумане, вскоре подавив фоко (революционную ячейку), которую ERP создала там несколькими месяцами ранее. Армия не ограничилась борьбой с партизанами, а вместо этого воспользовалась ситуацией, чтобы истребить многочисленных активистов и боевиков невооруженных организаций в нескольких городах и поселках. Пытки, содержание в тайных центрах и «исчезновения» стали обычным явлением в этом районе. Таким образом, диктатура захватила еще одну провинцию.

Натиск репрессий был направлен не только на партизан и рядовых членов рабочего движения. С августа 1974 года Министерство образования перешло под управление правых. Правительство взяло под контроль университеты, а ректором Университета Буэнос-Айреса назначили известного фашиста[206]. Он поддержал изгнание многочисленных профессоров и заключение в тюрьму сотен студентов. Со своей стороны, AAA удвоил число убийств интеллектуалов, журналистов, политиков и левых юристов. Государство также приняло меры, направленные на контроль молодежного восстания, даже в районах, не имеющих очевидной связи с политикой. Перед смертью Перона указ с его подписью запретил продажу контрацептивов без рецепта и прекратил всякую государственную поддержку мероприятий, связанных с контролем рождаемости: женщин призвали возобновить «естественный долг» материнства. В сентябре 1974 года Конгресс принял новый закон о наркотиках с более жесткими мерами наказания за употребление. Рок-концерты вновь подверглись налетам, которые с 1973 года стали более спорадическими.

Тем временем инфляционная спираль закручивалась, а вместе с ней росла и напряженность среди наемных работников. В ходе коллективных переговоров в марте 1975 года рабочие добились существенного повышения зарплаты, но правительство неожиданно изменило курс и отказалось ратифицировать их. В начале июня новый министр экономики Селестино Родриго осуществил ряд жестоких мер, вошедших в историю как родригасо из-за огромного вреда, который они нанесли большинству населения. Стоимость доллара удвоилась, расходы на топливо и электроэнергию резко возросли, а ограничения на цены, которые ранее контролировались, были сняты. Переговоры по зарплате приостановили и отложили до 1977 года. Целью плана было сокращение внутреннего потребления для восстановления баланса торгового дефицита. Он также был направлен на сокращение бюджетного дефицита. На практике план означал массовый перевод доходов в пользу банкиров и представителей экспортных секторов, особенно агробизнеса, в ущерб наемным работникам, мелким местным торговцам и бизнесменам. Это был первый случай, когда перонистское правительство приняло столь явно антинародную политику.

Реакция рабочих последовала незамедлительно. Забастовки и захваты фабрик вспыхнули повсюду, особенно в Кордове, Санта-Фе и Большом Буэнос-Айресе. К борьбе присоединились самые разные профсоюзы, не только рабочие, но и учителя, транспортники, госслужащие, журналисты, врачи, работники здравоохранения, судебных органов и т. д. Столкнувшись с сильным давлением со стороны рядовых членов, 27 июня CGT объявила всеобщую забастовку, хотя и сопровождавшуюся мобилизацией в поддержку президента. Однако рядовые рабочие полностью проигнорировали руководство. В тот день 100 000 человек вышли на площадь Мая, требуя ратификации коллективных договоров и отставки Родриго и Лопеса Реги. Поскольку правительство отказалось сдаться, по стране прокатилась волна стихийных протестов. Здание CGT ежедневно окружали демонстрации рабочих, требующих возглавить борьбу.

В конце концов рабочая федерация была вынуждена уступить и 7–8 июля провести 48-часовую всеобщую забастовку, которая парализовала страну. Это была первая всеобщая забастовка против перонистского правительства. Рабочее движение подвергло сомнению не только свое руководство, но и правительство, и с такой силой, что сумело добиться отставки Лопеса Реги и Родриго, а также отмены большинства их мер (достижение, которое тем не менее произошло недостаточно быстро, чтобы спасти тысячи мелких и средних предпринимателей, розничных торговцев и самозанятых рабочих от разорения). Крупные предприниматели и экспортные сектора, со своей стороны, применили беспрецедентную тактику давления, включая серию аграрных забастовок и преднамеренный дефицит мяса, вызванный удержанием скота, и, наконец, в феврале 1976 года, локаут[207].

Между тем Монтонерос, которые с сентября 1974 года возобновили вооруженные действия, быстро росли. К 1975 году у них было около 5000 бойцов и боевиков, организованных в военную структуру со званиями. К тому времени негативные последствия чрезмерной тенденции к милитаризации уже были очевидны. Их нападения и политические «казни» становились все более неизбирательными. Необходимость укрепления военной мощи осложняла их отношения с рабочим движением. Нечто подобное произошло и с членами PRT-ERP, также испытавшими растущую тенденцию к милитаризму. Жизнь в подполье и ожидания, взращенные их собственной идеологией, изолировали их в мире, далеком от повседневной реальности обычных рабочих. Организацию мало волновали изменения на политической сцене. Ее вооруженные действия все больше игнорировали любые соображения о возможности переговоров, жертвах или последствиях.

Кто разрубит гордиев узел?

Поражение проуправленческого плана Родриго в конце концов убедило бизнесменов экспортных и финансовых секторов в необходимости окончательно подавить социальное движение, чтобы реорганизовать аргентинский капитализм в соответствии со своими потребностями. Дело было не только в страхе, что народная сплоченность может привести к социализму. Даже если он не мог воплотиться (что тогда было далеко не очевидно), постоянная борьба за зарплату, ограничения, которые рабочие накладывали на попытки повысить производительность, легкость, с которой рабочие могли вывернуть законы в свою пользу, – все это угрожало стабильности и будущей жизнеспособности экономической системы, на которую рассчитывали крупные бизнесмены.

Изменения на международной арене усилили давление. Период конфликта и экономических потрясений между двумя мировыми войнами в 1944 году закончился тем, что ведущие западные страны подписали Бреттон-Вудское соглашение[208]. Пакт запустил новый мировой финансовый порядок, в котором доллар стал стандартом обмена. Новые институты обеспечили оптимальные условия для потока капитала. Международный валютный фонд, созданный в следующем году, будет отвечать за поддержание финансовой стабильности и мониторинг стран, чтобы гарантировать уменьшение государственного регулирования, открытие экономик и традиционную денежно-кредитную политику. Всемирный банк, созданный в том же году, будет предлагать кредиты для капитализации. Начиная с 1947 года давление в сторону свободной торговли было усилено Генеральным соглашением по тарифам и торговле (ГАТТ, предшественник сегодняшней Всемирной торговой организации), которое заставит каждую страну меньше защищать свои производства.

Короче говоря, это была целая архитектура глобального управления, которую контролировали богатейшие страны и корпоративные лобби, она отобрала власть у национальных правительств. Она не возникла из народного голосования, и граждане никак ее не контролировали. На самом деле интеллектуалы, такие как неолиберал Фридрих Хайек, который придумал некоторые из положений, сформировавших этот порядок, утверждали, что рынки должны быть защищены от любого вмешательства демократической политики.

Ортодоксальная экономическая модель, которая способствовала развитию этой сети институтов, некоторое время сталкивалась с альтернативными подходами, которые рекомендовали более заметную роль государства, особенно в слаборазвитых странах. Но совместное давление мирового рынка, международных организаций, американской дипломатии и местных акторов постепенно обратило вспять тенденцию национальных экономик к замыканию в себе. В 1970-х годах мировая капиталистическая система решительно вступила на путь того, что позже стало известно как «глобализация».

Международные корпорации и богатые страны все настойчивее требовали положить конец государственной защите национальных экономик и предоставить полную свободу компаниям перемещать свои инвестиции куда угодно без каких-либо ограничений. В результате бедные страны были вынуждены конкурировать, предлагать самые низкие зарплаты, взимать самые низкие налоги и предоставлять исключительные возможности, не задавая слишком много вопросов. Рабочие движения повсюду ослабли, а неравенство росло.

Новый мировой порядок также постепенно проник в Аргентину. Именно диктатуры решили, что страна будет участвовать в этих новых экономических руководящих органах. Арамбуру одобрил вступление страны в МВФ и Всемирный банк, а Онгания – в ГАТТ. В то же время местные либеральные лидеры, например, Альваро Альсогарай и Федерико Пинедо, связались с некоторыми из ведущих деятелей неолиберальной мысли, такими как Хайек, и начали продвигать свои идеи о необходимости свести роль государства к минимуму и предоставить рынок самому себе. Проблема заключалась в том, что значительная часть аргентинского промышленного сектора была не в состоянии ни с кем конкурировать – с открытием экономики многие компании неизбежно обанкротились бы. Это не имело большого значения для финансового сектора или экспортеров, которые хотели присвоить средства, использовавшиеся для защиты «неэффективной» промышленности.

Существовало политическое течение, которое решительно сопротивлялось принятию тех мер, что требовали эти сектора. Начиная с 1945 года внутреннее рыночноориентированное промышленное развитие и давление социальных движений объединились, чтобы создать общество с одним из лучших уровней распределения доходов и самым низким уровнем безработицы на континенте. Любая экономическая мера, которая подрывала «неэффективную» промышленность, также влияла на занятость и уровень доходов рабочих. Интересы народных классов и мелких и средних местных производителей частично совпадали. Для обоих было выгодно не только поддерживать защиту внутреннего рынка, но и останавливать «модернизирующую» политику, которую продвигали международный капитал, сектор крупных местных бизнесменов, банкиров и агроэкспортных интересов. Это частичное сближение медленно уступило место формированию оборонительных политических альянсов, которые, вовлекая не только мощное социальное движение, но и часть буржуазии и средних секторов, были непобедимы (наиболее заметными признаками стали частые пересечения между CGE и CGT и многоклассовая поддержка перонизма).

В значительной степени с этим была связана политическая нестабильность страны в предыдущие десятилетия. Наиболее экономически мощные группы могли управлять только путем государственных переворотов, которые, в свою очередь, не могли преодолеть сопротивление гражданского общества. Однако в то же время сопротивление было недостаточно сильным, чтобы победить интересы крупного финансового и экспортного капитала. Ситуация представляла собой своего рода тупик, в котором никто не мог твердо взять бразды правления республикой. Экономический маятник был его наиболее очевидным симптомом. Растущая спираль насилия, казалось, возвещала, что решающий исход в пользу той или иной стороны будет достигнут силой.

Политика и экономика, таким образом, тесно переплелись: чтобы скорректировать одно, приходилось иметь дело и с другим. С точки зрения правящих классов, необходимо было глубоко реорганизовать социальные связи, заставить мелких и средних предпринимателей адаптироваться к новому сценарию или погибнуть, быстро дисциплинировать рабочий класс, разорвать узы солидарности, объединявшие их с частью среднего сектора, восстановить социальные иерархии – короче говоря, разрушить основы, которые питали огромную жизненную силу народной политики. Используя термин, которым в то время начали оперировать некоторые правые деятели, необходимо было положить конец «популизму». И становилось все более очевидным, что Исабель не справится с этой задачей и что для достижения этих целей ограничения, налагаемые демократическими законами и институтами, следует устранить, по крайней мере на время. Перспектива диктатуры снова неумолимо замаячила на горизонте.

Наступление диктатуры

Диктатура медленно устанавливалась, пока Перон был у власти. «Наваррасо» установил ограниченную диктатуру в Кордове, а при Исабель северо-запад передали под военное командование. Сразу после падения Родриго стали очевидны планы общенациональной диктатуры. Исабель сама проложила ей путь в последней отчаянной попытке сохранить подобие законности. С одобрения CGT она обратилась к вооруженным силам, чтобы обеспечить управляемость, и поставила военного офицера с широкими полномочиями во главе Министерства внутренних дел. К сентябрю армия уже взяла под контроль 14 провинций и все больше вовлекалась в принятие правительственных решений. В октябре армия была уполномочена указом «уничтожить деятельность подрывных элементов» по всей стране. Очевидно, что эту «подрывную деятельность» вели не только партизаны. СМИ настойчиво представляли армию как лучшее решение для того, чтобы положить конец «промышленным партизанам» на фабриках – использовалось именно такое распространенное в те дни выражение, вводящее в заблуждение. Его применял лидер UCR Рикардо Бальбин и другие политики.

Наконец, 24 марта 1976 года военный переворот, спланированный заранее, без особых трудностей сверг правительство. Новая диктатура имела ощутимую и почти полную поддержку финансового и делового секторов, Соединенных Штатов и МВФ, Церкви и основных средств массовой информации. Она также получила пассивную поддержку значительной части населения, уставшего от ежедневного фона политического насилия и экономического кризиса. Люди верили, что военные вернут долгожданный порядок. Название, выбранное для нового режима теми, кто устроил переворот, – Процесс национальной реорганизации (Proceso de Reorganización Nacional)[209], – указывало на их истинные намерения. Хотя они пришли к власти под предлогом борьбы с партизанами (которые к тому времени уже были в значительной степени разгромлены), их цели были гораздо шире: они стремились заложить основу для глубоких изменений в стране.

Стратегия Процесса национальной реорганизации была двоякой. В частности, во время правления первого фактического президента генерала Хорхе Рафаэля Виделы военные развязали волну репрессий, не имевшую аналогов в истории страны: это выражалось в систематических похищениях, пытках и «исчезновении» тысяч людей. Вся операция проводилась в тени, скрытно. По всей стране возникло более семисот тайных мест содержания под стражей, большинство из которых также стали центрами пыток. «Оперативные группы», которые похищали и пытали людей, часто крали имущество своих жертв, а иногда даже заставляли их подписывать договоры на свое имущество. Сотни детей, лишенных личности, были похищены вместе с родителями или рождены в плену, переданы друзьям или родственникам похитителей или брошены в соответствующие учреждения.

Неизвестно точное число жертв казней и насильственных исчезновений. На основе оценок самих военных и конфиденциальных документов правозащитное движение в то время подсчитало, что общее число может достигать 30 000. Несмотря на трудности, связанные с регистрацией исчезновений – диктаторы призывали к молчанию и приказали уничтожить все связанные с этим документы, – на данный момент известны около 9000 имен и фамилий исчезнувших, хотя общее число, несомненно, больше (известны случаи, когда семьи предпочитали не сообщать о похищениях). Жертвы были по всей стране, но в основном в регионах, где социальная борьба была наиболее ожесточенной. Из задокументированных случаев 17,9 % были служащими, а 30,2 % – рабочими, подавляющее большинство составляли молодые люди в возрасте от 16 до 30 лет. Из общего числа 30 % составляли женщины, многие из которых во время плена систематически подвергались изнасилованиям, что было еще одним средством утверждения военной власти через жестокое навязывание мужского доминирования. Заключенные евреи или гомосексуалы часто подвергались особо садистскому обращению.

Жертвами стали не только политические активисты. Многие рядовые делегаты профсоюзов разделили ту же участь. В 1976 году бизнес-форум «Идея» (Idea) рекомендовал доносить на делегатов, и есть веские основания полагать, что некоторые компании, такие как Mercedes Benz или Ingenio Ledesma[210], сотрудничали с властями, передавая «черные списки» слишком требовательных работников. Также преследовались представители студентов и учителя, монахини и священники, стремящиеся помогать бедным, адвокаты политических заключенных, независимые журналисты и ученые, художники-диссиденты и в целом люди, которые каким-либо образом участвовали в широкомасштабном движении, развившемся в предыдущие годы.

Помимо числа пропавших без вести, около 9000 задержанных сидели в обычных тюрьмах, и не менее 20 000 человек были вынуждены отправиться в изгнание (по некоторым оценкам, это число вдвое больше).

Масштабы и характер истребления сделали эту диктатуру несравнимой с предыдущими, они также превратили ее в самую кровавую диктатуру в Южной Америке. Целью запланированных репрессий было устранение важнейших общественных деятелей и парализация остального населения ужасом, чтобы уничтожить любое сопротивление и «деполитизировать» страну. Правительство даже пыталось запретить любые формы собраний на улицах. Традиционный карнавал запретили указом. В Кордове музыку куартето полностью убрали с радио и телевидения, а танцы часто прерывались рейдами.

Репрессии также были направлены на «очистку» общественного пространства от бедноты. Например, в 1977 году фактический губернатор Тукумана отдал приказ погрузить всех попрошаек столицы провинции в грузовики и бросить на безлюдной пустоши, в то время как в Буэнос-Айресе бульдозеры «отбелили» город, убрав с глаз долой трущобы.

Иммигранты из соседних стран подвергались различным формам преследования (включая депортацию), и на въезд в страну были введены более жесткие ограничения, чтобы сохранить – по словам одного чиновника – «качество» населения. Расширение прав и возможностей молодежи, контркультура и диссидентская сексуальность подвергались беспощадным атакам. Около 8000 «подозрительных» учителей уволили из средних школ и университетов. Сотни художников, интеллектуалов и писателей были вынуждены молчать или тихо продолжать свою деятельность в подполье.

Пока военные расчищали путь с помощью государственного терроризма, группа специалистов, тесно связанных с интересами экспортного и финансового секторов, взяла под контроль экономику. Они стремились повторить путь одного из первых неолиберальных экспериментов в мире, который «чикагские мальчики» – молодые выпускники Чикагского университета, маяка экономической ортодоксальности – пробовали в Чили во время свирепой диктатуры Пиночета.

Министром экономики был Хосе Альфредо Мартинес де Ос, бывший президент Аргентинского совета предпринимателей. Те, кто участвовал в перевороте, тайно работали с ним с 1975 года. Он олицетворял прямую связь между правящим классом Аргентины и государственным насилием. Он был потомком семьи одноименного эстансьеро, который в 1866 году основал Сельскохозяйственное общество и позже получил огромную долю земли, аннексированной во время Завоевания пустыни. Команды, которые работали с ним и после него, несли на себе отличительный знак так называемого истеблишмента – группы либеральных экономистов с тесными связями с деловым миром и Соединенными Штатами, которые неоднократно занимали должности на государственной службе.

Сам Мартинес де Ос уже был министром в правительстве Гидо. Рикардо Зинн, один из его советников, служил при Фрондиси, Левингстоне и Лануссе и разработал родригасо (позже он будет советником Карлоса Менема[211] в вопросе приватизации и наставником Маурисио Макри[212] во время их президентств). Роберто Алеманн, министр экономики с конца 1981 года, уже занимал эту должность при Фрондиси и был послом Гидо в Соединенных Штатах. Его преемник, Хосе Мария Даньино Пасторе, был министром экономики при Онгании. Адольфо Диза, получившего докторскую степень по экономике в Чикагском университете под руководством Милтона Фридмана – одного из ведущих мировых сторонников неолиберализма, – назначили главой Центрального банка. Ранее он был исполнительным директором МВФ и занимал должность государственного чиновника при Онгании.

Заключение альянса с Виделой упростили тонкие изменения в военной идеологии. С тех пор как вооруженные силы приняли Доктрину национальной безопасности, направление их национализма изменилось. Они больше не продвигали, как в прошлом, антилиберальный порядок и не пытались достичь национального величия посредством наполеоновских промышленных планов. Теперь цель была более скромной – сдерживать коммунизм и обеспечивать принадлежность страны к «западному и христианскому» блоку во главе с Соединенными Штатами.

Это ослабление антилиберального и индустриального компонента касалось не всех офицеров – многие по-прежнему оставались верны прежним идеям, – а только некоторых из тех, кто возглавлял диктатуру, таких как Видела и его министр внутренних дел Альбано Аргиндегуй. Это позволило создать новую координацию с секторами, которые рассматривали рынок как великого дисциплинатора общества, беспорядок в котором, по мнению тех, кто носил форму, способствовал распространению подрывных идей. На самом деле дискурс, сопровождавший этот переворот, был не авторитарным, элитарным или корпоративным, как это было при предыдущих диктатурах, а скорее либерально-республиканским. По словам Виделы, они пришли, чтобы положить конец «популизму», демагогии и коррупции и тем самым создать условия для «подлинной республиканской демократии», как это предусмотрено в конституции.

Экономическую программу диктатуры решительно поддержали Соединенные Штаты, МВФ и банки, что позволило Мартинесу де Осу оставаться на своем посту в течение пяти лет – беспрецедентный срок, учитывая типичную нестабильность страны. Основными чертами его президентства были крупные зарубежные кредиты, которые увеличили внешний долг более чем на 700 % (особенно в пользу МВФ), неограниченный приток капитала и дерегулирование финансовых услуг, девальвация валюты, общее снижение таможенных тарифов, защищавших местное производство, серьезные сокращения в некоторых областях государственных расходов, снижение прямых налогов на капитал (компенсируемое более высокими налогами на потребление) и взносов социального страхования работодателей, приватизация 120 из 433 государственных компаний, существовавших в то время, и решение передать целые области некоторых оставшихся компаний в частные руки и управлять ими таким образом, чтобы они стали неэффективными.

Совокупный эффект оказался разрушительным. Это была первая диктатура, решительно враждебная по отношению к промышленности (хотя эта враждебность не была единодушной среди военных). Это была первая диктатура, согласная с ортодоксальным ви́дением свободной торговли экспортных секторов, что в то же время было предпочтительным подходом главных сторонников глобального капитализма. Промышленный сектор, который, несмотря на все предыдущие потрясения, еще рос, сократился примерно на 20 % из-за исчезновения многочисленных компаний, неспособных конкурировать с импортной продукцией, наводнившей рынок.

Многие мелкие коммерческие учреждения также обанкротились. Несколько концентрированных местных и международных бизнес-групп, таких как Techint[213] и Bunge y Born[214], или те, которые были связаны с семьями Булгерони, Макри, Перес Компанк и Фортабат, смогли монополизировать большую часть экономической власти. Особенно повезло тем, кто производил товары (нефтепродукты, алюминий, целлюлозу или цемент) и сумел закрепиться в финансовом секторе, установив привилегированные отношения с военным правительством. Фокус экономики сместился в финансовый сектор. К 1982 году ВВП на душу населения был на 15 % меньше, чем в 1975-м.

С исчезновением рабочих мест и ограничениями на профсоюзную деятельность реальная стоимость зарплаты упала на 40 %. Распределение доходов стало более регрессивным, доля наемных работников в ВВП упала с 45 % в 1974 году до 34 % в 1983-м. В тот же период безработица и неполная занятость, которые были очень низкими в 1974 году, возросли, как и неофициальный труд и нестабильные формы самозанятости. С другой стороны, многочисленные правительственные положения привели к потере определенных прав работников.

Бизнесмены единогласно одобрили новые репрессии и экономические меры. В итоге в 1979 году, когда скандал, связанный с нарушениями прав человека, вызвал вопросы у международного сообщества, около сотни организаций, включая Фондовую биржу, Сельскохозяйственное общество, Аргентинскую торговую палату, Аргентинский деловой совет и Ассоциацию аргентинских банков, выступили с совместным заявлением о своей безоговорочной поддержке режима. Некоторые из них даже потребовали, чтобы возможное возвращение к гражданскому правительству произошло только посредством ограниченного голосования.

За пределами этих секторов значительная часть общества относилась к военным благосклонно, и был другой сегмент, который продолжал поддерживать их даже после того, как подозревал или узнавал об их преступлениях. После хаоса 1975 года восстановление государственной власти стало облегчением, и многие повторили это на микроуровне. В эти годы наблюдался рост авторитаризма на рабочем месте, в школах и в домашней жизни: его поощряли сверху, а также спонтанно применяли простые люди. За немногим исключением пресса сотрудничала с властью: СМИ оправдывали репрессии и сокрытие преступлений диктатуры, а также поощряли уважение к власти на всех уровнях. Высшие лидеры UCR и других групп, включая некоторых перонистов, добровольно сотрудничали с военными в течение первых пяти лет.

Несмотря на царящий террор, двусмысленность и коллаборационизм лидеров и манипуляцию средствами массовой информации, некоторые слои населения нашли способы сопротивляться диктатуре. В 1978 году возобновились забастовки рабочих. Хотя они были в целом кратковременными, в следующем году они продлились дольше. 27 апреля 1979 года комитет, сформированный несколькими лидерами CGT, призвал к проведению Национального дня протеста, на который пришло около 40 % членов. Борьба рабочих набирала обороты. В 1980 году произошло несколько захватов фабрик и значительных забастовок, многочисленные кратковременные «внезапные забастовки» (чтобы избежать репрессий) и тайная координация некоторых профсоюзов по всей стране. В середине следующего года прошла настоящая волна забастовок, и 22 июля CGT набралась смелости объявить общенациональную забастовку, на которую пришло очень много людей, требующих повышения зарплаты и «полного применения верховенства закона».

В конце того же года рабочие снова начали выходить на улицы с массовыми демонстрациями, на которых не было недостатка в лозунгах против военных. Основные политические партии начали возрождаться и образовали многопартийный альянс, чтобы потребовать, пусть и робко, прекращения опеки со стороны вооруженных сил. 30 марта 1982 года CGT вызвала рабочих на площадь Мая, и столкновения с силами безопасности в центре города продолжались до ночи. Одновременно почти во всех городах внутренней части страны прошли аналогичные демонстрации.

Публичные собрания, которые еще были разрешены, иногда также становились сценой для демонстрации недовольства. Кричалки против военных стали обычным явлением на рок-концертах, которые в 1976 и 1977 годах привлекали все больше людей. Футбол был более неоднозначной территорией. Диктаторы уделяли огромное внимание этому виду спорта и в 1978 году выделили значительные средства на прием в стране чемпионата мира. Он закончился победой национальной сборной, предоставив военным возможность на местном и международном уровне показать себя в качестве главы новой успешной страны (сам Видела присутствовал на финальном матче). Однако футбол не всегда приносил радость. Два года спустя генерала Роберто Э. Виолу, преемника Виделы, встретили громкими насмешками, когда он посетил стадион Росарио «Сентраль».

В январе 1981 года с инаугурацией Рональда Рейгана на пост президента США международная сцена дала диктатуре передышку. Новый президент поддерживал прекрасные отношения с аргентинскими диктаторами и не стал приносить неудобства, задавая вопросы о нарушениях прав человека, как его предшественник. Тем не менее, несмотря на это и принудительное замалчивание подлинной ситуации среди населения, военным не удалось навести порядок в экономике. На самом деле их политика усугубила существующие проблемы. Кризис и растущая инфляция быстро уничтожили изначальную поддержку. В 1981 году произошла еще одна резкая девальвация, и инфляция превысила 100 % (в 1983 году она превысила 400 %). Примерно в это же время среди тех аргентинцев, у которых были средства, укоренилась привычка покупать доллары для защиты сбережений, а также обычай переводить в доллары контракты и цены.

Пока большинство людей страдало от кризиса, в 1982 году правительство приняло меры, в соответствии с которыми государство взяло на себя долларовые долги, которые крупные компании брали за границей. Это означало перевод баснословного количества государственных денег в карманы горстки бизнесменов, включая несколько банков, цементную компанию Loma Negra, Macri Group[215], Bunge y Born и нефтяную компанию Perez ComPANc. Внешний долг увеличился, и к 1983 году 40 % доходов государства ушло на выплату процентов. Дефицит резко вырос, и внешние кредиторы начали ставить условия для продолжения финансирования. Кроме того, в тот же период цикл экспансии, который переживало сельское хозяйство в Пампасах, остановился.

К тому времени разногласия между тремя вооруженными силами, которые держали власть в стране с самого начала – они разделили министерства и государственные учреждения и управляли ими по своему усмотрению, практически не советуясь друг с другом, – стало уже невозможно скрывать. Более того, безнаказанность, которой пользовались как репрессивные группы, так и военная иерархия, вскоре породила целую индустрию незаконной деятельности, начиная от похищений с целью выкупа до организации мафиозных сетей для торговли оружием или наркотиками. Коррупция распространилась на все уровни государства. Это усугублялось соперничеством между фракциями внутри армии, что способствовало неэффективному управлению. Военная хунта отстранила от президентства генерала Виолу, который принадлежал к сектору, считавшемуся «мягким», и заменила его «жестким» генералом Леопольдо Галтьери. Надеясь заручиться хоть какой-то поддержкой, 2 апреля 1982 года новый президент отправился на захват Мальвинских островов, что привело к абсурдной войне с Великобританией (до этого диктаторы были на грани развязывания новой войны с Чили из-за разногласий по поводу демаркации границы в проливе Бигл).

Бравада Галтьери не только не привела к возвращению островов, но и уничтожила дипломатические успехи (и предпринятые Великобританией шаги) по восстановлению контроля над территорией в пользу Аргентины. Однако в краткосрочной перспективе это, казалось, принесло свои плоды: огромная волна националистического энтузиазма охватила все политические и социальные сектора и приглушила критику правительства. Но поражение не заставило себя долго ждать: Аргентина была вынуждена сдаться всего через 45 дней боев. В результате этой авантюры погибло в общей сложности 649 человек с аргентинской стороны – большинство из них были 18- и 19-летними призывниками из беднейших районов страны – плюс 255 человек с британской стороны и трое островитян.

Поражение вооруженных сил на поле боя приблизило дату конца диктатуры. Пока длился конфликт, СМИ транслировали новостные репортажи, объявлявшие о громкой победе Аргентины. А на следующий день ошеломленное население внезапно осознало катастрофическую реальность. Немедленно поднялась волна возмущения. Более того, война положила конец дружбе с Рейганом, которому, как и ожидалось, пришлось поддержать своих британских союзников.

Конец «времен свинца»

После поражения на Мальвинских островах Галтьери покинул пост. Поскольку военное руководство погрузилось в растущий хаос и внутренние распри, президентство перешло в руки генерала Рейнальдо Биньоне, который был полон решимости ускорить процесс возвращения власти в руки народа. До начала войны диктаторы обсуждали планы будущего перехода, в котором вооруженные силы сохранят решающую политическую роль, а традиционные политические партии, ответственные за предыдущий «популизм» и плохое управление, будут заменены новыми. Они надеялись, что одна из этих новых партий воплотит проект Процесса национальной реорганизации и получит поддержку населения. Но теперь все эти планы похоронили. Пока «сторонники жесткой линии» фантазировали о восстановлении власти, которую они явно утратили, Биньоне пытался договориться об упорядоченном выводе войск, который, по крайней мере, гарантировал бы безнаказанность за совершенные преступления.

Между тем недовольство росло. В конце 1982-го и в марте следующего года прошли всеобщие забастовки, в которых приняли участие не только рабочие, но и мелкие розничные торговцы и другие слои среднего класса. В последние месяцы 1982 года также прошли спонтанные протесты в пригородах Буэнос-Айреса против повышения налогов. Борьба в защиту прав человека, которую некоторые организации в одиночку начали в 1977 году, такие как мужественные Матери площади Мая, искавшие ответы относительно местонахождения своих пропавших детей, и другие организации членов семей жертв, привлекала все больше внимания и быстро набирала обороты на улицах. Бабушки площади Мая начали долгие поиски своих украденных внуков. И в этом контексте политические партии начали уходить в оппозицию, невиданную в предыдущие годы.

Тем не менее не политическое или народное давление подтолкнуло диктатуру к отступлению, как это произошло в 1973 году, а ее собственный неизбежный крах на всех фронтах. С начала 1983 года она уже была в свободном падении. Экономика рушилась, а управление государством становилось все более хаотичным. Режим потерял почти всю местную и международную поддержку. Примерно в это время Соединенные Штаты стали более осторожными в спонсировании государственных переворотов, и по всей Латинской Америке произошел сдвиг в сторону гражданских правительств. Даже внутри католической церкви, которая до этого демонстрировала откровенно коллаборационистское отношение, начали раздаваться критические голоса. Только те компании, которые поддерживали диктатуру в предыдущие годы, сохраняли лояльность до самого конца. В этом контексте Биньоне был вынужден объявить выборы в октябре того же года.

Месяцы избирательной кампании прошли в атмосфере политического пробуждения и необычайного энтузиазма. Традиционные политические партии, совсем недавно отвергнутые, получили приливную волну новых членов. 30 % избирателей вступили в партии, в основном в Хустисиалистскую (Partido Justicialista, более известную как Партия перонистов), но также и в UCR – в очень большом количестве. В 1981 году Рикардо Бальбин, исторический лидер UCR, тесно сотрудничавший с военными, скончался, поэтому руководство партией перешло к харизматичному Раулю Альфонсину, который принял сторону оппозиции. Упорядоченные выборы руководства, на которых он стал кандидатом в президенты от партии, контрастировали с хаотичным характером выборов руководства у перонистов, где различные фракции перонизма противостояли друг другу, порой применяя физическое насилие. В этом случае профсоюзные круги подтвердили свое влияние, и победившим кандидатом стал Итало Лудер[216], который был угрюмее оппонента и нес на себе клеймо члена правительства Исабель.

Избирательная кампания шла оживленно. В то время как перонисты в основном придерживались своих традиционных лозунгов и эстетики, Альфонсин сумел хорошо приспособиться к новому общественному климату, который в результате опыта 1970-х годов и диктатуры жаждал более консенсусного и ненасильственного подхода к политике. Его речи не были антиперонистскими, хотя они и осуждали существование «профсоюзно-военного пакта». Кроме того, он объявил, что в случае избрания отменит закон о самоамнистии, который военные приняли для своей защиты (в отличие от Лудера, который считал его неприкосновенным). Радикальный лозунг «Somos la vida» («Мы – жизнь»), в отличие от перонистского лозунга «Somos la rabia» («Мы – ярость»), сказал все.

Результаты выборов оказались весьма неожиданными. Альфонсин победил с 52 % голосов и десятью пунктами, отделившими его от Лудера. Впервые перонизм потерпел поражение на чистых выборах – верный признак того, что исторический цикл подходит к концу. UCR одержал победу даже в оплоте перонистов – провинции Буэнос-Айрес, с довольно непопулярным кандидатом, что свидетельствует о переходе значительной части низших классов, которые на этот раз решили не голосовать за свою обычную партию, на сторону UCR.

После того как Биньоне передал командование избранному президенту в декабре 1983 года, военные униженно отступили. Они ушли, не выполнив большинство своих задач. Они не достигли гражданской преемственности, которую они себе представляли с правительством во главе с новой правой партией, отражающей военные интересы. Фактически ни одна правая партия в 1983 году не достигла существенного уровня поддержки. Перонизм был побежден – что было немалым подвигом, – но побежден UCR, который военные считали частью «популистской» проблемы. Хуже того, UCR находился в руках такого лидера, как Альфонсин, который придал союзу решительно прогрессивный и антивоенный оттенок и снова объявил об экономической политике, основанной на укреплении внутреннего рынка и покупательной способности наемных работников. Более того, перонизм все еще сохранял значительную электоральную силу и контролировал Сенат. Сила профсоюзов также не ослабла в той степени, в которой ожидали диктаторы.

Тем не менее Процесс национальной реорганизации имел два ценных достижения с точки зрения поддерживавших его деловых секторов. Когда темная завеса, опустившаяся на общество, спала, мало что осталось от мощного левого движения, которое ранее играло ведущую роль в аргентинской политике. Террор настолько глубоко пропитал население, что ему удалось на длительный срок трансформировать политическую культуру и связи между людьми. А с точки зрения экономики изменения были необратимы. Со времени правления Мартинеса де Оса Аргентина стала чрезвычайно уязвимой страной, зависящей от международной финансовой системы. Внешний долг, который до Процесса национальной реорганизации едва ли имел значение, стал неподъемным – инструментом для постоянного оттока излишков за границу. Мандаты и условия МВФ и крупных местных предпринимателей и банкиров в будущем наложат тяжелые ограничения на возможности возврата к экономической модели, которая была бы более благоприятной для большинства граждан.

Процесс национальной реорганизации не смог создать стабильный и хорошо функционирующий новый экономический порядок, не нашел способа создать правую политическую силу, которая привлекла бы голоса избирателей, не убрал с дороги «популистские» партии. Вместо этого он связал руки и ноги государства, гарантируя, что оно больше не сможет пойти по пути, отличному от указанного финансовым и экспортным сектором. Тупик предыдущих десятилетий закончился триумфом этих групп. Военные ушли униженными в 1983 году, но те слои элиты, которые привели их к власти в 1976-м, были удовлетворены.