Пять веков истории. Пять веков драматических изменений, которые привели к нынешнему облику Аргентины. Насилие и завоевания, истребления и переселения, сопротивление и революции, навязанные традиции и удивительные культурные творения, общины, которые раскалываются и собираются снова, и последовательные попытки построить политический и правовой порядок, способный адаптироваться к постоянно разнообразному и неоднородному населению. Прогресс и неудачи. Блестящие моменты братства и коллективного энтузиазма и темные времена угнетения и отчаяния. Все это происходило на фоне мирового капиталистического порядка, который навязывает собственные императивы. Оглядываясь назад, мы видим пройденный путь и какие следы далекое и недавнее прошлое оставили в стране.

Из колониального порядка, возможно, наиболее прочно установилась иерархия людей в соответствии с их этническим происхождением и внешним видом. Сегодня потомки испанцев, порабощенных индейцев, африканцев, изначально привезенных в качестве рабов, креолов, рожденные от смешения их всех, и более поздний приток иммигрантов из Европы и других регионов мира связаны друг с другом всевозможными способами. Но в этих связях можно различить чувства превосходства и презрения, унаследованные от колонии. Более чем через два столетия после отмены кастовой системы и введения беспрецедентного правового равенства классовая структура аргентинского общества по-прежнему строится на основе этнических и расовых различий.

Так же как и в эпоху конкистадоров, сегодня доминирующие классы, как правило, преимущественно белые и европейского происхождения, в то время как самые бедные и те, кто низведен до худших рабочих мест, как правило, несут на своей коже и на лицах следы иного происхождения. Они также чаще всего подвергаются государственному насилию. Эта колониальная черта сохраняется и в отношении пола, что отражается в ожиданиях многих мужчин легкого доступа к телам девушек коренного происхождения, когда для случайного секса они выходят на чинитеар[265], как это называется в северных провинциях. Или ожидания низкооплачиваемой домашней работы. Или и того и другого одновременно.

Недавние генетические исследования показывают, что большинство аргентинцев сегодня имеют множественное происхождение. Упрощая, сосредоточимся только на трех источниках происхождения (есть и много других), большинство имеют индейских и европейских предков. Фактически, по оценкам специалистов, 70 % населения Аргентины имеют коренное происхождение, почти всегда в сочетании с европейским. Будь то один коренной предок в далеком прошлом или несколько и совсем недавних, их генетический вклад присутствует более чем у двух третей современных аргентинцев. Наряду с одним или обоими источниками происхождения примерно 8 % жителей также имеют корни из стран Африки к югу от Сахары. Нет сомнений, что эти данные отражают интенсивный процесс метисации, который тем не менее не затронул чуть более четверти жителей страны, чьи генетические маркеры указывают на исключительно европейское происхождение.

Однако эти проценты не дают нам представления о весе каждого компонента в популяции в целом. Приведем гипотетический пример: миллионы жителей могли бы иметь общие генетические маркеры от одной коренной женщины, которая жила 400 лет назад, чьи потомки с тех пор рожали детей только от европейцев. В этом случае нынешняя популяция в целом имела бы некоторые генетические черты от этого далекого предка, но гораздо больше от европейцев. Если бы пример был другим и вклад обоих происхождений продолжал смешиваться в течение всех четырех столетий, относительный вес генетических маркеров был бы более сбалансированным. Но вернемся к нынешней популяции Аргентины. Хотя большинство аргентинцев несут следы коренного генетического вклада, по разным оценкам, в среднем в генофонде популяции европейское происхождение составляет 66 %, коренное – 31 % и африканское – 3 %.

Тем не менее в этих процентах существуют значительные географические и социально-экономические различия: в самых неблагополучных провинциях и городских перифериях, а также среди тех, у кого худшие рабочие места, неевропейский компонент, как правило, намного выше. Напротив, те, кто имеет исключительно европейское происхождение, в основном сосредоточены в Пампасах и, как правило, пользуются лучшими экономическими возможностями. Карта показывает известные средние значения для некоторых мест.

Неоднородность и неравенство, выявленные в этих данных, наряду с государственным насилием в отношении коренных народов и постоянным повторением расистских оскорблений в повседневном общении и политических дебатах, ясно говорят об обществе, которому по-прежнему трудно решать этнические различия более или менее эгалитарным образом.

Карта. Оценка доли генетических предков в населении различных местностей Аргентины в начале XXI века по континенту происхождения. Адаптировано из Франсиско Рауля Карнезе, «Метисация Аргентины» (El mestizaje en la Argentina)

Этот разрыв усугублялся нарративами, которые предлагала политическая и интеллектуальная элита, организовавшая страну. Идея Доминго Фаустино Сармьенто об истории как о борьбе (европейской) «цивилизации» против (коренного) «варварства», ви́дение Бартоломе Митре прогресса, распространяющегося из Буэнос-Айреса во внутренние районы, которые предлагали только отсталость и хаос, и высказывания позитивистских интеллектуалов, обвинявших в бедах страны расовое смешение, – все это способствовало унижению тех, чьи тела, происхождение, культура или место проживания были менее европейскими, менее белыми, менее центральными. Странный миф о плавильном котле, который привел к белой и европейской «аргентинской расе», вытолкнул их на обочину страны и в полную невидимость. Нет сомнений, что эти ви́дения вносили свою долю насилия и нетерпимости в национальную политическую жизнь каждый раз, когда граждане, осуществляя свои права, казались нежелательными элементами в глазах более богатых классов или тех, кто верил в их проекты. Это подтверждается сочетанием классизма и расизма, которое сначала использовалось для дискредитации иригойенизма, затем перонистских cabecitas negras, а сегодня – темнокожих, которые подпитывают «популизм».

Однако Аргентина также богата критическими взглядами и культурной метисацией всех видов, в том числе явно или неявно противоречащих правительственному дискурсу. В ответ на исключающие нарративы аргентинская культура создала альтернативные ви́дения нации и nosotros, коллективного «мы», которое ее населяет. Возрождение гаучо через популярный креолизм; диссидентские прочтения истории, предлагаемые различными ревизионизмами; принятие метисов и внутренних районов страны, предлагаемое народной музыкой, секторами перонизма и другими провинциальными политическими движениями; явный интерес в течение последних нескольких десятилетий к привлечению коренных народов и афроаргентинцев к национальному столу переговоров и гордая идентификация los negros / «коричневости» с самой подлинной сущностью пуэбло, очевидная как в кумбии вильера, так и в последней форме киршнеризма, – всё это способы вообразить коллективное «мы», которое находится в оппозиции с дискурсами, продвигаемыми политиками и интеллектуалами, основавшими эту нацию.

Частично из-за демографического и социального наследия колонии, частично из-за дискурсов и нарративов, предложенных во время организации аргентинского государства, а частично из-за спорного пути, по которому шла политическая жизнь в XX веке, в Аргентине ни одно ви́дение этого «мы» так и не смогло стать преобладающим. Ни правящие классы, ни различные голоса, предлагавшие альтернативные взгляды, не смогли представить достаточно убедительные ответы на вопросы, кто такой аргентинский народ, каково его прошлое и как выглядят органы, его представляющие. В результате этого отсутствия самоопределения многие аргентинцы сегодня испытывают серьезные трудности в восприятии себя и своих соотечественников как имеющих одинаковую ценность.

Напряженность в формировании аргентинского общества также проистекает из места, которое эта территория занимала в глобальной экспансии капитализма. С колониальных времен транснациональное давление и стимулы формировали страну в той же или даже в большей степени, чем действия ее лидеров. Ее периферийное расположение и способы ее связи с мировой экономикой оказали глубокое влияние не только на производство и торговлю, но и на политическую жизнь и связи между регионами и их жителями.

Начнем с того, что именно транспортировка серебра из Потоси, а затем торговля с Европой через Атлантику превратили Буэнос-Айрес, изначально небольшой и незначительный поселок, в одну из крупнейших городских территорий на планете, поглощающую жителей и ресурсы других мест. Экономический вес, который он приобрел благодаря преимуществам своего географического положения, породил всевозможные политические эффекты. Не принимая во внимание влияние, которое город-порт приобрел на международном рынке, невозможно понять постоянные конфликты между столицей и провинциями, которые начались во время обретения независимости и были ненадежно разрешены посредством своеобразной институциональной конфигурации страны. Аргентина стремилась компенсировать свой глубокий централизм федеральной системой, которая не очень хорошо работает с подлинным неравенством в распределении ресурсов и власти. Таким образом, развитие глобального капитализма развернулось так, что в значительной степени ограничило вероятность построения нации с более равномерно распределенными возможностями.

В XIX веке мощная сила капиталистической мировой системы также заставила страну сосредоточить свое развитие на производстве мяса и зерна. Агроэкспортная модель, безусловно, принесла значительный доход зарождающейся республике, но в то же время углубила внутренний региональный дисбаланс. Богатство, человеческие ресурсы и инфраструктура были еще больше сконцентрированы в Буэнос-Айресе и Пампасах, в то время как остальная часть страны отставала. Подавляющее большинство европейских иммигрантов селились именно в этом районе, что усугубило этническую раздробленность территории. Более того, тип производства, которому отдавалось предпочтение, и способ его организации привели к тому, что распределение доходов быстро эволюционировало в сторону большей концентрации богатства. Страна, которая привела в движение национальную организацию, приносила пользу своим жителям очень неравномерно.

Когда модель развития агроэкспорта была принята, изменить ее стало очень трудно. Аргентина включилась в международное разделение труда как поставщик продуктов питания и импортер технологий и продукции с высокой добавленной стоимостью. Учитывая неравную конкуренцию со стороны стран, сосредоточенных на производстве уже более века и захвативших другие рынки, промышленное развитие Аргентины затруднилось. Ранний немалый рост производства столкнулся с трудностями капитализации без доступа к зарубежным рынкам. Огромное расстояние, отделявшее страну от основных потребительских рынков, также не помогало.

После 1930-х годов, когда ограничения агроэкспортной модели стали очевидными, государство начало вмешиваться в экономику, чтобы среди прочего поддержать индустриализацию. Однако это создало целый ряд новых проблем, поскольку ресурсы для нее поступали из агроэкспортного сектора, который не всегда был готов их предоставить. Борьба за иностранную валюту между секторами была и остается неизбежным аспектом внутренней ситуации и одним из источников политической нестабильности страны.

Помимо экономических ограничений, налагаемых глобальным капитализмом, существовали также геополитические. Тот факт, что в XX веке США заменили Великобританию в качестве сверхдержавы, не был для страны незначительной деталью. Зарождающаяся индустриализация Аргентины, то, что американцы также производили продовольствие, и ранняя неприязнь лидеров Аргентины к империалистическим успехам Соединенных Штатов означали, что двусторонние отношения были напряженными с самого начала. С 1945 года США часто вмешивались в национальную политику и вводили дипломатические, торговые и инвестиционные меры, которые намеренно стремились поставить Аргентину в невыгодное положение. Поддержка, которую Соединенные Штаты оказывали государственным переворотам и более либеральным или правым секторам аргентинской политики – напрямую или через МВФ, – также способствовала экономическому и политическому расколу.

Как и в случае с остальной частью Латинской Америки, подчиненное положение Аргентины среди наций означало, что она подвергалась постоянной утечке товаров и капитала на север, что усложняло перспективы местного населения на благополучие. В прогрессии, которая началась с разработки металлов в XVIII веке и вырубки лесов квебрахо в следующем столетии и которая продолжается сегодня с открытой разработкой месторождений, добычей лития и фрекингом, природные ресурсы долго добывали для использования другими географическими регионами. Экологические и социальные последствия этой деятельности невероятно пагубны, и нельзя сказать, что взамен они оставили какие-либо долгосрочные выгоды. Страна также была плодородной почвой для постоянного финансового разграбления посредством вечного обслуживания внешнего долга, от кредита Baring Brothers до маневров, которые обогатили местных банкиров и фонды-стервятники во время администрации Маурисио Макри. С 1975 года финансовому оттоку способствовали внутренние факторы – те, кто подпитывал бегство капитала.

Рисунок показывает экспоненциальный рост внешнего долга в трех неолиберальных циклах. Но он также показывает, как тесно связаны долг и отток капитала, поскольку доллары, приходившие с первым, часто в итоге захватывались вторым: деньги, которые уходят, едва появившись, долг, который остается. Богатые классы Аргентины входят в число тех, кто несет ответственность за самый большой отток капитала в мире.

И так же, как и в те времена, когда страна продавала кожу и покупала текстиль из Манчестера, теперь страна склонна экспортировать соевые бобы и продукты с незначительной переработкой и импортировать другие, с более высокой добавленной стоимостью, что также влечет за собой отток излишков.

В дополнение к трудностям, которые все это принесло населению, полупериферийное положение Аргентины в мировой системе добавляло особую напряженность. Ее экономика была достаточно развита, чтобы стремиться к собственной независимой политике, но слишком мала, чтобы поддерживать ее в течение долгого времени в соответствии с императивами мирового капиталистического порядка. Внешняя направленность части ее правящих классов и руководства ослабила государство и затруднила политическую жизнь.

Рисунок. Эволюция совокупного объема внешнего долга, оттока капитала и уплаченных процентов (миллиарды долларов США по текущему курсу), Аргентина, 1975–2018. Леандро М. Бона, «Бегство капитала из Аргентины» (La fuga de capitales en la Argentina) (обновлено автором)

Таким образом, тенденции мирового капиталистического порядка помогли сформировать аргентинское общество таким образом, что в некоторых отношениях стало труднее разумно использовать ресурсы и строить гармоничные и демократические связи между жителями. Конечно, это был не единственный фактор. Но ни его влияние, ни его преемственность в наши дни нельзя игнорировать.

Перед лицом раздробленности и ситуации подчинения, в которую их помещала крайне неравная социальная система, в рамках последовательных, часто исключающих политических систем простые люди стремились создать чувство общности и требовали права на контроль над собственной жизнью. Хотя власть, как правило, была не в их руках, а в руках других слоев общества, народ и различные угнетенные группы сумели оставить свой след в обществе по мере его развития. Если что-то и характеризует Аргентину по сравнению с другими странами, так это способность ее подчиненных классов влиять на судьбу нации, мобилизуясь в общественных местах, укрепляя солидарность с другими слоями общества и создавая неожиданные социальные и политические движения. От вооруженных пайсано в борьбе за независимость до федеральных монтонерас, от избирательных баталий в Буэнос-Айресе 1860-х и 1870-х годов до раннего радикализма, от зарождения рабочего движения до перонизма, от революционных организаций 1970-х годов до пикетерос – их присутствие оставило свой неизгладимый след.

Довольно фрагментированное и разрозненное в колониальные времена, после 1810 года политическое участие простых людей уверенно вплелось в проект построения независимой нации. Центральная роль, которую они сыграли в революции, придала стране некоторые из ранних эгалитарных черт, характеризовавшие ее: как равенство перед законом людей всех национальностей, так и всеобщее избирательное право для мужчин 1821 года. Участие народа было напрямую связано с новыми демократическими достижениями: от гарантий, реализованных для защиты от фальсификаций на выборах с 1912 года, до первого трудового законодательства, которое государство было вынуждено принять в те годы.

Именно народное давление мотивировало расширение политики социального обеспечения, начиная с 1930-х годов и в эпоху перонизма, и бросило вызов последующим диктатурам. Даже в условиях государственного терроризма с 1976 года именно рабочее движение, протесты граждан и организации по правам человека были первыми, кто выступил и призвал положить конец диктатуре. Именно народное давление противостояло продвижению неолиберальной политики во время правления администрации Карлоса Менема, поставило под сомнение добычу полезных ископаемых и выращивание сои и открыло невообразимые политические горизонты после 2001 года.

И раз в 2019 году Аргентине удалось провести свои девятые непрерывные президентские выборы – нечто беспрецедентное в ее нестабильной истории, – это, несомненно, произошло благодаря упорству, с которым различные группы и сектора защищали демократию после 1983 года, преуспели на улицах, победили политику безнаказанности, с помощью которой различные правительства пытались извлечь выгоду для виновников государственного переворота. Аналогичным образом возвращение креольской и небелой идентичности как с точки зрения культуры, так и государственной политики невозможно понять без рассмотрения народной сплоченности со стороны коренных народов и афроаргентинцев.

Между тем, преодолевая сопротивление мужчин всех классов и этнических групп, именно женщины изначально предложили избирательное право для женщин и установление равных гражданских прав для обоих полов. И сегодня именно они, наряду с сексуальными и гендерными диссидентами, продвигают права человека на других уровнях.

Разнообразные формы сопротивления подчиненных групп авторитаризму, экономической эксплуатации, патриархату, расизму, коммерциализации культуры и разрушению окружающей среды оставили глубокий след в национальной истории.

Тот факт, что изменения, связанные с народным протагонизмом, в целом носили прогрессивный характер, не гарантировал, что общество неизбежно будет развиваться в этом направлении. Напротив, многие демократические и социальные завоевания были хрупкими и время от времени отменялись: некоторые спорадически, другие держались дольше. Эволюцию страны можно рассматривать как историю постоянной борьбы с результатами, которые были разными, порой неожиданными и всегда изменчивыми.

С колониальных времен и до наших дней классовое и государственное насилие против подчиненных групп применялось непрерывно. Иногда оно достигало беспрецедентного уровня жестокости, в другое время лидеры были мягче, но применялось оно постоянно. После возникновения страны было несколько моментов, когда народный суверенитет был заморожен и политика полностью оставалась в руках высших классов. Это происходило посредством мошенничества в 1880–1916 и 1932–1943 годах, а также посредством военных переворотов, которые неизбежно происходили, чтобы противодействовать власти, завоеванной гражданами на голосованиях или рабочими через профсоюзы. Военные режимы почти всегда правили в пользу высших классов, особенно буржуазии экспортного и финансового секторов, и принимали антинародные меры.

Народный суверенитет также был ограничен неформальными и менее заметными способами. Действительно, рыночные силы всегда навязывали изменения или меры, которые никогда не одобрили бы на выборах. Это стало особенно очевидно в 1970-х годах с так называемой глобализацией, когда крупные транснациональные компании и корпорации повсюду получили решающую власть над национальными государствами. Однако важно отметить, что в Аргентине их повестка дня не была навязана исключительно через экономические механизмы. Им также помогали политические структуры (хотя и свободные от какого-либо демократического контроля), такие как МВФ, и местные сектора, которые неоднократно вмешивались, чтобы продвигать политику, отвергаемую гражданами.

В долгосрочной перспективе народный протагонизм, как правило, благоприятствовал расширению прав и большему равенству. Если иногда или в некоторых аспектах он способствовал противоположному – например, когда выступал против свободы вероисповедания в первой половине XIX века, – то таких случаев было немного, и они были редки. С другой стороны, периоды, в которые высшим классам удавалось аккумулировать бо́льшую власть и закрыть или обесценить политическую игру, имели противоположный эффект.

Статистика показывает, что развитие экономики экспорта скота после 1815 года было связано с постепенным ростом неравенства, которое стало более выраженным после 1855 года. Период наибольшего политического закрытия, начавшийся в 1880 году, совпал с огромным скачком в неравенстве доходов. К столетию страны неравенство в аргентинском обществе достигло пика: огромный рост предыдущих десятилетий больше всего пользы принес самым богатым.

Ситуация в следующем столетии стала еще яснее. Как показывает рисунок, моменты наибольшей концентрации богатства в руках 1 % наиболее состоятельного населения совпадают с периодами политической закрытости и/или экономической политики в пользу бизнеса, что, в свою очередь, приводило к снижению доли наемных работников в распределении ВВП. С другой стороны, два момента наибольшего равенства, около 1950 и 1974 годов, связаны с периодами значительного народного единения и неортодоксальной политики (а также циклом снижения неравенства, который наблюдался в десятилетие после 2002 года).

Рисунок. Доля 1 % самых богатых людей в общем доходе и доля зарплаты в ВВП Аргентины, 1932–2004. Факундо Альваредо, «Богатые в Аргентине в XX веке» (The Rich in Argentina over the Twentieth Century)

Вопреки утверждениям некоторых экономистов, возросший эгалитаризм тех периодов не препятствовал росту (по крайней мере, в сравнительном плане). Эволюция ВВП на душу населения Аргентины до 1975 года была сопоставима с эволюцией сегодняшних богатых стран. Именно в тот год начался реальный спад местной экономики в результате неолиберальной политики.

Если взять случай Соединенных Штатов – а сравнение невыгодно, поскольку мерилом является самая могущественная страна в мире, – сценарий довольно ясен. В период с 1885 по 1913 год, на пике агроэкспортного бума, Аргентина росла больше, чем Соединенные Штаты. В последующие три десятилетия, с 1913 по 1945 год, тенденция изменилась, и местный ВВП постепенно отставал от ВВП Соединенных Штатов. Напротив, за 30 лет после 1945 года Аргентина удвоила свой доход на душу населения и расширила свой ВВП темпами, превышающими темпы роста экономики США, а также Великобритании, Австралии и Новой Зеландии (хотя их превзошли некоторые европейские страны). Только в 1975 году местная экономика резко упала и потеряла позиции по сравнению не только с наиболее развитыми странами, но и практически со всем миром. Улучшение распределения доходов после 2003 года также сопровождалось выраженным ростом ВВП на душу населения темпами, которые превзошли темпы роста экономики США (тенденция изменилась после 2015 года).

Рисунок. Уровень бедности в столичном регионе Буэнос-Айреса с 1974 по середину 2019 г. Подготовлено Даниэлем Штейнгартом специально для этой книги. Оценка за 1974 г. может быть немного занижена из-за разницы в демографической структуре в то время

Таблица

Динамика ВВП на душу населения в Аргентине и сравнение с ВВП США

Источник: Пабло Герчунов и Лукас Ллах, «Цикл иллюзий и разочарований» (El ciclo de la ilusión y el desencanto)

Прежде всего, неолиберальная политика, введенная после 1975 года, ознаменовала поворотный момент в упадке Аргентины, о чем также свидетельствуют показатели бедности. На рисунке представлен процент населения, живущего в бедности, рассчитанный в соответствии с методологией, которую INDEC принял после 2016 года, чтобы сделать ряд последовательным.

Как показывает график, около 1974 года в Аргентине был относительно низкий уровень бедности, и именно после этого он резко и необратимо вырос. Два пика – соответствующие гиперинфляции Рауля Альфонсина и кризису 2001 года – напрямую связаны с последствиями политики, реализованной военными и Карлосом Менемом Фернандо де ла Руа, – двумя моментами, когда доминирование интересов высших классов в повестке дня национальной политики было наиболее явным. То же самое можно сказать и о новой тенденции к росту в период Макри.

Не претендуя на выведение универсальных законов, траектория развития Аргентины за последние 80 лет показывает, что не было никакого противоречия между социальной сплоченностью, улучшением распределения доходов и ростом.

По причинам, изложенным в этой главе, аргентинские элиты не смогли установить настоящую культурную и политическую гегемонию. Предложенные ими ви́дения и продвигаемые модели страны никогда не были полностью убедительными. Политические группы, которым они симпатизировали, не получали прочной поддержки среди простых людей. При ее отсутствии с 1930 года они сразу использовали принуждение и военную силу как средство доступа к правительству, в котором им отказали избирательные урны. После 1955 года эта постоянная необходимость прибегать к переворотам и жестоким репрессиям спровоцировала спираль насилия, которая в конце концов погрузила страну в один из худших периодов государственного терроризма за всю историю страны.

Во второй половине XX века нестабильность и репрессии были связаны с последовательными попытками навязать ортодоксальные либеральные экономические меры, которые общество отвергало и которые в результате оказывались политически невыполнимыми (часто приводя к экономическим катастрофам). Благодаря своей способности к сопротивлению и совпадению интересов с частью среднего сектора и сектора малого и среднего бизнеса подчиненные классы смогли заблокировать эти попытки, не имея более надежных альтернатив для защиты. Финансовый и экспортный сектора упрямо придерживались одного и того же типа ортодоксальных мер, в маятнике, который качался от одного подхода к другому. После 1955 года Аргентина не смогла поддерживать стабильную экономическую политику – ни хорошую, ни плохую. Ни импровизированную, ни запланированную. Ни ортодоксальную, ни неортодоксальную.

Рисунок. Тип подхода к экономической политике политических партий, 1955–2018. Валерия Арза и Венди Брау, «Маятник в цифрах» (El pendulo en numeros)

В недавнем исследовании авторы впервые попытались проанализировать полномочия каждого министра экономики с 1955 по 2018 год. В нем их меры по нескольким направлениям были рассмотрены и классифицированы как «ортодоксальные» – если они следовали рекомендациям МВФ или Всемирного банка – или «неортодоксальные», то есть те, которые не соответствовали этому ви́дению и вместо этого приняли альтернативу, ориентированную на развитие, или другую, более ориентированную на стимулирование внутреннего рынка.

Результаты исследования показательны, как видно из рисунка. Доминирующей чертой экономической политики является экстремальное колебание между двумя подходами, с 30 изменениями курса за весь период, 16 из которых были резкими, от одной крайности к другой. До 1989 года средняя продолжительность одного подхода составляла всего 15 месяцев, прежде чем он уступал место противоположному. Начиная с Менема циклы длились дольше, в среднем семь лет и два месяца, прежде чем маятник уходил в противоположном направлении – полная нестабильность.

В целом ортодоксальная политика была наиболее доминирующей с точки зрения продолжительности времени ее действия. Из 63 проанализированных лет ортодоксальная политика действовала 32 года, а неортодоксальная – 26 (оставшиеся пять лет составляют периоды «смешанных» мер, в которых нельзя выделить какой-либо конкретный подход).

Интересно, что не обязательно существовала связь между типом экономической политики и правящей партией. Во время диктатур явно преобладали ортодоксальные меры. При демократии и перонисты, и радикалы применяли политику того или иного типа в разное время (даже в рамках полномочий одной администрации). Из общего времени в течение их соответствующих мандатов 38 % периодов Перонистской партии были посвящены ортодоксальной политике, в то время как UCR и союзные партии применяли ее 52 % времени.

Помимо партии, которая их реализовала, статистическое сравнение связи между политическими подходами и их результатами показывает, что ортодоксальная политика была связана со снижением реальной зарплаты и более низким экономическим ростом и что волатильность политики всегда оказывала негативное влияние на инвестиции и рост, независимо от того, кто находился у власти. Короче говоря, чтобы понять эффективность аргентинской экономики, нужно помнить, что конкретная партия гораздо менее важна, чем конкретный подход к экономической политике.

Поэтому, если рассматривать курс политики Аргентины в долгосрочной перспективе, не может быть никаких сомнений в том, что преобладающим ви́дением было либеральное. Весь период национальной организации с 1853 года руководствовался идеями свободного рынка. Государство действовало решительно, чтобы заложить основы капиталистической экономики, но за пределами этого рынок царствовал без какого-либо существенного регулирования в течение 78 непрерывных лет до 1931 года, когда правительства начали применять интервенционистскую политику. В этот период не было никаких субсидий для промышленности, валютного контроля, вмешательства во внешнюю торговлю, удержания экспорта или чего-либо подобного. Не было даже Центрального банка для управления денежно-кредитной политикой.

Результатом стала экономика, которая не только не принесла процветания большинству, но даже не достигла макроэкономического равновесия, которое позволило бы ей бесперебойно функционировать. Фактически именно это осознание побудило правящие либерально-консервативные элиты «Бесславного десятилетия» экспериментировать с интервенционистскими альтернативами, похожими на те, которые применялись во многих других странах по всему миру в то время, поскольку свободный рынок и там не давал хороших результатов. Если бы мы добавили весь период, в течение которого рынок функционировал без какого-либо существенного регулирования, к периодам после 1955 года, в течение которых экономическая политика руководствовалась ортодоксальным либеральным ви́дением, мы бы заключили, что 111 из 166 лет организованной институциональной жизни страны были подчинены этой идеологии.

Между 1931 и 1943 годами неортодоксальная политика преобладала с колебаниями и непоследовательностью, а затем более структурированно и с более националистическим ви́дением, пока не был свергнут Хуан Доминго Перон. 23 года общественная повестка дня не подчинялась либеральным мерам, хотя она также не подчинялась единой последовательной и непрерывной политике. Однако после кризиса 1930 года наступил один из периодов наибольшего роста и процветания в истории страны. После 1955 года маятник постоянно качался взад и вперед, с длительными ортодоксальными экспериментами во время последней диктатуры, при Менеме и при Макри. За все эти годы был только один период длительной неортодоксальной попытки – время киршнеризма.

Нет сомнений, что нестабильность крайне затрудняла устойчивый рост: каждое колебание отменяло то, что сделало предыдущее, и пыталось начать все заново. При таком сценарии в экономических решениях отдельных лиц или компаний не было никакой рациональности. Что касается результатов различных экономических подходов, то факт заключается в следующем: ни один из них пока не смог продемонстрировать убедительных достижений. Ортодоксальный эксперимент, предпринятый последней диктатурой, оставил страну опустошенной. В непредвиденном союзе с перонизмом Менема они снова применили похожую программу, что привело к новому краху в 2001 году. И то же самое относится к третьей попытке, начавшейся в 2015 году. Каждая неудача подрывала доверие к либеральным программам во многом потому, что за дискурсом «модернизации» и «продуктивной рациональности» проглядывали грубые намерения увеличить нормы прибыли корпораций путем сокращения зарплаты, ликвидации прав трудящихся и приостановки самых элементарных мер социальной политики.

Для сравнения: две неортодоксальные попытки, которые были реализованы в течение соответствующего периода – Хуана Перона до 1955 года и за 12 лет киршнеризма, – имели более благоприятные результаты. Тем не менее им не удалось преодолеть макроэкономические проблемы, которые преследовали страну с 1930 года, особенно проблему доступа к иностранной валюте, которая, напротив, только усугубилась. В их защиту можно сказать, что и Перон, и Кристина Фернандес де Киршнер пытались внести необходимые для решения проблем коррективы, когда их отстранили от власти (с некоторыми оговорками: первый двигался в правильном направлении, что в случае второй менее очевидно).

Успешные примеры развития в периферийных странах показывают: чтобы усилия принесли плоды, необходимы десятилетия последовательности в содействии промышленному развитию (именно так страны Юго-Восточной Азии превратились из крестьянских в промышленные державы). Политическая нестабильность Аргентины пока не предоставила такой возможности, и правительства часто проводили корректировки в рамках внезапной смены курса без достаточной легитимности или силы для их поддержания.

В перспективе экономическая напряженность и политические ограничения не позволили как ортодоксальным, так и неортодоксальным программам достичь каких-либо устойчивых результатов. Сторонники любой из них могли бы с некоторым основанием сказать, что их попытки были преждевременно прерваны. Так же как примеры из других частей света показывают, что последние могли бы принести плоды, если бы успели вызреть, то же самое можно сказать о первых. Неолиберальная модель также могла привести если не к общему благосостоянию, то, возможно, к определенному макроэкономическому равновесию в гипотетическом случае, в котором общество перенесло трудности и лишения повторного маха маятника.

Но симметрия неудач и условий, которые могли бы их предотвратить, заканчивается, когда встает вопрос демократии и права граждан свободно определять путь, по которому они хотят идти вместе. Здесь легитимность настаивания на том или ином экономическом подходе далеко не такая же, поскольку импульс к ортодоксальным моделям исходит скорее от высших классов и давления глобального капитализма, чем от желания электората. Конечно, значительная часть современных избирателей разделяет эти идеи. Но сегодня они еще не сформировали явное большинство. Попытки навязать неолиберальные программы исходили либо от ограниченных правительств и диктатур, либо от правительств, победивших на выборах, скрывая свои истинные намерения (таких как Менем и Макри) или выступая за преемственность, как на выборах 1995 и 1999 годов.

Возможно, аргентинцы еще не нашли альтернативного пути и политической партии, способной последовательно его реализовать. Но очевидно, что либерально ориентированные программы уже много раз отвергались и на улицах, и на выборах (хотя это не уменьшило упрямства, с которым экспортный и финансовый сектора, политики этой идеологии и агентства глобального капитализма продолжают настаивать на них всякий раз, когда есть такая возможность).

Аргентинское общество пересекали (и все еще пересекают) несколько линий разлома: его производственная структура и региональный дисбаланс, неоднородный этнический профиль населения, гендерное и классовое неравенство, соперничающие нарративы об исторической траектории и контрастирующие экономические подходы. Хотя происхождение и логика этих линий разлома различны, они время от времени сходились и взаимно усиливали друг друга. После 1945 года к ним всем добавилась новая дихотомия, разделившая политический ландшафт на два противоположных полюса, – перонизм против антиперонизма. Став идентичностями и, возможно, даже настоящими мировоззрениями, они глубоко повлияли на национальную политику за последние 70 лет. Как и другие, эта линия разлома сочеталась с остальными сложными и иногда неожиданными линиями, добавляя собственные трения в общество, которое долгое время находилось в конфликте с самим собой.

Учитывая неоднородность элементов и идей, из которых он состоит, часто говорят, что перонизм непостижим. Однако, пытаясь понять его, важно помнить, что эта черта также свойственна антиперонизму. Оба полюса привлекают людей как слева, так и справа. Кто-то может быть консервативным и авторитарным как перонистом, так и антиперонистом. И то же самое касается тех, кто придерживается прогрессивных или даже левых взглядов: кого-то перонизм привлекает, а кто-то его ненавидит.

Ось перонизма-антиперонизма пересекает ось левых-правых таким образом, что часто сбивает с толку неподготовленных наблюдателей. Между ними формируется политический кодекс, строго специфичный для Аргентины. Эта путаница присутствовала с самого начала: в 1945 году коммунисты, социалисты, либералы и консерваторы объединились в своем неприятии Перона. Некоторых беспокоило, что он был правым демагогом, других – что он слишком продвигал интересы рабочих. Точно так же в свои ранние дни перонизм сочетал поддержку рабочих и бедных, типичную для левых, с элементами, более типичными для правых, такими как национализм и уважение военных, восстановление религиозного образования в школах и антикоммунизм. Поэтому он привлекал людей как правых, так и левых взглядов, а также других, независимо от политических пристрастий, они верили в сильное государство, способное вмешиваться в экономику и поощрять классовую гармонию.

Ось перонизма-антиперонизма стала более устойчивой благодаря тому, как она сочеталась с уже существующими линиями разлома и историей столкновений, которые она с тех пор вдохновляла. С самого начала антиперонизм рассматривал новое движение через призму, которую использовали либеральные элиты сто лет назад: он видел то же самое плохо искорененное «варварство» прошлого, возрождающееся руками «каудильо». Он также опирался на расистскую и портеньоцентричную интерпретацию, предложенную интеллектуалами предыдущих десятилетий: именно negros отсталых внутренних районов страны снова все усложняли. Таким образом, антиперонизм подпитывал существующие противоречия относительно определения коллективного аргентинского nosotros. Представляя его белым, европейским и современным, антиперонизм был не способен ни на что, кроме как считать перонистов – не только Перона – нелегитимной сущностью, которую необходимо устранить, если Аргентина хочет быть Аргентиной.

Поэтому, когда социалисты, коммунисты и прогрессисты объединили свои силы с либерально-консервативными высшими классами, чтобы попытаться остановить продвижение Перона в 1945 году, вызванный этим разрыв прошел глубоко. Для рабочих, чтобы кто-то был на их стороне, уже недостаточно было просто говорить о социальных правах, рабочем классе или социализме. С их точки зрения, это могло быть просто дискурсом, поскольку на самом деле те, кто на словах поддерживал эти идеи, часто в итоге присоединялись к самым богатым, делая жесты презрения в адрес «необразованной» толпы.

По этой причине перонистское движение разработало свой собственный альтернативный код для обозначения того, кто на какой стороне. Наряду с конкретными предложениями политиков важным стало использование определенного словаря, ряда символов и, прежде всего, особой эстетики. Тех, кто был на «стороне народа», можно было узнать в первую очередь по поддержке перонизма, использованию партийных эмблем, постоянному упоминанию Эвиты и Перона, а также простому и спорному, эмоциональному и иногда безвкусному стилю, который имели тенденцию демонстрировать сторонники нового движения. Перониста можно было узнать, прежде всего, по отсутствию беспокойства о том, как он выглядит или общается с народом. В глазах масс эстетика перонизма и то, как человек выглядел на публике, стали столь же или даже более важным способом идентификации союзников и врагов, чем традиционное различие левых и правых. Те, кто принимал эту эстетику, говорили, что так они признавали существование народа и показывали свою готовность быть на его стороне, даже рискуя быть воспринятыми антиперонистами как negros. И этого было немало.

Антиперонисты также уделяли пристальное внимание эстетическим соображениям. Наряду с лозунгами и правительственными предложениями те, кто культивировал аккуратный, строгий и изысканный стиль речи и одежды, кто старался поддерживать образованный и рациональный (а не эмоциональный) образ и кто избегал встреч с лидерами-популистами, косвенно говорили, что у них мало общего с простыми людьми и что они придерживаются ценностей «респектабельной» половины нации. Быть элегантно одетым, тихим и «хорошо воспитанным» в сценарии, который также включал народную политику, было заявлением принципа: тонкий способ отказать им в признании. В аргентинской политике доминировал своего рода закодированный язык, полный подсказок и символов, занимающих пространство того, что не сказано прямо.

Этот взгляд на перонистов как на не просто политическую группу, с которой можно не соглашаться, а как на остаточное присутствие, встроенное в нацию, нечто чуждое, зловещее и морально и эстетически предосудительное, с самого начала подпитывал фантазии об уничтожении. Нет сомнений, что цикл государственного насилия, начавшийся в 1955 году с бомбардировки площади Мая, был обусловлен сочетанием тревоги и раздражения, вызванных необходимостью делить национальное пространство с нежелательной половиной, которая не должна там находиться, с этими cabecitas negras, которые пришли неизвестно откуда и были источником отсталости и иррациональности. Могло ли это невероятно жестокое событие произойти, если бы население, подвергшееся бомбардировке, не считалось низшим и не являющимся законной частью «нас»?

Неприятие, которое перонизм и перонисты вызвали среди широких слоев населения, помогло оправдать их 18-летний запрет. Но его также использовали для получения поддержки мер правительства, которые стремились отменить некоторые из мер, реализованных при Пероне, или даже те, которые были приняты еще в 1930-х годах, когда государство начало вмешиваться в экономику. Последовательные попытки дерегулировать рынки, контролировать профсоюзную жизнь и изменить трудовое законодательство оправдывались необходимостью разрушить наследие перонистов. Таким образом, антиперонизм часто скатывался к более общей антинародной позиции.

Как две стороны одной медали, если существование перонизма оправдывало более широкие антинародные настроения, то вспышки и насилие антиперонизма помогали перонистам. С 1955 года и по сей день перонизм возродился и выжил не столько из-за внутренней привлекательности своих идей – которые, по сути, весьма изменчивы, – сколько потому, что он стал символом, позволяющим людям объединяться для сопротивления той политике, которую продвигает антиперонистский блок, находясь у власти. Это символ, который, в свою очередь, антиперонисты используют для поиска поддержки в свою пользу, как будто это игра, в которой всегда выгодно идентифицировать себя с врагами наших врагов.

Никогда это не было более очевидным, чем в интенсивной реперонизации, которая наблюдалась последние несколько лет. Сегодня голоса, продвигающие ортодоксальную экономическую политику, унижают целую страну, которую зовут «Перонией». В ней не только живут перонисты, но и существуют трудовые права, профсоюзы, пособия по безработице, всеобщее пособие на ребенка, занятость в государственном секторе, бесплатное образование, инвестиции в культуру и пенсионная система с выплатой из текущих доходов. Все это, по мнению антиперонистов, якобы препятствия на пути прогресса, которые необходимо устранить. Противники перонизма также непреднамеренно предлагают тем, кто рассматривает эти вещи не как барьеры, а как необходимые элементы для желанной страны, идентифицировать себя с перонизмом.

С 1945 года перонизм и антиперонизм сформировали собственную политическую систему. Их действия и искаженные ви́дения настоящего и прошлого, которые каждый из них выдвигает, подпитывают друг друга, поскольку совершенно очевидно, что все беды страны вызваны «70 годами перонизма», согласно недавно популяризированному подсчету (как будто перонисты всегда проводили одну и ту же политику, а половину этого времени страной не управляли военные и другие партии). Если бы для того, чтобы быть процветающей страной, было достаточно иметь экспортное богатство, в основном европейское население, прочные институты и свободу от перонизма, то Уругвай должен бы иметь гораздо более сильную экономику, чем сейчас, а не такой же ВВП на душу населения, как в Аргентине.

Нет сомнений, что у перонистских правительств было много недостатков. Но их нельзя рассматривать как единственную причину проблем страны. Аналогично, чтобы считать антиперонизм – как это делают многие его противники – единственной и вечной силой, которая вела страну в антинародном направлении, нужно забыть не один эпизод из истории самой Перонистской партии, например родригасо или десять лет неолиберализма Менема, которые привели к самому страшному кризису в новейшей истории. Более внимательное прочтение трудностей Аргентины – например, то, которое пытается сделать эта книга, – должно выйти за рамки этой антиномии.

Великий историк, покойный Тулио Гальперин Донги, выдвинул идею, что вторая половина XX века была «долгой агонией перонистской Аргентины». По его мнению, Перон создал для страны модель, которая была экономически невыгодной, но имела настолько мощные социальные основы, что потребовались десятилетия, чтобы она окончательно рухнула. Его тезис, безусловно, наводит на размышления. Однако, используя тот же аргумент, можно предложить альтернативную интерпретацию: с 1890 года мы являемся свидетелями долгой агонии либеральной Аргентины, потому что есть много причин подозревать, что созданная в то время модель была столь же нежизнеспособной, которая с тех пор медленно разрушается.

Конечно, чтобы поддержать любую из двух интерпретаций, нужно верить, что существовал «нормальный» и жизнеспособный путь, от которого Аргентина в какой-то момент отклонилась, – путь процветания и гармонии, достижимый, если бы не определенные лидеры, чьи решения были ошибочными. В течение многих лет сравнение с другими сценариями могло привести к мысли, что так оно и есть: нестабильность и неопределенность развития Аргентины и шаткость ее основных положений, казалось, контрастировали с кажущейся стабильностью «нормальных» стран. И все же быстрый взгляд на нынешнее состояние мира ставит под сомнение эту уверенность.

Ни в коем случае не очевидно, что планета развивается в сторону большей гармонии и процветания, или что ее положение стабильно, а будущее предсказуемо – на самом деле как раз наоборот. Возможно, ненормальность Аргентины, в конце концов, не такая уж ненормальная, а просто более преждевременная и выраженная. Может ли Аргентина быть всего лишь главой в долгой агонии капитализма как глобальной системы, эпизодом, разворачивающимся в периферийном уголке мира, который давно движется к безумию?

Как бы то ни было, Аргентина вступила в XXI век со всеми своими линиями разлома, как историческими, так и более поздними, которые постоянно пересекались и порождали интенсивные и неожиданные эффекты. Более того, она сделала это с растущими сомнениями относительно своего места в мире, задаваясь вопросом, является ли она (или хоть когда-либо действительно была) исключительным белым и европейским анклавом в метисской и «коричневой» Латинской Америке или скорее ее фундаментальной частью.

Очевидно, что экономические невзгоды, мучительные вопросы, которыми аргентинцы задаются о своей собственной стране, и повседневные разногласия порождают трудности, которые в других частях мира не так остры. Но не менее верно и то, что эти неудобства также питают ту удивительную культурную и политическую жизненную силу, которая никогда не перестает проявляться на улицах и в публичных дебатах, и в том упрямстве, благодаря которому аргентинское общество, несмотря на все невзгоды, поддерживало ценности солидарности и эгалитаризма и жажду справедливости, в других местах едва заметные: как будто, нарушая порядок в жизни аргентинцев, они заставляли их помнить, что счастье – это не чисто индивидуальное дело. Как будто напоминая им, что хорошая жизнь – это не укрытие каждого человека в комфорте собственных дел, а скорее решимость, с которой люди поддерживают коллектив.