На первый взгляд либеральная агроэкспортирующая Аргентина, которую организовали элиты, казалась прочной, что давало повод для оптимистичных прогнозов. Однако вскоре стало ясно, что эта структура, слепленная наспех, не выдержит испытания временем.

Учитывая растущие проблемы рабочего движения, Радикальный гражданский союз (UCR), который вел тотальную атаку на режим, и население, которое все больше выходило из-под контроля, часть правящей элиты осознала, что пришло время внести некоторые изменения. Необходимо было приоткрыть политическую игру, чтобы те, кто в ней не участвовал, приняли ее правила, но все же не настолько, чтобы рисковать потерей власти. Реформистские круги видели в молодом Роке Саэнсе Пенье[124] кандидата на смену Карлосу Пеллегрини. Но его притязания заблокировал искусный маневр жесткого крыла рокистов, которое выдвинуло отца Пеньи, заставив сына сняться с гонки. Таким образом, Луис Саэнс Пенья стал новым президентом. Придя к власти, он сумел включить одного из лидеров UCR, Аристобуло дель Валье, в свое правительство в качестве министра. Однако революция 1893 года положила конец этому сближению и ускорила падение президента. Правительство вновь оказалось в руках вице-президента Хосе Эваристо Урибуру, занявшего этот пост в 1892 году.

В 1898 году Хулио Архентино Рока был избран президентом второй раз и согласился на скромную избирательную реформу, хотя ее было недостаточно, чтобы удовлетворить радикалов (так называли членов UCR). Смерть Леандро Алема и дель Валье оставила руководство Радикальной партией Иполито Иригойену, и под его началом она заняла непримиримую политику абсентеизма[125]. В 1905 году, вскоре после того как преемник Роки, Мануэль Кинтана[126], вступил в должность, UCR снова взялся за оружие, подняв крупномасштабное восстание, которое, хотя и было подавлено, ясно продемонстрировало, что политическая закрытость не способна устоять. В последующие годы UCR переживет значительный рост. Организованный как полноценная партия, с периодическими съездами, на которых лидеры выбирали партийные органы власти и кандидатов, он раскинул свою сеть комитетов по всей стране. Несмотря на то что по социальному положению его руководство все еще сильно напоминало правящую олигархию, союз начал привлекать низшие социальные слои: как креолов, так и людей иммигрантского происхождения.

Искать политическое решение ситуации предстояло вице-президенту Хосе Фигероа Алькорту[127], который занял пост президента из-за проблем со здоровьем Кинтаны. Преодолевая сопротивление более жестких секторов, которые откликнулись на команду Роки, Алькорта сумел расчистить путь, чтобы на выборах 1910 года реформисты наконец смогли избрать президентом Роке Саэнса Пенью. Два года спустя приняли закон, носящий имя нового президента, – первый, гарантирующий честные выборы.

Закон Саэнса Пеньи, безусловно, был рискованным маневром. Аргентина стала одной из немногих стран Латинской Америки, чьи законы не исключали бедных из голосования. Во всех остальных, за исключением Уругвая и Мексики, если вы не владели собственностью или не были грамотны, вы не имели права на гражданство. То же самое происходило и во многих других частях мира. Даже в Великобритании квалифицированное голосование действовало до 1918 года. Некоторые члены элиты, включая Року, сожалели об отсутствии такого положения, которое позволило бы проводить чистые, но эксклюзивные выборы, как рекомендовал в свое время Хуан Баутиста Альберди. Но в Аргентине, где презрение к всенародному голосованию довольствовалось неформальными механизмами исключения, такими как мошенничество, это было невозможно. Саэнс Пенья был убежден, что правящая элита может собрать большинство и без таких методов. Закон, который он предложил, установил, что в качестве основы для регистрации избирателей будет использоваться военная перепись – гарантия того, что ею будет невозможно манипулировать, – и уверял, что голосование будет тайным и обязательным. После оживленных дебатов было решено, что иностранцы не смогут голосовать, что означало исключение значительной части рабочего класса, а также жителей национальных территорий. Права женщин не рассматривались (в то время в мире было только две страны, где они могли голосовать). Элита не предполагала, что может проиграть в таких условиях.

Впервые новый закон применили на выборах 1912 года в Санта-Фе. После некоторых колебаний UCR решил участвовать и, к удивлению многих, победил. В других округах на выборах, состоявшихся вскоре после этого, партия получила менее приятный результат, но триумфа в Санта-Фе было достаточно, чтобы поднять тревогу. Звучали предложения о внесении поправок в Закон Саэнса Пеньи, но ни одно из них применить не удалось, и, когда наступили президентские выборы 1916 года, закон все еще действовал.

К тому времени успешный прецедент вызвал волну энтузиазма в отношении UCR, который стал массовой партией, единственной общенационального масштаба. Национальная автономистская партия (PAN), находившаяся у власти в то время, функционировала скорее как соглашение между провинциальными партиями и на этот раз решила поддержать кандидатуру Лисандро де ла Торре, основателя Лиги Юга (Santa Fe Liga del Sur)[128]. Для продвижения де ла Торре в качестве кандидата была сформирована партия с национальными амбициями – Демократическая прогрессивная партия (Partido Demócrata Progresista, PDP), в итоге признанная главной партией либерально-реформистских идей страны. Очень небольшое меньшинство традиционных политических деятелей решило не поддерживать эту стратегию. Возглавляемые ключевыми фигурами в провинции Буэнос-Айрес, которые с 1908 года называли себя Консервативной партией (Partido Conservador), они пошли на выборы, не объявляя о своей поддержке де ла Торре.

Несмотря на то что это были первые честные президентские выборы, население участвовало в них довольно скромно: только половина избирателей, имеющих право голоса, явилась на выборы (фактически в основных округах проголосовало менее 10 % населения). Подсчет голосов в коллегии выборщиков стал сюрпризом. С небольшим отрывом у UCR было больше избирателей, чем у де ла Торре и диссидентов Буэнос-Айреса, вместе взятых. Традиционная элита сохранила контроль над многими провинциями (в некоторых им удалось смошенничать, несмотря на новый закон), но не смогла помешать Иригойену стать новым президентом. Для них это был тяжелый и неожиданный удар. Наследники олигархии больше никогда не придут к власти демократическим путем. Народ отвернулся от тех, кто считал себя создателями Аргентины, тех, кто организовал государство и привел в движение процветающую экономику.

Последствием поражения 1916 года стал значительный политический сдвиг, который отдалил их от культурно более прогрессивного пути либерализма, направив вместо этого на консервативный курс. Они и раньше не доверяли демократии или массам, но то недоверие, по крайней мере, позволяло им рискнуть политически открыться и поддержать демократа вроде де ла Торре. С этого момента их недоверие к урне для голосования превратилось в злобную враждебность, которая подтолкнула их к более грубым формам авторитаризма.

Первое радикальное правительство

Иригойен стал президентом в 1916 году на фоне публичного ликования, которое редко можно было увидеть на улицах Буэнос-Айреса. В последующие годы он построил тесные отношения со своими сторонниками, основанные на весьма необычном типе лидерства. Во время его пребывания у власти портреты, медали и предметы с его изображением распространялись повсюду, чтобы укрепить популярность президента. Он почти никогда не выступал публично, предпочитая проводить личные встречи в правительственном доме с теми, кто об этом просил. Как комментировали шокированные более традиционные политики, комнаты были полны людей всех мастей – включая наименее «респектабельных», – которые ждали встречи с президентом, чтобы попросить его о помощи. Кроме того, районные комитеты обширной сети UCR предоставляли местным жителям материальные блага (например, мясо или «радикальный» хлеб по низким ценам), помогали с документами, облегчали доступ к государственным должностям и предлагали культурные мероприятия и развлечения. Это было первое массовое политическое движение.

Под руководством Иригойена UCR сделал выборы чистыми и полностью реализовал конституционные гарантии своей единственной программой. Союз пришел к власти, критикуя «олигархию» за мошеннический способ управления политической жизнью, но у него не было фундаментальных критических замечаний относительно ориентации экономики или крайне неравного социального порядка, который она породила. Не было существенных изменений и в агроэкспортной модели. Отношения Иригойена со скотоводческой буржуазией совсем не казались напряженными, напротив, несколько его министров принадлежали к Сельскохозяйственному обществу.

Однако на практике демократия выявила глубокие проблемы на провинциальном уровне. После 1916 года нескольких радикалов избрали губернаторами или мэрами. Некоторые из них предложили существенные изменения, которые контрастировали с умеренностью Иригойена. В Росарио Рикардо Кабальеро[129] с большим успехом представил себя защитником рабочего класса и «лишенных собственности креольских масс», выступая против «эгоизма» «неограниченного расширения права собственности». В своих речах он сочетал защиту рабочих со ссылками на аргентинскую историю, которые были полны ностальгии по гаучо.

Примерно в то же время представители ленсинизма[130] в Мендосе и кантонизма[131] в Сан-Хуане, оба вышедшие из UCR, выиграли губернаторские выборы в своих провинциях, где ввели самые передовые социальные права в Аргентине того времени (включая избирательное право для женщин, предоставленное в Сан-Хуане в 1927 году). В Жужуе еще один радикальный индивидуалист, Мигель Танко[132], оставил свой след, представляя себя «защитником пролетариата и врагом владельцев компаний», одновременно защищая крестьян и угнетенные коренные народы. Не будучи левыми – по крайней мере, в соответствии со стандартным определением этого термина, – все эти политики вторили классовым настроениям, которые существовали среди широких слоев народных масс, чтобы завоевать их любовь и голоса. Как следствие, местные высшие классы вели с ними войну. Федерико Кантони, например, пережил шесть покушений.

Но даже умеренность Иригойена не освободила его от враждебности свергнутой элиты – в действительности лишь частично свергнутой. Предусмотренная в конституции форма управления государством стремилась ограничить народный суверенитет, не позволяя ему дотягиваться до реальной власти. Первый демократический опыт ясно продемонстрировал последствия этого ви́дения. Иригойен стал президентом, но UCR имел меньшинство в Конгрессе. В конечном итоге он получил большинство в Палате депутатов, но Сенат всегда был настроен оппозиционно. Оттуда либерал-консерваторы могли систематически блокировать его инициативы. Со своей стороны, UCR считал себя воплощением нации и поэтому не признавал никакой легитимности за своими оппонентами.

По всем этим причинам отношения Иригойена с законодательной властью были нестабильными. Он не рисковал выходить за рамки закона, но демонстрировал презрение к Конгрессу. Чтобы расширить свою власть и искоренить мошенничество, которое все еще процветало в нескольких провинциях, он приказал провести многочисленные вмешательства на федеральном уровне, выпустив соответствующие указы. Большинство из них были направлены на смещение оппозиционных правительств (включая правительства некоторых «своенравных» радикалов, отошедших от клана). Он также использовал распределение государственных должностей и другие «клиентоориентированные» меры для привлечения избирателей и лидеров среднего звена.

Либерально-консервативная оппозиция, которая никогда не проявляла твердого республиканизма, осудила Иригойена за неуважение к институтам и нарушение юридических процедур. С возрастающей настойчивостью они клеймили его как авторитарного лидера, и многие сравнивали его с Хуаном Мануэлем де Росасом, связывая его с «варварством» ранних федералистов. Классовая предвзятость также сыграла свою роль в их неприязни к правительству UCR, особенно к детям иммигрантов, которые получали доступ к руководящим должностям в государстве, и к голосующим массам в целом, отвернувшимся от них. В эти годы возникла сильная антинародная реакция: консервативная газета критиковала радикализм, называя его движением за «освобождение негров», которое пришло, чтобы установить «негроидный менталитет» в стране.

Эти убеждения помогли активизировать оппозиционный фронт, который объединил не только консервативных политиков и тех, кто принадлежит к Демократической прогрессивной партии, но и группу «антиперсоналистских» радикальных лидеров, которые нашли общий язык, критикуя якобы авторитарный стиль Иригойена. Этот фронт также нашел общий язык с социалистами и некоторыми «нестабильными» радикалами из провинции Буэнос-Айрес, от которых отрекся лидер UCR.

Требования общества и рабочее движение

В эти годы успехи рабочего движения и волна демократизации породили новые социальные требования. В 1910-х годах в сельской местности вспыхнула серия конфликтов, возглавляемых мелкими фермерами. В 1912 году они организовали масштабное забастовочное движение с центром в Санта-Фе, которое стало известно как «Клич Алькорты» (Grito de Alcorta). Затем они основали Аргентинскую аграрную федерацию (Federación Agraria Argentina) – главную ассоциацию, которая будет представлять этот сектор в течение многих лет, и потребовали изменений в системе землевладения и землепользования, доступных кредитов и снижения арендной платы. Забастовка закончилась убийством нескольких ее лидеров и скромными достижениями. Аргентинская аграрная федерация возобновила забастовки между 1919 и 1921 годами. На этот раз она столкнулась с более восприимчивой атмосферой и сумела провести закон об аренде. В последующие годы от подобных действий пришлось отказаться, поскольку значительная часть фермеров постепенно стала землевладельцами.

Примерно в то же время возникло мощное студенческое движение. Хотя прецеденты уже были в Университете Буэнос-Айреса, искра зажглась в Университете Кордовы в июне 1918 года. Студенты требовали демократизации университетской жизни, улучшения качества образования, большей гибкости в условиях обучения и обновления преподавательского состава. При некоторой благосклонности со стороны правительства в ходе борьбы им удалось добиться нескольких вещей, которые помогли сформировать аргентинские университеты и существуют до сих пор. Это совместное управление, академическая свобода и добровольное посещение занятий. Университетская реформа, как ее называли, также выражала стремление к единству с рабочими и имела континентальный характер[133]. Она вдохновляла молодежь по всей Латинской Америке.

Женщины также стали более активно защищать свои права. Начиная с конца XIX века анархисты выпускали специальные издания, такие как «Голос женщины» (La voz de la mujer, 1896), где говорили об угнетении, которому женщины подвергались в домашней жизни, и поднимали такие взрывоопасные вопросы, как «свободная любовь» и контроль рождаемости. Поскольку анархистов не волновало ничто, связанное с государственной политикой, они не выражали никакого интереса к предложению предоставить право голоса для женщин, чего, с другой стороны, добивались социалисты и свободомыслящие. С начала столетия эти группы способствовали созданию нескольких женских организаций и профсоюзных мероприятий, а в 1918 году помогли создать Национальный феминистский союз (Unión Feminista Nacional), через который Алисия Моро[134] и другие вели энергичную борьбу за право голоса. Хульета Лантери[135] также была заметной фигурой на этом фронте и организовала Национальную феминистскую партию (Partido Feminista Nacional). В 1920-х и 1930-х годах процветали и другие инициативы подобного рода.

В рамках этой агитации в 1919 году представитель радикалов впервые внес в Конгресс предложение о предоставлении женщинам избирательного права, хотя оно и не было принято (в 1932 году его приняла Палата депутатов, но отклонил Сенат). С другой стороны, в 1926 году по инициативе социалистов Конгресс принял закон, положивший конец гражданской неполноценности женщин. Им больше не требовалось спрашивать у мужей разрешение на учебу, ведение бизнеса или возбуждение судебных исков, а мужчины теряли право управлять имуществом своих жен (родительские полномочия, с другой стороны, оставались исключительно мужскими).

Практика того времени отражала эти скромные достижения. Надзор за нравственностью молодых женщин по-прежнему оставался строгим, но к концу 1910-х годов в соответствии с тем, что происходило в остальном мире, отношение немного смягчилось. Мода призывала носить короткие юбки и стрижки, а «респектабельные» женщины могли устроиться на работу в качестве секретарш или продавщиц, не запятнав свою честь. С другой стороны, работницы фабрик по-прежнему подвергались распространенному мнению, что их деятельность противоречит порядочности и «мягкости», присущим леди.

Президентство Иригойена ознаменовало собой изменение борьбы государства с рабочим движением. Предыдущие правительства уже понимали, что одних репрессий недостаточно, и в 1907 году президент Алькорта создал Национальный департамент труда (Departamento Nacional del Trabajo), которому поручили собирать информацию, особенно обо всем, что касалось рабочих, и искать связи между ними. Цель – удовлетворить некоторые отраслевые требования, чтобы не допустить их объединения в единое революционное движение. Правительство Иригойена пошло дальше и начало выступать посредником в некоторых конфликтах с руководством. Иногда оно поддерживало решения, выгодные рабочим, что, в свою очередь, усилило сдвиг в сторону профсоюзов, более склонных к взаимодействию с государством, и ослабило анархистов. В эти годы приняли несколько законов о труде, хотя сопротивление руководства и слабые возможности государства по контролю за их соблюдением означали, что фактические последствия были весьма скромными.

Ничто из этого не положило конец репрессиям. Напротив, самые ужасные эпизоды произошли во время президентства Иригойена. В январе 1919 года полицейская резня в ответ на забастовку металлургов спровоцировала стихийное восстание в Буэнос-Айресе, которое эхом распространилось и на другие города. ФОРА объявила всеобщую забастовку, в нескольких районах прошли демонстрации. Рабочие атаковали полицейские участки и оружейные склады и возводили баррикады. На неделю государство потеряло контроль над ситуацией, несмотря на то что город наводнили более 32 000 солдат, которым помогали бригады молодых людей из богатых семей, вскоре получившие известность как Патриотическая лига. Под руководством Мануэля Карлеса[136], радикала, имевшего тесные связи с консерваторами, лига взяла на себя ответственность за поджоги помещений профсоюзов и нападения на рабочих. Это была первая крайне правая организация, действовавшая в стране. Ведущие газеты поддерживали репрессии, распространяя истории о российском «советском» заговоре, стоящем за беспорядками. Возможно, из-за этой паранойи еврейская община, связанная с русскими коммунистами, также стала жертвой нападений. Всеобщая забастовка закончилась через неделю, оставив после себя около семисот убитых.

Эта Трагическая неделя была не единичным случаем[137]. С 1917 года рабочие волнения росли, отчасти из-за того, что в предыдущие годы зарплаты снижались, но также из-за волны энтузиазма, которую вызвала русская революция по всему миру. В Аргентине пик пришелся на 1919 год, когда узы солидарности распространились и на другие сектора. Например, забастовку провели учителя в Мендосе, что было беспрецедентным для их профсоюза. Актеры театра, мелкие фермеры, операторы коммутаторов и работники торговли и банков во многих городах также выходили на митинги. Ученики старших классов бастовали и маршировали по улицам, размахивая красными флагами. В Росарио в 1918–1919 годах бастовала даже полиция.

Конфликт распространился и на сельские районы. Бросив вызов деспотической власти компании La Forestal, которая подвергала их жестокой эксплуатации, в 1919 году лесорубы и рабочие объявили свою первую забастовку. Компания ответила черными списками и преследованиями, которые привели к новым мерам и дальнейшему насилию со стороны руководства. В январе 1921 года крупная забастовка охватила всю территорию, занятую компанией. Полицейские силы, находящиеся на службе La Forestal, развязали кампанию террора: они сжигали ранчо рабочих и начали настоящую охоту на тех, кто бежал. Число погибших неизвестно, но их, несомненно, было много.

В Санта-Крусе также происходили масштабные сражения, которые заканчивались еще более ужасным истреблением. В этом районе доминировали огромные эстансии, где производили шерсть, многие из них находились в руках британцев и немцев. К 1920 году Федерация рабочих Рио-Гальегоса, возглавляемая анархистами, расширила свои ряды, включив многих работников ранчо, и в том же году началось забастовочное движение.

Землевладельцы, организованные в Сельскохозяйственное общество и Патриотическую лигу при поддержке британского посольства, потребовали от правительства направить войска для подавления рабочих. Иригойен ответил промежуточным решением: он послал армию, но с приказом стать посредниками, что привело к некоторым уступкам для рабочих. Руководство не выполнило свою часть сделки, и к началу ноября 1921 года весь южный Санта-Крус был парализован. Позже пресса в Буэнос-Айресе, симпатизирующая руководству страны, подняла призрак «чилийского вторжения» в Патагонию и распространила ложные истории о преступлениях, совершенных рабочими на эстансиях.

Давление на Иригойена продолжалось до тех пор, пока он не решил снова направить армию, которая на этот раз действовала безжалостно. Многих бастующих рабочих схватили и расстреляли без суда и следствия (не помогло и то, что национальная Конституция запрещала смертную казнь по политическим мотивам). Узнать, скольких постигла такая участь, невозможно. Десятилетия спустя исследователь смог задокументировать 283 случая, но, несомненно, их было гораздо больше (анархистская пресса оценила их не менее чем в полторы тысячи). Никто из тех, кто участвовал в расстрелах, так и не предстал перед судом – наоборот, правительство повысило в должности офицера, отвечавшего за экспедицию, а UCR заблокировал создание следственной комиссии в Конгрессе.

Преемники Иригойена и конец первого демократического опыта (1922–1930)

Завершив свой срок, Иригойен назначил Марсело Торкуато де Альвеара[138] своим преемником, и последнего избрали президентом на выборах 1922 года. Будучи членом одной из самых богатых скотоводческих семей в стране, он имел прочные отношения со своим наставником и был проверенным радикалом. Однако кабинет, который он назначил, когда вступил в должность, ясно дал понять, что президент будет следовать своему собственному пути. Альвеар сближался с «антиперсоналистами», критиковавшими Иригойена. К 1924 году фракции UCR открыто противостояли друг другу.

Правительство Альвеара, за исключением внешних изменений и более мирных отношений с оппозицией, не привнесло ничего нового. Экономическая модель осталась прежней. Не было существенных изменений и в сельском производстве, разве что увеличили посевы кукурузы и в периферийных регионах расширили посевы хлопка, арахиса, мате и сахарного тростника, а также стали выращивать фрукты в Рио-Негро.

В 1923 году Альвеару удалось провести закон, защищающий мелких и средних животноводов, которые пострадали от действий крупных зимовщиков. Тесно связанные с мясокомбинатами, последние сбили цены на откорм животных. Закон Альвеара был направлен на то, чтобы переломить ситуацию, но мясокомбинаты, в основном американские, прекратили все закупки и вынудили правительство приостановить применение закона. Это было наглядной демонстрацией слабости государства по отношению к рыночным силам.

Однако было одно важное новшество – начало разработки нефти. Первые нефтяные месторождения обнаружили в Комодоро-Ривадавии в 1907 году, и вскоре после этого крупные американские компании прибыли, чтобы их разрабатывать. К концу своего президентства Иригойен создал государственную компанию «Государственные нефтяные месторождения» (Yacimientos Petrolíferos Fiscales, или YPF), которая во время президентства Альвеара дала мощный толчок этой деятельности. Более того, в 1923 году Альвеар повысил тарифы на импорт, что в некоторой степени способствовало росту отрасли.

Отношения с рабочим движением продолжали колебаться между посредничеством и репрессиями. Наибольшему государственному насилию подверглись коренные народы Чако. В 1924 году правительство пыталось содействовать выращиванию там хлопка, вовлекая тоба и другие группы. Чтобы заставить их устроиться в качестве рабочих, им запретили выезжать на сахарные заводы на северо-западе, как они делали десятилетиями в поисках более высокой зарплаты. Чтобы выразить протест, в мае того же года коренные народы из разных частей Чако собрались в резервации Напальпи и, подражая борьбе рабочего движения, решили объявить «всеобщую забастовку»: рабочие отказались работать, а кампесино прекратили сажать товарные культуры. 19 июля, когда они проводили ритуал, 130 полицейских издалека открыли по ним огонь без всякого предупреждения. К тому времени, когда бойня закончилась, около двухсот индейцев были убиты. И на этот раз инцидент замяли, и виновные наслаждались своей безнаказанностью.

Тем временем в Буэнос-Айресе продолжалось противостояние радикальных фракций. Антиперсоналисты надеялись каким-то образом заблокировать кандидатуру Иригойена на новый срок, но приближались выборы 1928 года, а возможности не представлялось, поэтому они решили выдвинуть своих кандидатов. В ходе предвыборной кампании Иригойен обвинил их в «сговоре» с консервативной олигархией и предложил национализировать нефть, что получило широкую поддержку. Подсчет голосов принес убедительную победу: он набрал около 60 %. Не контролируя государственный аппарат, он победил почти во всех округах и охватил провинцию Буэнос-Айрес. Выборы также прошли с рекордной явкой: в них приняли участие 80 % зарегистрированных избирателей, что намного выше показателя 1916 года. Аргентинский народ привыкал к избирательным урнам. Однако элиты были не в восторге: в течение некоторого времени определенные слои общества обхаживали военных, и поражение в 1928 году лишь подтвердило их убежденность в том, что у них нет иного выбора, кроме как искать альтернативные методы возвращения к власти.

Второй срок Иригойена напоминал первый, хотя напряженность усилилась. Его проект национализации нефти заблокировали сенаторы. Лидер радикалов отреагировал, как и прежде: расширил свою поддержку через федеральное вмешательство и распределение рабочих мест. Одно из таких вмешательств произошло в Мендосе и привело к убийству Карлоса Вашингтона Ленсинаса, в котором оппозиция обвинила правительство.

Эти политические проблемы усугубились в 1929 году экономическими трудностями. В октябре резкое падение фондового рынка Нью-Йорка спровоцировало Великую депрессию – худший мировой кризис, поразивший капитализм. Ее последствия быстро ощутили в Аргентине, где наблюдались спад экспорта, инфляция, увольнения и сокращение зарплаты. Это, в свою очередь, оказало влияние на выборы в законодательные органы 1930 года, на которых правительство показало себя довольно неудачно. Раздавались призывы к немедленной отставке Иригойена.

Наконец, 6 сентября плохо организованный военный переворот с несколькими мобилизованными войсками сумел захватить власть. Это не было решением всей армии: многие командиры на самом деле симпатизировали Иригойену. Однако в реальности мало кто выступал в защиту демократии. Свергнутого лидера заключили в тюрьму на острове Мартин-Гарсия, толпа разграбила и подожгла его дом. Государственный переворот поддержали ассоциации работодателей, почти вся пресса и почти все оппозиционные партии. Верховный суд, судьи которого в основном относились к олигархической эпохе, предоставил новому правительству юридическое прикрытие с новой доктриной, которая должна была создать прецедент: он считал его «фактическим правительством», которое следовало признать.

Это ознаменовало конец первого демократического опыта страны, который длился всего 14 лет. Переворот 1930 года открыл новый период, характеризующийся либерально-консервативной реставрацией, но также и правом вето военных. С этого момента на протяжении десятилетий крах конституционного порядка стал судьбой Аргентины. До следующего демократического периода такой же продолжительности пройдет почти семь десятилетий.

Государственный переворот и мошенничество: возвращение либерально-консервативной партии к власти

Государственный переворот прошел от имени институтов, запятнанных Иригойеном, но среди участников не было согласия относительно того, что делать дальше. Более правые предложили провести реформу корней и ветвей власти, заменив демократию системой корпоративного представительства, подобной той, которую фашизм пытался установить в Италии. Другие группы предпочли продолжить либеральный порядок, предписанный конституцией, и быстро восстановить гражданское правительство, при необходимости возвращаясь к прежним мошенническим практикам.

Первоначально победила первая группа, представленная новым фактическим президентом, генералом Хосе Феликсом Урибуру[139], потомком аристократической семьи из Сальты. Его недолгое пребывание на посту сопровождалось репрессиями. Несколько лидеров радикалов преследовали по плохо обоснованным обвинениям в коррупции, а рабочее движение подверглось депортации и насилию всех видов, включая казнь анархистов Северино Ди Джованни и Паулино Скарфо. В этот период среди полиции широко распространилось применение метода пыток, изобретенного в Аргентине, – picana electrica (электрошокер).

Оппозиция в рядах тех, кто поддержал переворот, заблокировала корпоративный путь, за который выступал Урибуру, вынудив его объявить выборы в провинции Буэнос-Айрес. Выборы состоялись в 1931 году, и победу одержал UCR. Правительство аннулировало эти результаты. Эта неудавшаяся попытка положила конец карьере фактического президента и пошла на пользу его сопернику, генералу Агустину Педро Хусто[140]. У Хусто были более надежные политические контакты. Он был министром при Альвеаре и пользовался поддержкой либеральных консерваторов, которые в 1931 году перегруппировались в Национально-демократическую партию (Partido Demócrata Nacional, PDN), а также церкви, многих антиперсоналистов и Независимую социалистическую партию (Partido Socialista Independiente, PSI) – группу, которая откололась от Социалистической партии. Самое главное – Хусто имел прочную поддержку армии. При помощи этой коалиции он назначил всеобщие выборы и в 1932 году стал президентом страны.

Конечно, выборы были сфальсифицированы. Пока Иригойен сидел в тюрьме (а в 1933 году умер), Альвеар стал бесспорным лидером UCR. Однако, когда запретили его выдвигать, партия вернулась к политике абсентеизма, а также возобновила вооруженные восстания, четыре из них подавили между 1931 и 1933 годами. В результате Хусто пришлось конкурировать только с коалицией, сформированной Социалистической партией и Демократической прогрессивной партией. Кроме того, в нескольких округах выборы были фальсифицированы. В провинции Буэнос-Айрес случай был вопиющим и привел к тому, что на пост губернатора избрали Мануэля Фреско, националиста с идеями, граничащими с фашизмом. (Он открыто заявлял, это было «патриотическое мошенничество»). Тем не менее триумф Хусто был неполным. Его вице-президентом стал Хулио Архентино Рока-младший, символ происходящей реставрации.

Однако было бы неверно рассматривать администрацию Хусто как простое повторение олигархических правительств или описывать ее как «консервативную» в строгом смысле этого слова. Политический альянс, известный как Конкордансия[141], поддерживавший правительство Хусто, на ключевых позициях включал в себя деятелей PSI, таких как Антонио де Томазо, сына простых рабочих, и Федерико Пинедо, который имел олигархическое происхождение, но поддерживал социализм. Их вклад был решающим в реализации серии новаторских экономических реформ, которые мы рассмотрим в следующем разделе.

Что действительно напоминало олигархическую эпоху, так это официальная благосклонность, которую оказывали британским интересам, и коррупция, которая в 1930-х годах достигла колоссальных размеров. Самым громким случаем было Соглашение Рока – Ренсимена, подписанное с Великобританией в 1933 году. Соглашение должно было нейтрализовать угрозу со стороны Великобритании прекратить закупки аргентинского мяса. В результате правительство приняло невероятно обременительные условия, которые обязывали страну предоставлять британцам преференциальный режим на таможне, экспортировать в первую очередь с иностранных мясокомбинатов, отправлять мясо на британских судах и использовать все полученные фунты для закупки британских товаров или погашения долга этой стране. Кроме того, британским сервисным компаниям предоставляли особый режим – все это в обмен на сохранение закупок мяса на прежнем уровне.

Договор вызвал бурные дебаты в Конгрессе, за которыми последовало расследование, его возглавил сенатор Лисандро де ла Торре. Собранные доказательства показали, что мясокомбинаты, выигрывавшие от договора, не платили налоги, скрывали информацию и, в частности, предоставляли льготные цены некоторым скотоводам, включая министра сельского хозяйства Луиса Духау. Сговор между правящей элитой, скотоводами и британским империализмом стал очевиднее, чем когда-либо. Пока шли дебаты в Сенате, бандит, связанный с правительством, выстрелил в де ла Торре с намерением убить. Пуля попала не в него, а в его коллегу и протеже по Сенату Энцо Бордабехере. Шокированный этим, в 1939 году де ла Торре покончил с собой.

Это был самый громкий скандал, но не единственный. В 1935 году Конгресс также принял закон, предоставляющий британцам монополию на весь городской транспорт в Буэнос-Айресе на 56 лет. С помощью взяток британский капитал получил аналогичные преимущества для поставок электроэнергии. Из-за коррупции, подчинения иностранным интересам и возвращения мошенничества 1930-е будут вспоминать как «Бесславное десятилетие».

На выборах 1938 года, которые снова сопровождались очевидными фальсификациями, на пост президента избрали антиперсоналиста-радикала Роберто Марселино Ортиса. Он пришел к власти как союзник Хусто, но вскоре после вступления в должность продемонстрировал бо́льшую автономию, чем ожидалось, и начал переговоры с Альвеаром, чтобы достичь соглашения о восстановлении демократии. Однако в 1940 году из-за проблем со здоровьем ему пришлось оставить правительство в руках своего вице-президента, консерватора Рамона Кастильо[142], который предпочел сохранить статус-кво. Фактически начиная с декабря следующего года он правил в условиях чрезвычайного положения.

Глобальный кризис и изменения в экономике

Реагируя больше на транснациональные, чем на местные силы, правительство Конкордансии внесло значительные изменения в экономику и расширило возможности государства по ее регулированию. Между началом Первой мировой войны в 1914 году и окончанием Второй в 1945 году глобальный капиталистический порядок претерпел кризис сейсмических масштабов. Войны и крах фондового рынка 1929 года принесли с собой беспрецедентное разрушение капитала и нарушили торговые связи и международное разделение труда. Валюты перестали конвертироваться в золото, и наиболее промышленно развитые страны отошли от свободной торговли, чтобы защитить свою экономику. Великобритания, которая стала доминировать во многих частях мира, пришла в упадок, и Соединенные Штаты заменили ее в качестве новой сверхдержавы. Капитализму и либеральному порядку был брошен вызов. В течение нескольких десятилетий после русской революции 1917 года почти треть населения мира перешла к жизни в коммунистических режимах. В нескольких странах к власти пришли крайне правые нелиберальные движения – среди них нацисты в Германии и фашисты в Италии, – соблазнившие значительную часть населения других стран. Политика, экономика, идеи – все претерпело глубокую трансформацию.

Потрясение расшатало положение Аргентины. С моделью агроэкспорта страна, казалось, нашла свое место в мире. Она зависела от Британии, но эти отношения обеспечивали определенную степень взаимодополняемости: британцы потребляли товары, которые производила страна, и поставляли промышленные товары и капитал, в которых нуждались аргентинцы.

Подъем Соединенных Штатов нарушил этот баланс. С начала века американцы проводили агрессивную политику, чтобы вытеснить Великобританию. В Аргентине они инвестировали в мясокомбинаты и коммунальные предприятия – две области, ранее находившиеся под контролем британцев. Они также основывали собственные производственные предприятия. Кроме того, автомобили постепенно заменили железные дороги в перевозке людей и товаров. Увеличился импорт автомобилей, а также радиоприемников, фонографов, сельскохозяйственной техники и оборудования для местной промышленности – все из США.

Проблема заключалась в том, что, в отличие от Великобритании, Соединенные Штаты не нуждались в аргентинском зерне и имели достаточно собственного мяса. Возможности построить такие же взаимодополняемые отношения просто не было. Обычные двусторонние отношения превратились в сложный треугольник, в котором Аргентина продавала одним, но покупала все больше у других. Торговый профицит с европейскими партнерами использовался для финансирования дефицитного баланса с Соединенными Штатами, что, естественно, не нравилось первым. А когда валюты перестали быть конвертируемыми, экспорт не обеспечивал доллары, необходимые для импорта.

Новые трехсторонние отношения требовали более сложной экономической политики, чем те, которые Аргентина проводила со времен олигархии. Обеспечивать наличие иностранной валюты было все сложнее. Более того, к новому столетию пригодные для сельского хозяйства районы в Пампасах были полностью заняты: один из ресурсов, на которых основывалось предыдущее процветание, – изобилие земли – истощился. Другой фактор – доступность рабочей силы иммигрантов – претерпевал внезапные взлеты и падения из-за войн. А предложение третьего фактора – капитала – находилось под угрозой не только из-за международной финансовой нестабильности, но и из-за того, что прибыль, которую иностранные компании отправляли за границу, превышала их инвестиции (в дополнение к обслуживанию большого внешнего долга).

Первая мировая война нанесла стране первый экономический удар, недостаточно серьезный, чтобы вызвать глубокие изменения. Однако тяжелый кризис, последовавший за началом Великой депрессии, ясно показал, что агроэкспортная модель исчерпала себя. Падение цен на сельскохозяйственную продукцию, широко распространенный протекционизм в более развитых странах и прекращение притока капитала потребовали фундаментальной трансформации.

Начиная с 1931 года и более отчетливо два года спустя, когда Федерико Пинедо стал министром финансов, ряд глубоких реформ решительно изменили профиль аргентинской экономики. Тарифная политика стала заметно протекционистской, и это в сочетании с нехваткой иностранной валюты для оплаты импорта послужило мощным стимулом для промышленного развития. Следуя кейнсианским идеям, которые применяли ведущие страны, государство взяло на себя активную роль в экономическом регулировании и инвестициях. Для начала оно впервые ввело валютный контроль, посредством которого централизовало и стало управлять продажей иностранной валюты. Это было сделано, чтобы конкретные цели использования получили приоритет, но также страна получила значительный доход, который наряду с подоходным налогом, утвержденным в 1931 году, пополнил государственную казну. Среди прочего эти средства позволили финансировать интенсивную программу строительства дорог, которую предпринял Национальный департамент дорог и автомагистралей (Dirección Nacional de Vialidad), созданный в 1932 году.

Государство также вооружилось новыми инструментами для вмешательства в экономику. После отмены конвертируемости песо в 1935 году появился Центральный банк. По сути, это была структура, подчиненная частным банкирам – в основном иностранцам – под надзором государственных чиновников, которые теперь будут контролировать денежно-кредитную политику страны. Также были созданы национальные советы по регулированию торговли различными продуктами, чтобы защитить производителей от колебаний цен и поддерживать их доходы на максимально высоком уровне.

Первым был Национальный совет по зерну (Junta Nacional de Granos), за которым следовали мясо, хлопок, вино, мате, молоко и так далее. Например, совет по зерну закупал большие объемы продукции по хорошей цене, а затем продавал их частным экспортерам, чтобы фермеры не были вынуждены продавать товар во время пика поставок. Совет по винной продукции закупал излишки винограда, чтобы уничтожить их и поддерживать высокие цены. Короче говоря, речь шла об обеспечении хорошей прибыли для производителей – этатизм[143], который приветствовали бизнесмены. Однако пробританская ориентация экономической политики и дипломатии не изменилась. Перед лицом мирового протекционизма речь шла о том, чтобы «покупать у тех, кто покупает у нас», как того требовали некоторые голоса в правительстве и среди скотоводческой буржуазии.

Отчасти благодаря этому комплексу мер в 1930-х годах экономика росла очень высокими темпами. Это особенно касалось промышленности, которая привлекла новых игроков, но также и тех, кто сколотил свое состояние в сельском хозяйстве и животноводстве и диверсифицировал инвестиции, и, конечно, иностранных компаний, особенно из Соединенных Штатов, которые стремились избежать высоких таможенных пошлин, производя продукцию внутри страны. Стоимость промышленного производства в эти годы превысила стоимость сельскохозяйственного и животноводческого производства, а доля людей, занятых в этом секторе, выросла за счет тех, кто был занят в сельском хозяйстве. К концу десятилетия Аргентина уже экспортировала в соседние страны промышленную продукцию.

Начало Второй мировой войны снова оказало давление на местную экономику. В качестве выхода из затруднительного положения в 1940 году Пинедо предложил смелую новую программу реактивации: государство будет вкладывать значительные средства в инфраструктуру и жилье и укреплять производственные мощности страны. Но план не прошел проверку в Палате депутатов, где UCR блокировал любую инициативу, представленную правительством, в знак протеста против фальсификаций.

Рост производства в эти годы помог стимулировать экономику, в то же время увеличивая ее дисбаланс. Зарождающийся промышленный сектор появился в результате импортозамещения: производить стремились то, что требовал конечный потребитель, и то, что теперь было дорого импортировать. Поэтому развивалась легкая промышленность, все еще зависящая от другого импорта – машин, металлов и базовых ресурсов, – которые не производились на местном уровне. Рожденная из таможенного протекционизма, она не могла быть эффективной или снижать издержки, а доходы больше зависели от благоприятной политики обменного курса и постоянства защиты. В результате в среднесрочной перспективе возникли трудности с экспортом. Основным направлением был внутренний рынок, в результате чего для импорта необходимых ресурсов она использовала иностранную валюту, не производя ее.

Более того, промышленное развитие сосредоточилось в Буэнос-Айресе и его окрестностях и в меньшей степени в Литорали, что усугубило региональные дисбалансы. К 1938 году 73,9 % промышленного производства страны приходилось на район Буэнос-Айреса, который, следовательно, был домом для основной массы рабочих. Напротив, начиная с 1914 года количество промышленных предприятий, расположенных в северо-западных провинциях, и число занятых в них людей резко сократилось. Эта тенденция усилила процесс урбанизации и рост Буэнос-Айреса, который в начале 1940-х годов достиг населения три миллиона жителей, и этот показатель с тех пор остается неизменным. Кроме того, произошел взрывной рост Большого Буэнос-Айреса – столичного района, окружающего город. Оба привлекли весьма значительный приток внутренних мигрантов-креолов, покинувших сельскую местность, чтобы смешаться с рабочими иммигрантского происхождения в рабочих кварталах и вильяс мисерия[144] (трущобах), разрастающихся в течение десятилетия.

Обсуждение идей

Первые десятилетия нового века были одним из самых богатых периодов в плане культуры и обсуждения идей. Относительная стабильность олигархического периода уступила место множественным идеологическим и эстетическим позициям. Либерализм утратил свою былую центральную позицию и подвергся глубокому переосмыслению.

В эти годы продолжала распространяться грамотность, а вместе с ней и письменная культура. Книги, библиотеки, журналы и лекции стали обычным явлением в жизни более широкого круга людей. Литературная сцена стала гораздо более демократичной: «серьезные» писатели больше не выходили только из богатых классов, что привело к появлению других точек зрения и тем. Хорхе Луис Борхес, Леопольдо Маречаль, Виктория Окампо и Роберто Арльт и другие писатели стали известны в 1930-х годах. Среди интеллектуалов наблюдалась реакция против позитивизма и возобновился интерес к обсуждению в несколько более пессимистических тонах национальной идентичности и проблем, с которыми сталкивается страна, созданная олигархией. Рауль Скалабрини Ортис, Эдуардо Мальеа и Эсекиель Мартинес Эстрада написали ключевые эссе на эту тему. Наряду с тем, что происходило с эстетическими авангардными движениями во всем мире, 1920-е и 1930-е годы также стали свидетелями бурных новшеств в изобразительном искусстве и музыке.

Левая культура переживала один из самых серьезных подъемов. В течение первых десятилетий века профсоюзы, социалистические и анархистские группы лихорадочно публиковали газеты и памфлеты и неутомимо организовывали культурные и пропагандистские мероприятия. Позже к ним присоединилась Коммунистическая партия, основанная в 1918 году группой активистов, недовольных умеренным тоном Социалистической партии и жаждущих исследовать революционный путь, который только что выбрали русские. Их тирады против капитализма и буржуазии, воинствующий атеизм, приверженность бо́льшему гендерному равенству, вера в разум и науку, а также ценности солидарности, интернационализма и эгалитаризма оказали глубокое влияние на значительную часть населения. Возникнув среди рабочих, левая культура также завоевала популярность среди среднего класса и позже обрела легитимность в интеллектуальной сфере.

Широкий консенсус, достигнутый в середине 1930-х как во всем мире, так и в Аргентине, о необходимости формирования общего демократического фронта против фашизма, даже дал коммунистам новый импульс в интеллектуальных дискуссиях. Гражданская война в Испании из-за эмоционального воздействия, которое она имела с 1936 года и после, и следующего прибытия тысяч эмигрантов-республиканцев, также значительно способствовала открытию пространства для прогрессивных и левых идей. То же самое было верно и для крупного антифашистского движения, организованного вскоре после этого, которое в 1940 году объединилось в коалицию Аргентинское действие (Acción Argentina)[145]. В этом контексте несколько прогрессивных и левых интеллектуалов, издательств и журналов приобрели уважение и известность.

Антиимпериалистическая позиция становилась все более значимой. Агрессивный экспансионизм Соединенных Штатов в Латинской Америке, очевидный с 1898 года, уже вызвал отторжение. Во время Первой мировой войны Иригойен поддерживал позицию нейтралитета Аргентины, и его дипломатия несколько раз бросала вызов американскому экспансионизму. Анархисты и социалисты также отвергали его, и антиимпериализм был частью основных идей, которых придерживались студенты во время университетской реформы.

В 1920-х годах интеллектуалы, такие как Мануэль Угарте[146] и Хосе Инхеньерос, участвовали в инициативах в пользу латиноамериканского единства против империализма янки – это беспокойство оставалось актуальным и в последующие годы. Разграбление аргентинской экономики иностранными компаниями также вызывало критику. Это было главным направлением деятельности радикальных интеллектуалов из Радикальной силы Молодой Аргентины (Fuerza de Orientación Radical de la Joven Argentina, FORJA). FORJA появились в 1935 году как диссидентская группа, выступавшая против руководства UCR, где среди прочих были Артуро Хаурече[147] и Габриэль дель Мазо[148].

На противоположном конце спектра, начиная с конца 1920-х, стали преобладать различные правые, антидемократические и антилиберальные позиции. Общим знаменателем для них был национализм. Как мы уже говорили в третьей главе, либеральные элиты, организовавшие государство, также поощряли патриотизм в публичных ритуалах и школах. Обеспокоенные волнениями рабочих и революционными идеями, в новом столетии они усилили свое послание, которое стало довольно агрессивным, даже ксенофобским. В то время некоторые интеллектуалы, связанные с правящей элитой, такие как Рикардо Рохас[149] из Сантьяго-дель-Эстеро, начали настаивать на необходимости консолидации национализма. Они считали, что детям нужно не только прививать любовь к флагу и национальным героям, но и не забывать о старых креольских обычаях, сельском фольклоре и образе гаучо. Таким образом, к тому, что значит «быть аргентинцем», добавилось новое культурное содержание, отличное от того, что государство пропагандировало ранее.

В принципе в этих предложениях не было ничего антилиберального или антидемократического. Однако примерно в то же время некоторые интеллектуалы начали объединять этот национализм, укорененный в креолах, с явно антилиберальным содержанием. В 1913 году Леопольдо Лугонес[150] из Кордовы предложил, чтобы гаучо и «Мартин Фьерро» стали краеугольным камнем националистического дискурса, который он позже связал с военным и авторитарным порядком (и в конце концов с фашизмом).

Патриотическая лига занимала похожую позицию с 1919 года, а к концу 1920-х годов уже существовало целое интеллектуальное движение, которое, подхватив идеи европейских авторитарных мыслителей, бросило вызов либеральному индивидуализму и демократии во имя сильной нации, которая, в свою очередь, требовала твердых традиций и несокрушимого политического порядка. Газета La Nueva República[151], основанная в 1927 году братьями Родольфо и Хулио Иразуста, была его путеводной звездой. К тому времени они уже приобрели влияние в армии, особенно среди тех, кто считал Урибуру своим наставником.

В течение следующего десятилетия крайне правый национализм разработал другие интеллектуальные инициативы и воплотился в жизнь через множество антирабочих военизированных организаций, таких как Гражданский легион (Legión Cívica), Националистический молодежный альянс (Alianza de la Juventud Nacionalista), позже известный как Националистический освободительный альянс (Alianza Libertadora Nacionalista), Майский легион (Legión de Mayo) и другие. Некоторые из них были однозначно элитарными и отвергали всеобщее избирательное право, но другие стремились закрепиться среди низших классов и призывали рассматривать их требования с антисоциалистической точки зрения. Они стремились идентифицировать себя с креолами как со способом отвергнуть космополитические тенденции левых, некоторые также защищали свое испанское наследие и католицизм. Все они разделяли вкус к милитаризму и традиционному семейному порядку с мужчиной во главе. Некоторые были антисемитами и тяготели к фашизму и нацизму. Не принимая либерализм, они также были склонны критиковать свободный рынок. Они распространяли свои идеи через различные газеты и журналы и приобрели значительную популярность.

Церковь, которая имела собственную традицию подвергать либерализм сомнению и ценила свое испанское наследие, присоединилась к ним. В 1928 году с журналом Criterio[152] она предоставила правому национализму площадку для высказываний. Монсеньор Густаво Франчески[153] выделялся своими фашистскими и антисемитскими проповедями и хвалой сильному правительству. В 1934 году Церковь продемонстрировала свою силу, проведя Международный евхаристический конгресс, во время которого доказала способность сплотить людей на улицах Буэнос-Айреса. Основанная в 1928 году, с собственной прессой и мощными мирскими организациями[154], такими как Католическое действие (Acción Católica), она стала незаменимым политическим деятелем и мостом между правым национализмом и вооруженными силами.

Начиная с 1934 года некоторые приверженцы этой правой тенденции разработали своеобразный «ревизионистский» нарратив прошлого, который поддерживал их аргументы. Они стремились защитить федералистских каудильо и жителей внутренних районов страны, считавшихся хранителями истинной нации – креольской и испаноязычной. Они были особенно сосредоточены на восхвалении Хуана Мануэля де Росаса. Его изображали как лидера автономного развития и общественного порядка. Поражение де Росаса в 1852 году открыло эпоху национального упадка, в которой доминировали любящие иностранцев элиты портеньо, служившие британским интересам. В этот период правые разработали своеобразный антиимпериализм: он больше отвергал все иностранное как вектор либерализма, чем задумывался о неблагоприятных экономических последствиях.

С этой точки зрения не кажется случайным, что лидер либералов Буэнос-Айреса Бартоломе Митре также казался историком, который установил каноническую интерпретацию прошлого. Его история, по их мнению, была идеологическим искажением. Среди ревизионистов наиболее заметными оказались Мануэль Гальвес из Санта-Фе, Карлос Ибаргурен из Сальты и Эрнесто Паласио из Буэнос-Айреса. Однако следует отметить, что импульс к пересмотру прошлого начался не с этой группы и закончился не ею. Как мы уже говорили в третьей главе, народный креолизм уже защищал монтонерас, и существовали более поздние формы ревизионизма, которые не отождествлялись с правыми идеями и даже переплетались с левыми[155]. В своих различных формах в долгосрочной перспективе они оказали значительное влияние на то, как аргентинцы представляли свое прошлое.

Учитывая привлекательность гаучо для широкого круга людей, именно он в эти годы стал символом аргентинской идентичности. Для некоторых левых гаучо был мятежным и антиолигархическим героем. Для правых он был компонентом национализма, укорененного в креольских/испанских традициях, а для населения в целом всегда имел эмоциональную притягательность. В 1939 году провинциальный законодательный орган Буэнос-Айреса наконец придал гаучо официальный культовый статус, учредив День традиций, который в 1943 году стал национальным праздником. Губернатор Мануэль Фреско и министр образования Густаво Мартинес Сувирия, оба из крайне правых, сыграли решающую роль в этом признании. Ничто из этого не помешало многим другим аргентинцам продолжать считать все, что было креольским, морено (темнокожим), федералистским или из внутренних районов – включая гаучо, – источником отсталости и варварства. Аргентина достигла 1940-х годов, так и не придя к согласию относительно того, как определить национальное «мы». Фактически теперь существовали конкурирующие, открыто антагонистические нарративы.

Рождение массовой культуры

В начале XX века массовые развлечения, наблюдавшиеся в предыдущие годы, продолжали повсеместно распространяться. Цирки креолов гастролировали по всей стране. В городах возникли театры с представлениями всех видов, особенно часто ставились сайнеты[156] и ревю[157], с танцами и пением. В дополнение к дешевым брошюрам на тему гаучо появились любовные романы, которые публиковали в еженедельниках. Но что еще важнее – первые четыре десятилетия века также стали свидетелями зарождения коммерциализированной массовой культуры. Первые кинопоказы прошли в Буэнос-Айресе в 1896 году. Немые фильмы вскоре стали производить на местном уровне, и к 1910-м они превратились в популярное развлечение. В 1930-х, с появлением звукового кино, возникла важная национальная индустрия, конкурирующая с фильмами из США, которые захватили бо́льшую часть аудитории. В 1929 году в стране было 972 кинотеатра, 152 из которых находились в Буэнос-Айресе, многие – в рабочих кварталах, где плата за вход была низкой. В последующие годы число театров и зрителей продолжало увеличиваться.

К этому времени радио уже появилось, и к концу 1920-х годов это был быстрорастущий бизнес. Двадцать лет спустя в столице вещало уже 19 радиостанций и еще 20 в остальной части страны с программами всех видов: от музыки, креольских традиций, юмора и радиопьес до новостей, политических речей и спортивных шоу. У каждой второй семьи было радио, что наглядно иллюстрирует проникновение этого устройства на рынок. В 1910-х стали доступны записи местных исполнителей (в 1919 году в стране появилась возможность записывать их), лейблы с собственными каталогами. В 1930-х это позволило не только танго и джазу, но и сельской народной музыке стать мейнстримным жанром.

В 1920-х годах также произошло укрепление нового типа журналистики, ориентированной на массы. Газета Crítica, основанная в 1913 году, задала тон новой стратегией для привлечения читателей. В центре внимания были сенсационные новости, криминальные истории и спортивные репортажи. Это была самая читаемая газета в Аргентине и одна из самых читаемых в мире (в 1939 году она напечатала рекордный тираж – более 810 000 экземпляров за один день).

Массовая культура в Аргентине была на шаг впереди. Всего через год после первого кинопоказа в Париже в стране уже демонстрировались и снимались фильмы. В 1905 году в Росарио появился первый кинотеатр, посвященный исключительно латиноамериканским фильмам (до этого их показывали в кафе в качестве кратких развлекательных программ). Аргентинские фильмы экспортировались в несколько стран региона и даже в Испанию. А в 1917 году в Буэнос-Айресе сняли первый в мире анимационный фильм. Аргентина также была пионером в области радиовещания, в 1920 году начав трансляцию одной из первых в мире познавательных программ.

В эти годы спорт также стал формой коммерческого и массового развлечения, особенно футбол, который был уже не привилегией британских иммигрантов и элиты, а страстью масс. В начале XX века он стал популярен среди мужчин из среднего и низшего слоев общества, которые основали сотни небольших любительских клубов. Прошло немного времени, и зрелище стали рекламировать. С 1920-х годов матчи привлекали все больше и больше зрителей, готовых платить за билеты на стадионах, которые теперь могли принимать толпы. Средства массовой информации транслировали имена и фотографии самых почитаемых игроков, и вскоре их фотокарточки можно было купить в газетных киосках. К тому времени самым опытным игрокам стали платить, чтобы они не ушли в другие клубы, что дало преимущество тем командам, которые могли собрать больше всего денег, и подтолкнуло остальных последовать их примеру или исчезнуть. Процесс профессионализации футбола завершился в начале следующего десятилетия. Игра на небольших полях и загонах оставалась доступной всем, но создание клубов и участие в крупных турнирах для подавляющего большинства стало невозможно.

Появление массовой культуры означало кардинальное изменение стиля развлечений. Обилие более изысканных предложений отодвинуло в тень некоторые проявления ранней популярной культуры, такие как карнавал, который медленно приходил в упадок. Это также повлияло на способ производства и распространения культурных товаров. Владение бизнесом, реклама и технологии заняли центральное место. По общему признанию, в эти ранние годы многие предприятия были все еще небольшими и импровизированными, но тенденция заключалась в том, чтобы они постепенно трансформировались в капиталистические компании. Художники были вынуждены приспосабливаться к требованиям рынка, который давал им новые возможности, одновременно навязывая свои условия.

Яркий пример этого можно увидеть в эволюции танго: маркетинг и распространение танца среди «респектабельных» классов привели к глубоким изменениям. С начала 1920-х годов оно приняло форму танго-песни: тексты потеряли плутовство. Они, хоть и говорили возвышенно о преступном мире, также описывали «шампанское» и кабаре, поездки в Париж и другие эпизоды, которые имели мало общего с буднями простых людей. Из-за необходимости конкурировать с джазом – к тому времени очень популярным в Аргентине – танго стало гармонически более сложным. На фоне этого развития в 1930-х годах Карлос Гардель[158] стал международной звездой. Он добился успеха благодаря неоспоримому таланту, а также потому, что смог записывать свой голос и сниматься в успешных фильмах в Соединенных Штатах (что, в свою очередь, заставило его частично отказаться от лунфардо [сленга], понятного только местной аудитории).

Участие владельцев бизнеса также имело политическое влияние. Если раньше партия, профсоюз или агитационная группа могли печатать газеты и памфлеты и конкурировать с газетами элиты за внимание общественности, то сейчас конкуренция стала гораздо более односторонней (как обнаружили радикалы, когда Crítica поддержала переворот 1930 года). Однако также верно и то, что низшие классы имели некоторое влияние, хотя и косвенное, на содержание массовой культуры.

Поскольку СМИ и индустрия развлечений должны были продавать свою продукцию, им неизбежно приходилось учитывать вкусы народа. Это было важно для местных предпринимателей, особенно для кино- и звукозаписывающих компаний, которые имели скромный капитал и не могли конкурировать с американской и европейской продукцией. Поэтому их бизнес-стратегия заключалась в том, чтобы как можно больше опираться на более раннюю популярную культуру – театральные сайнеты, креолизм, танго, – чтобы предлагать продукты с подлинным «местным колоритом», недоступным иностранным звукозаписывающим компаниям и студиям. Таким образом, массовая культура унаследовала некоторые черты этих более ранних проявлений, включая те, которые были политически неудобны для богатых классов, например бунтарство гаучо или презрение состоятельных людей к танго.

Как и везде, сюжеты многих кинематографических мелодрам поощряли социальную гармонию и взаимопонимание. Но первые десятилетия аргентинских фильмов также изобиловали противоположным – относительно «классовыми» сюжетами, которые изображали богатых как злых лицемеров, пустых, отталкивающих или угнетающих, а мир бедных – как хранилище национальной аутентичности, солидарности и моральных ценностей.

В результате как жизнеспособности левых идей, так и особой предвзятости СМИ 1930-е годы характеризовались политической жизнью, которая снова была монополизирована высшими классами и вместе с тем сопровождалась культурой, богатой политически подрывным содержанием.

Политические альтернативы и переворот 1943 года

В этом контексте политическая «закрытость» становилась все более неустойчивой. Оппозиционные партии настаивали на возвращении к демократии, в то же время рабочее движение демонстрировало обновленную жизненную силу и инициативу.

Профсоюзная активность, подвергавшаяся жестоким нападкам со стороны государства, достигла пика в 1919–1921 годах, но закончилась расколами и зашла в тупик. К 1929 году движение было более раздробленным, чем когда-либо, с четырьмя различными рабочими конфедерациями: анархистскими форумами, Аргентинским синдикальным союзом (Unión Sindical Argentina, USA), рабочей конфедерацией, тесно связанной с Социалистической партией, и Комитетом классового и профсоюзного единства (Comité de Unidad Sindical Clasista, CUSC), созданным коммунистами. Однако профсоюзное движение медленно восстанавливало свое единство. Через несколько дней после переворота Урибуру длительные переговоры привели к основанию Всеобщей конфедерации труда (Confederación General del Trabajo, CGT), в которую впоследствии влилась большая часть движения.

Несмотря на репрессии, в 1936–1937 годах забастовки достигли пика интенсивности и охвата. В эти годы они также распространились по всей стране: не только в столице и провинциях Буэнос-Айрес, Кордова, Санта-Фе и Тукуман, но и в районах, где раньше забастовок практически не было, таких как Энтре-Риос, Формоса, Мендоса, Катамарка, Сан-Хуан и Сантьяго-дель-Эстеро. В ответ на тейлористскую фрагментацию трудового процесса традиционную модель организации профсоюзов по отраслям постепенно заменила организация по индустрии, которая объединяла всех работников определенной деятельности, независимо от профессий и уровня квалификации. Таким образом, движению удалось воссоединить то, что руководство стремилось разделить. Уровень членства заметно вырос, хотя и неравномерно, в некоторых новых промышленных секторах он все еще был очень низким.

В 1930-е годы государство усилило свою посредническую роль, в то же время продолжая использовать жестокие репрессивные меры, хотя и более избирательно. Некоторые из первых социальных политик появились скорее на провинциальном, чем на национальном уровне. Губернатор Мануэль Фреско был беспощаден к коммунистам, но активно вмешивался, чтобы регулировать рынок труда, расширять меры поддержки и выполнять требования профсоюзов, чтобы направлять их на мирный путь и изолировать революционные течения. Департамент труда провинции Буэнос-Айрес увеличил свое финансирование и расширил персонал и формы вмешательства, тем самым став настоящим трибуналом для разрешения трудовых споров (как правило, в пользу рабочих).

В то же время Кордова, которой управлял Амадео Сабаттини из Радикальной партии, и Санта-Фе, которой руководила Демократическая прогрессивная партия, разработали схожую политику. Таким образом начала формироваться новая концепция государства не только как «нейтрального» посредника между руководством и рабочими, но и как гаранта достоинства и благополучия последних (несколько женщин-активисток сыграли центральную роль в продвижении этого ви́дения).

Эта новая ориентация наряду с растущей «аргентинизацией» рабочих усилила профсоюзный и социалистический сектора, более склонные к взаимодействию с государством, за счет анархистов, которые в 1930-х годах потеряли известность. Однако это не означает, что не осталось вариантов, основанных на классовом делении: популярность Коммунистической партии неуклонно росла среди рабочих, особенно в промышленном секторе. После вступления в CGT коммунисты заняли 17 из 45 должностей в Конфедеративном центральном комитете, а также пост вице-президента, что отражает степень их влияния. Хотя политическая ориентация дистанцировала их от других партий, международный контекст помог сократить разрыв, особенно после 1935 года, когда Коммунистический Интернационал призвал к созданию широких фронтов против фашизма.

Доминирующие течения в рабочем движении сошлись в центральной точке – необходимости напрямую влиять на то, что происходило внутри государства. И для этого была нужна демократизация. В 1936 году этот новый импульс ясно отразился в крупной демонстрации с явно оппозиционным тоном. Ее организовала CGT в Международный день трудящихся 1 Мая, конфедерация пригласила туда высокопоставленных лидеров Радикальной, Демократической прогрессивной и Социалистической партий в качестве ораторов. Она стала движущей силой беспрецедентной политической акции, которая на практике – хотя еще не официально – объединила оппозицию.

Единый избирательный фронт против либеральных консерваторов и их союзников окончательно оформился в 1942 году с созданием первого Демократического союза (Unión Democrática). Хотя дискуссия о том, вступать ли в него, вызвала раскол в CGT – были сектора, которые не поддержали это, – стало ясно, что внутри рабочего движения появилась новая готовность участвовать в высокой политике и государственном управлении. Никто не мог себе представить, что эта готовность вскоре странным и неожиданным образом проложит себе новый путь.

Международный контекст способствовал появлению других факторов, которые были против правительства Конкордансии. Отношения с Соединенными Штатами значительно ухудшились после того, как они вступили во Вторую мировую войну. Аргентина сохраняла традиционный нейтралитет, скорее не желая подвергать риску свой экспорт в Европу, чем из сочувствия к немцам. Фактически по этой же причине Великобритания, также находившаяся в состоянии войны, не проявила никакого интереса к привлечению поддержки Аргентины, которая в любом случае вряд ли внесла бы большой вклад в военные дела. Однако Соединенные Штаты потребовали безоговорочной поддержки во имя защиты демократии от угрозы фашизма (настойчивость, которую многие рассматривали как попытку продвижения своих империалистических интересов).

Продолжая давнюю традицию срыва «панамериканистских» инициатив, в 1942 году министр иностранных дел Аргентины сумел сорвать соглашение о вступлении всех стран Латинской Америки в войну как блока. В результате правительство Штатов приняло жесткие ответные торговые меры против страны и выбрало Бразилию в качестве своего регионального союзника. Результаты оказались тревожными: США помогали вооружать соседнюю страну – традиционного военного соперника Аргентины. В то же время международная борьба также отражалась на местной политике: оппозиционный фронт использовал риторику «демократия в смертельной опасности», чтобы нападать на правительство Конкордансии, которое он ассоциировал с нацистской угрозой миру. В 1940 году коалиция Acción Argentina, объединившая лидеров основных партий и видных деятелей культуры, потребовала объявить войну странам «оси»[159]. Тем не менее президент Кастильо сохранял нейтралитет, полагаясь на мнение военных и националистических групп. Ситуация приобрела кажущуюся обманчивую ясность: по-видимому, быть «демократом» означало не только противостоять нечестному правительству, но еще и поддерживать Соединенные Штаты.

Давление со стороны США стало невыносимым, и с приближением выборов Кастильо объявил, что его кандидатом станет Робустиано Патрон Костас, производитель сахара из Сальты, который был очень консервативен, но в то же время решительно поддерживал союзников. Это решение принесло некоторое облегчение его внешним и внутренним врагам, но также вызвало недовольство немногих оставшихся сторонников. И поэтому 4 июня 1943 года армия, в основном выступавшая за сохранение нейтралитета, организовала еще один государственный переворот, в результате которого Кастильо свергли.

Как и предыдущий, этот переворот также был довольно импровизированным: первоначальный фактический президент генерал Артуро Росон продержался всего три дня, прежде чем его сменил генерал Педро Пабло Рамирес, которого, в свою очередь, менее чем через год сменил генерал Эдельмиро Фаррелл. Последние двое были видимым лицом Группы объединенных офицеров (GOU)[160]. У членов этой группы было две основные проблемы. С одной стороны, они боялись влияния, которое коммунисты приобрели в рабочем движении. Они предвидели, и не без оснований, что наступление коммунистов во всем мире усилится, как только закончится война. Антинародная природа либерал-консерваторов только подливала масла в огонь: стране следовало быть готовой противостоять наступлению, а для этого требовалось государство, гораздо более внимательное к народу.

С другой стороны, они также были обеспокоены военной слабостью Аргентины по сравнению с Бразилией. Чтобы защитить себя в случае войны с соседней страной, в дополнение к национальному единству нужно было серьезное экономическое развитие, какого Аргентина раньше не видела, особенно в тяжелой промышленности. И это призывало государство еще сильнее вмешиваться в экономику.

Одной из первых мер правительства было введение религиозного образования в государственных школах, чтобы противодействовать посланию коммунистов, которые также подвергались усиливающимся преследованиям. Национальному департаменту труда, переименованному в Министерство труда и социального обеспечения[161] (Secretaría de Trabajo y Previsión, STP), предоставили большие полномочия, и он начал предпринимать многочисленные инициативы в пользу наемных работников. Полковника Хуана Доминго Перона, в то время совершенно неизвестного, назначили главой департамента. Вскоре он приобрел известность за то, как быстро сумел организовать помощь городу Сан-Хуану, в начале 1944 года пострадавшему от землетрясения, в результате которого погибло более 9000 человек.

За время короткого срока Перона рабочее движение добилось беспрецедентных преимуществ и прав. Организации под руководством коммунистов подвергались постоянным преследованиям, и правительство часто распускало их, поощряя создание параллельных профсоюзов. Однако организации, имевшие хорошие отношения с правительством, пригласили поучаствовать в разработке мер STP (Секретариат труда и прогнозирования), что, в свою очередь, принесло им выгоду в виде субсидий для расширения программ здравоохранения и социального обеспечения. Они получили расширение пенсионных выплат, создание агинальдо[162] (13-я зарплата), улучшение компенсации работникам за несчастные случаи на производстве, увеличение количества оплачиваемых отпускных дней и введение новых положений о гарантиях занятости для нескольких профсоюзов. Статут трудящихся распространил основные права на сельских рабочих, которые до этого не были защищены. Замораживание аренды пошло на пользу мелким фермерам. Кроме того, была создана новая правовая юрисдикция с трудовыми трибуналами под председательством судей, специально посвященная защите прав рабочих.

Возможно, самой значительной мерой был указ, который регулировал и расширял переговоры по коллективным договорам для каждой отрасли, чего ранее профсоюзы практически не достигали. Соглашения были обязательными к исполнению, и STP получил на это полномочия. Закон о профессиональных ассоциациях от октября 1945 года, который превратил указ в постоянный закон, также предоставил профсоюзам широкие права, включая защиту делегатов и членов от любых преследований со стороны руководства. До этого немногочисленные трудовые законы, принятые государством, соблюдались редко и плохо, особенно за пределами столицы. Энергичные действия STP претворили их в жизнь и расширили их влияние географически.

Эти меры раздражали предпринимателей, поскольку вносили изменения в повседневные отношения владельцев с трудящимися. Рабочие начали чувствовать, что теперь есть высшая власть, которая заботится об их интересах, ставя их выше интересов руководства. Естественно, это повлияло на трудовую дисциплину, поскольку страх и подчинение уступили место более гордому, даже надменному отношению со стороны чернорабочих, белых воротничков и прочих трудящихся. Владельцы бизнеса и эстансьерос не могли выносить эту «недисциплинированную атмосферу» на рабочем месте, и с середины 1945 года основные ассоциации работодателей начали публично выступать против, увлекая за собой тех, кто представлял мелких и средних производителей и розничных торговцев.

Недовольство выражали и другие средние слои, такие как учителя, оскорбленные тем, что в школах вновь ввели религиозное образование, а также профессионалы и студенты, уставшие от вмешательства правительства в дела университетов. Политические партии, которые хотели вернуться к демократической жизни, также внесли свой вклад.

Хотя фактическое правительство, уступая давлению, неохотно объявило войну Германии, американский посол принимал активное участие в оппозиции, особенно поддерживая восходящую звезду Перона, которого назначили министром обороны и вице-президентом в дополнение к своей предыдущей должности. Многие видели в нем либо нацистско-фашистского лидера, либо каудильо варварских времен Хуана Мануэля де Росаса, либо и того и другого. Главные газеты и самые видные интеллектуалы также выражали опасения. В 1945 году это подстегнуло грозную антиперонистскую реакцию, которая привела к бесчисленным прокламациям и заполонившей улицы Буэнос-Айреса сентябрьской демонстрации из 200 000 человек: подобного раньше не бывало.

Загнанное в угол военное правительство пожертвовало Пероном и подготовилось к передаче власти обратно гражданскому правлению. 9 октября полковник был вынужден уйти в отставку со своих многочисленных должностей и отправиться в ссылку на остров Мартин-Гарсия. Верховный суд объявил указ, создавший Трудовые трибуналы, «неконституционным», а несколько недель спустя работодатели отказались выплачивать новые годовые премии. Таков был ответ имущих классов.

Нашествие перонизма

Перона помнят как лидера, тесно связанного с рабочими и противостоящего высшим классам. Однако его первые месяцы на государственной службе были совершенно иными. Тех, кто организовал переворот 1943 года, вряд ли вели «социальная справедливость» и сочувствие к рабочим. Собственные идеи Перона начинались с более мирного сотрудничества различных социальных секторов под твердым руководством государства, без явного предпочтения низшим классам или антагонизма по отношению к высшим. Его мышление основывалось на военном образовании, социальном католицизме и национализме. Он пытался заручиться поддержкой бизнес-сообщества, среднего сектора и UCR, но безуспешно. Только рабочие проявили к нему сочувствие, хотя в 1945 году многие из профсоюзных лидеров все еще не доверяли ему.

17 октября 1945 года, будучи в ссылке на острове Мартин-Гарсия, Перон убедился, что его политическая карьера окончена. Однако в тот день массы действовали по собственному желанию и изменили ожидаемый ход истории: совсем скоро ранее почти неизвестный полковник резко поднимется до президента страны. Доселе невиданная группа людей заняла фешенебельный центр Буэнос-Айреса: они были бедны и плохо одеты, у некоторых не было пиджаков или даже обуви. Многие оказались смуглыми внутренними мигрантами, прибывшими в столицу за прошлое десятилетие. Другие – потомками европейских иммигрантов или сами родились за границей. Они приехали из бедных кварталов и с окраин города, где множились фабрики, а бедняки жили скученно. В Ла-Плате, Тукумане, Сарате, Кордове и Сальте прошли похожие демонстрации.

В профсоюзах реакцию руководства предвидели. Было ясно, что без Перона в правительстве достижения предыдущих месяцев оказались под угрозой, но не очевидно, что именно рабочие должны были выйти на его защиту. Многие по-прежнему не доверяли его намерениям, а другие считали, что его карьера кончилась и возлагать свои требования на него недальновидно. С 14 октября CGT вела дебаты о том, что делать. К ответу пришли через два дня в совершенно не единогласном голосовании. Конфедерация рабочих призвала к всеобщей забастовке 18 октября без демонстрации, в тексте объявления Перон даже не упоминался.

Но множество рабочих, воодушевленных признаками того, что CGT взяла на себя ведущую роль в борьбе, решили не ждать и действовать самостоятельно. Очень рано утром, за день до забастовки и без какого-либо объявления (за исключением некоторых рядовых профсоюзов), они вышли на улицы, чтобы потребовать освобождения Перона. Их неожиданное присутствие, заполонившее площадь Мая[163], произвело сильное впечатление: огромная толпа не собиралась покидать площадь, не получив конкретных ответов.

Поскольку Перон, казалось, был единственным, кто мог их успокоить, не оставалось иного выбора, кроме как вернуть его с Мартина-Гарсии. После долгих часов колебаний и переговоров полковник наконец появился на балконе Каса Росада[164], чтобы обратиться к толпе. Во время речи демонстранты несколько раз прерывали его, и с лидером установился своего рода диалог, который с тех пор станет типичной чертой перонистских митингов. Всеобщая забастовка 18 октября парализовала всю страну. Никогда ранее акция, организованная CGT, не получала столь ошеломляющей и широкой поддержки.

Именно в эти 48 часов родилось движение, которое будет доминировать в национальной политике в последующие десятилетия. Перонистское движение нельзя объяснить только фигурой Перона, роль играло взаимодействие его руководства с двумя другими не менее важными действующими лицами – организованным рабочим движением и действиями низов, которые часто затмевали друг друга. Профсоюзное движение добилось важного прогресса в объединении требований низших слоев, но все еще было далеко от цели. Неожиданным образом фигура Перона позволила аргентинским народным классам выйти за рамки той раздробленности, которая все еще была им свойственна. Благодаря перонизму они впервые стали единым политическим субъектом.

Долгое время считалось, что Перон получил особенно сильную поддержку от «новых рабочих», которые недавно мигрировали из «отсталых» районов страны, тогда как те, у кого было больше городского и организационного опыта, неохотно принимали новое руководство. Исследования показывают, что полковник привлек единомышленников с обеих сторон и многие опытные профсоюзные деятели были среди его самых ярых защитников. Более того, хотя рабочее движение играло ключевую роль, перонистское движение вышло за его рамки. Перонизм был чем-то новым и особенным и мобилизовал народ в районах, где не было ни фабрик, ни профсоюзов. Это сближение для обеих сторон не прошло даром. Профсоюзное движение потеряло в автономии, но приобрело во влиянии, в то время как низшие классы связали свою судьбу с лидером и, таким образом, в значительной степени позволили его идеям формировать свои взгляды.

Перону, со своей стороны, пришлось поддерживать публичный образ народного трибуна[165], который он не планировал изначально принимать, ведь он не особенно сочетался с его собственной идеологией. Когда решительная сплоченность граждан 17 октября возродила его политическую карьеру, он оказался во главе гораздо более народного движения, чем ему бы хотелось. С этого момента его власть зависела от способности продолжать мобилизовывать поддержку рабочих, что заставляло его терпеть или даже направлять классовый антагонизм, не соответствующий его личным убеждениям.

Частично политический проект Перона, частично продукт эгоизма рабочих лидеров, частично вклад народа – все это и был перонизм. Противостояние между волей лидера и желаниями, которые в него вкладывали последователи, и сделало движение таким противоречивым.

Однако сначала было неясно, кто кого возглавит. Как только успешная забастовка 18 октября завершилась, лидеры профсоюзов почувствовали себя победителями. Затем они задумали проект создания собственной партии, которая стала бы политическим рычагом рабочего движения. Они немедленно принялись за работу и в ноябре основали Лейбористскую партию (Partido Laborista) во главе с Луисом Гаем, опытным профсоюзным лидером. Идея состояла в том, чтобы победить на выборах, запланированных на февраль, выдвинув Перона в качестве кандидата. Для этого Перону, у которого не было собственной партии, требовалась поддержка профсоюзов. Но он не хотел быть связанным по рукам и ногам, поэтому потребовал, чтобы они приняли союз с UCR-Junta Renovadora[166] – небольшой группой политиков, отколовшихся от радикализма. Вскоре между группами возникли конфликты, что повысило авторитет Перона как незаменимого посредника. Перонистская коалиция также получила поддержку нескольких правонационалистических групп (хотя другие оставались ее противниками) и Церкви.

Лейбористская партия направила всю энергию на победу на выборах, и фактически именно она обеспечила наибольшее количество голосов для полковника (во многих округах помогали лидеры радикалов, вступившие в ее ряды). Антиперонистские силы объединились вокруг кандидатов Демократического союза – коалиции, которая объединяла не только UCR и Демократическую прогрессивную партию, но также Социалистическую и Коммунистическую партии. (Из-за своей дурной репутации либерал-консерваторы не участвовали в выборах, некоторые поддерживали коалицию неформально, в то время как другие поддерживали перонизм.) Ассоциации работодателей и бо́льшая часть прессы также были на их стороне.

В кампании наблюдалась значительная поляризация и заметная классовая борьба. Демократический союз позиционировал себя как знаменосца цивилизации, свободы и демократии, которым угрожал кандидат, который, по их мнению, представлял собой не что иное, как приход «нацистского фашизма». Перон, со своей стороны, стремился отождествлять себя с низшими классами и культурой креолов. В дополнение к улучшениям условий для рабочих он обещал аграрную реформу, которая предоставит «землю тем, кто ее обрабатывает» (обещание, которое он так и не сдержит). Он осудил «олигархию» как врага аргентинских интересов и пользовался постоянным вмешательством американского посла Спруила Брейдена, чтобы представить выборы как «Брейден или Перон». Таким образом, он изобразил себя защитником низших классов и аргентинского народа от империалистической агрессии.

Перон добился шаткой победы в феврале 1946 года на выборах, которые показали рекордную явку избирателей. За него проголосовали народные классы, а также значительная часть белых воротничков, мелких производителей и других представителей среднего класса. Даже некоторые местные элиты поддержали его (особенно в Кордове и Санта-Фе), привлеченные национализмом, клерикализмом или образом «консерватора в благородном смысле этого слова».

У Лейбористской партии не было времени праздновать победу: вскоре после выборов Перон начал предпринимать шаги, чтобы отобрать у них власть. В мае он приказал распустить Лейбористскую партию и остальные группы, которые ее поддерживали, и объединить их в новую Единую партию национальной революции (Partido Único de la Revolución Nacional), позже переименованную в Перонистскую партию (Partido Peronista), как будто для того, чтобы не оставить места для сомнений. Тысячи групп поддержки, которые спонтанно возникли по всей стране, стали «базовыми единицами» Перонистской партии. Некоторые удивленные члены Лейбористской партии попытались сопротивляться. Но, столкнувшись с растущим давлением и потерей власти, они сдались и, наконец, в июне подчинились директиве. Те, кто отказался это сделать, такие как Сиприано Рейес[167], оказались в тюрьме.

Следующим шагом стало взятие под контроль CGT, которая ревностно охраняла свою автономию до 1947 года, когда из-за кампании ложных обвинений, начатой Пероном, ее лидеры были вынуждены уйти в отставку, а на их место пришли более сговорчивые политики. Однако возросшее политическое подчинение CGT не означало конец власти профсоюзного движения, напротив, его роль как агента экономической борьбы усилилась. Конфедерация больше не работала как субъект, оказывающий давление на государство извне, а стала агентом давления изнутри.

С тех пор CGT в значительной степени стала средством передачи власти Перона профсоюзам. Но чтобы быть эффективной, она должна была сохранять свою легитимность среди рабочих и иметь возможность направлять требования, поступающие снизу. В 1946 году по всей стране произошел взрывной всплеск забастовок и конфликтов, который продолжался до 1948 года. Рабочий класс через профсоюзы извлек выгоду из победы на выборах и использовал забастовки для консолидации и расширения своих достижений. Что-то происходило даже вопреки желаниям Перона. «Внутренние комиссии» на каждой фабрике расширились: они защищали рабочих на местах и обеспечивали соблюдение соглашений с руководством. Теперь эти соглашения включали специальные положения – о старшинстве, продвижении по службе, карательных мерах, включении нового персонала и т. д., – которые ограничивали полномочия работодателей в использовании, организации и дисциплинировании рабочей силы. Эти изменения ознаменовали собой глубокое перераспределение власти на рабочем месте.

Более того, этот новый союз с государством сыграл важную роль в организации рабочего класса. Расширение коллективных договоров требовало от профсоюзов хорошей организации, что в свою очередь способствовало объединению рабочих. Между 1945 и 1950 годами количество членов профсоюзов выросло более чем на 370 %. С включением новых субъектов, представляющих большинство секторов деятельности, CGT достигла чего-то похожего на объединение всех работников. К 1955 году в Аргентине было одно из самых мощных рабочих движений в мире, глубоко укорененное как в государстве, так и в перонизме.

Однако достижение этого статуса имело свою цену. Огромный рост глубоко повлиял на внутреннюю жизнь большинства профсоюзных организаций. Из-за их размера и растущей сложности задач требовалось увеличить число невыборных оплачиваемых должностей. В дополнение к своим традиционным ролям профсоюзы начали заниматься широким спектром вопросов, связанных с благосостоянием трудящихся, таких как обеспечение доступной едой, туристическими услугами, здравоохранением и т. д. Кроме того, сложные коллективные переговоры требовали корпуса юридических и технических консультантов. Короче говоря, довольно обширная профсоюзная бюрократия начала вносить собственный вклад во внутренние решения. Лидеры – теперь профессиональный класс с постоянными обязанностями – постепенно дистанцировались от повседневной жизни простых рабочих. Низовая демократия стала скорее исключением.

Менее автономное, но в то же время более мощное, более отдаленное от низовых слоев, но с большей способностью к сплочению, рабочее движение занимало центральное место и имело собственный вес в перонизме и, как часть этого союза, в национальной политике страны.

Первый срок Перона (и Эвиты)

Перон победил на президентских выборах 1946 года во всех округах, кроме Корриентеса. Это дало ему то, чего не было у Иригойена, – абсолютное большинство в Палате депутатов и контроль над Сенатом, где правящая партия занимала все места. На следующих выборах перонизм набрал около 60 % голосов, что позволило Перонистской партии закрепиться и расширить свое влияние. Таким образом, президент смог обезоружить контрмажоритарную власть либерально-консервативного Верховного суда, которая с самого начала блокировала решения правящей партии: с помощью быстрого импичмента суд почти полностью обновили.

После устранения политических и институциональных препятствий Перон получил полную свободу действий, установив корпоративистскую систему с сильной исполнительной властью (где военные кадры имели весьма заметный вес), которая принимала решения совместно с представителями основных групп интересов, особенно рабочих, бизнесменов и Церкви. Без всякого сомнения, это означало, что политические партии и парламент больше не были центром притяжения, но в любом случае это был умеренный корпоративизм, не подразумевавший формальных изменений ни в полномочиях Конгресса, ни в гражданских правах, связанных с голосованием.

В 1949 году Перон воспользовался возможностью провести конституционную реформу. На выборах, созванных для этой цели, делегаты конституционного съезда снова получили абсолютное большинство, и оппозиция покинула дебаты: разработку нового текста отдали в руки исключительно перонистов. Вопреки опасениям многих, они не воспользовались ситуацией, чтобы разработать корпоративистскую конституцию: либеральное ядро Конституции 1853 года осталось на месте, хотя некоторые из контрмажоритарных положений смягчили. Новый текст установил прямое голосование для сенаторов, президента и вице-президента, их разрешалось переизбирать бессрочно. Реформа установила продвижение «социальной справедливости» как одну из целей государства и придала ряду социальных прав конституционный статус, включая справедливое вознаграждение за труд и доступ к адекватному жилью, отдыху, социальному обеспечению и здравоохранению. Она также предусматривала национальную собственность на полезные ископаемые.

Правительство Перона провело реформы, которые оказали глубокое влияние на общественные отношения. Так же как это сделали Соединенные Штаты в рамках Нового курса, государство расширило свое прямое участие в экономике. Подобно тому, как это проходило во Франции и Великобритании, прогресс также наблюдался в национализации некоторых ключевых ресурсов страны, таких как газ, порты, телекоммуникации, железные дороги и часть электроснабжения. Незадолго до вступления Перона в должность военное правительство национализировало Центральный банк и создало Аргентинский институт содействия торговле (Instituto Argentino para la Promoción del Intercambio, IAPI) – центральный элемент экономической политики перонистов. IAPI закупал зерно, мясо и другие основные товары напрямую у производителей, а затем продавал их иностранным покупателям. Это отделило местную цену от международной, что сократило прибыль производителей, но помогло снизить цены продуктов для аргентинских потребителей. Излишки, полученные государством, направили на поддержку других секторов экономики, в основном обрабатывающей промышленности.

Эти ресурсы в сочетании с исключительными торговыми излишками, которые Вторая мировая война внесла в аргентинскую казну, и углублением таможенного протекционизма, дали индустрии производства заменителей, которая и так быстро росла, решающий импульс. Они также использовались для погашения внешнего долга, которые обременяли страну десятилетиями. В эти годы Аргентина пережила самый быстрый период промышленного роста в своей истории.

Эти и другие меры оказали прямое влияние на уровень занятости и зарплаты, которые неуклонно росли. Реальная зарплата городских рабочих между 1945 и 1949 годами выросла на 60 %, что дало им доступ к потреблению сверх строго необходимого для выживания. Подобно замкнутому кругу – по крайней мере, так было в первые годы, – повышение доходов трансформировалось в повышение потребления, которое подпитывало промышленный рост, особенно в малом и среднем бизнесе, что в свою очередь создавало больше рабочих мест и более высокую зарплату. Однако экспорт промышленных товаров в соседние страны снизился в результате американской торговой политики: Аргентину намеренно наказывали за сохранение нейтралитета в войне (США также преуспели в усложнении продаж зерна в Европу). Таким образом, заметный промышленный рост этих лет ориентировался почти исключительно на внутренний рынок.

Кроме того, государство взяло на себя гораздо более активную роль в обеспечении благосостояния населения. Замораживание арендной платы принесло облегчение арендаторам, а обширные программы строительства жилья для рабочих вместе с дешевыми кредитами помогли многим стать домовладельцами (несмотря на то, что из-за интенсивного потока внутренних мигрантов в столичном районе Буэнос-Айреса множились вильяс мисерия). Пенсии по возрасту и инвалидности расширили до беспрецедентных размеров, в то время как число людей, имеющих социальное обеспечение, в период с 1945 по 1950 год выросло с 1,4 до 2,5 миллиона.

Создание Министерства здравоохранения в 1949 году и решительные действия его первого министра Рамона Каррильо позволили предоставлять больше больничных услуг, провести кампании по охране здоровья и вакцинацию по всей стране. Образование становилось доступнее, значительно шагнув вперед на уровне средней школы, а затем и на уровне университетов, в которые все чаще поступали люди из рабочего класса (отчасти благодаря отмене платы за обучение).

Люди получили широкие права и достойные зарплаты, а также большое количество свободного времени, что поддерживало различные формы развлечений и культурного самовыражения, некоторым из них напрямую содействовало правительство. Благодаря правительственному содействию и самим профсоюзам, которые создавали летние лагеря и гостиницы, доступ к туризму рос в геометрической прогрессии: традиционный морской курорт Мар-дель-Плата, который в 1940 году принял 380 000 отдыхающих, в 1955 году должен был найти место для более 1,4 миллиона гостей.

Вкратце, рабочий класс пережил самый высокий уровень благосостояния за всю свою историю, а неравенство в обществе стало менее выраженным: в 1950 году доля общего дохода страны, остававшаяся в руках наемных работников, выросла с 37 до 47 %. Все эти улучшения, воспринятые как результат политического процесса, в котором низшие классы играли ведущую роль, способствовали существенному изменению понимания гражданства: теперь это был вопрос не только права голоса, но и доступа к минимальному уровню благосостояния.

Перонизм также принес с собой значительные изменения в гендерных отношениях. Участие женщин из народных классов уже было очевидно в кампании 1946 года, когда они осмелились петь «Sin corpiño y sin calzón / Somos todas de Perón»[168]. В 1947 году Конгресс наконец подписал закон об избирательном праве для женщин.

Эва Дуарте (более известная как Эвита), жена Перона, была центральной фигурой в инициативе введения избирательного права для женщин (к большому огорчению активисток, годы борьбы которых едва ли получили признание). С самого начала она заинтересовалась работой в правительстве, что было очень необычно для первых леди. Ее карьера стремительно росла. В июле 1948 года она лично организовала Фонд Эвы Перон – крупную полугосударственную структуру, с помощью которой ей удалось оказать социальную помощь беднейшим слоям населения во всех уголках страны, обеспечить их необходимым – от лекарств, очков и подарков для детей до строительства школ, жилья, больниц и магазинов.

Благодаря своему скромному происхождению Эва отождествляла себя с бедняками, она стала главным союзником CGT в правительстве и критиковала оппозицию и «олигархию» яростнее, чем сам Перон. В то же время, однако, она пыталась исключить политику из своих действий: ее фигура приобрела материнскую и духовную ауру, далекую от того, что она сама называла «политикой». Тем не менее два года спустя она основала Перонистскую женскую партию (Partido Peronista Femenino), третью и последнюю ветвь своеобразной трехпартийной структуры перонизма, которая уже имела политические и профсоюзные отделения. Новая партия состояла исключительно из женщин и защищала свою независимость.

В 1951 году в стране прошли первые президентские выборы, на которых женщины могли голосовать. К тому времени Эвита стала популярным лидером наравне с президентом и одним из самых узнаваемых политиков в мире. Ее кандидатура на пост вице-президента казалась очевидной: Перонистская женская партия планировала это назначение, и CGT потребовала его на знаменитом «кабильдо абьерто» 22 августа того же года, собрав более миллиона человек на Авенида Нуэве-де-Хулио[169] в крупнейшей (на тот момент и еще на долгие годы) демонстрации в истории страны.

В конце концов из-за противодействия вооруженных сил Эвита не смогла баллотироваться в качестве кандидата, но представители Перонистской женской партии могли, и выиграли 23 места в Палате депутатов, шесть в Сенате и еще 77 в провинциальных законодательных органах. Впервые в истории страны женщины занимали столь важные должности, и только перонисты удостоились этой чести: UCR не выдвинул ни одной женщины-кандидата, в то время как другие партии выдвигали женщин только на должности, получить которые они не могли. В 1955 году число женщин-законодателей стало еще выше, что поставило Аргентину в этом отношении впереди большинства развитых стран (после смещения Перона доля женщин-законодателей достигла того же уровня только в 1999 году благодаря Закону о квотах).

Эвита умерла от рака 26 июля 1952 года в возрасте 33 лет. Прощание с ней было самым масштабным и массовым в истории Аргентины. Ее короткая политическая карьера оставила неизгладимый след в гендерных отношениях. Правительственный дискурс имел консервативный подтекст, который, по-видимому, усиливал традиционные стереотипы – материнство как обязанность, «заботливая» роль, а не политическая, подчинение лидеру-мужчине. Однако несомненно, что появление лидера, подобного Эвите, и участие женщин в движении ослабили ранее распространенные патриархальные тенденции. Годы перонизма также принесли признание женщин в других отношениях. В лучшую сторону изменились права «незаконнорожденных» детей, что в некоторой степени смыло пятно позора, особенно затрагивающее женщин и детей из низших слоев. Кроме того, ближе к концу второго срока Перона активисты достигли успехов в легализации разводов (чего так и не произошло из-за давления со стороны Церкви).

Правительство Перона также внесло изменения – хотя и довольно скромные и неоднозначные – в отношения между государством и коренными народами. В 1916 году создали Почетную комиссию по сокращению численности индейцев, чтобы обеспечить их благополучие, по крайней мере в теории. Однако дело это было всем настолько безразлично, что фактически комиссия образовалась только в 1927 году, и даже тогда она не сыграла никакой значительной роли. Во времена Перона комиссия по сокращению была переименована в Управление по защите местного населения и получила больше полномочий. Впервые государство выдало удостоверения личности коренным жителям из различных общин, что в сочетании с провинциализацией большинства национальных территорий сделало их гражданами (право, к которому на практике они все еще не имели равного доступа).

В 1946 году несколько дружеских инициатив нового президента побудили народ колла[170] к удивительной политической акции – «Рейду за мир». Это долгий марш, который 174 колла совершили пешком из Сальты и Жужуя в Буэнос-Айрес, чтобы потребовать возвращения своих исконных земель. Первоначально поддержанная правительством, акция имела невероятный успех: она вызвала сочувствие, прошла через половину страны, привлекла внимание прессы и была встречена с триумфом, когда наконец достигла площади Мая. Перон встретился с группой в Каса Росада, пообещал удовлетворить их требования и обнял нескольких из них перед толпой на историческом балконе здания. Это был беспрецедентный символ признания: казалось, что коренным народам наконец-то дали место за национальным столом.

Но действия колла также обозначили пределы приверженности правительства народным требованиям. Проходя через влажные Пампасы, колла вдохновили мелких фермеров повторить их марш, чтобы попросить Перона выполнить обещание аграрной реформы, что было гораздо труднее удовлетворить, чем просьбу горстки северных общин. Это обеспокоило правительство, поскольку оно не хотело поддерживать требования, которые не сможет удовлетворить. Наконец, к посланникам колла, которые не хотели покидать Буэнос-Айрес с одним лишь обещанием, применили физическое насилие и слезоточивый газ, полиция доставила их в опечатанный поезд, который отвез их обратно в Пуну.

«Рейд за мир» стал одним из начальных этапов движения коренных народов в Аргентине, впервые поставив вопросы коренных народов на повестку дня общественности. Тем не менее незаконное и насильственное изгнание колла, проведенное с полной безнаказанностью, создало мрачный прецедент.

В октябре 1947 года на Формосе народ пилага[171] стал жертвой одной из самых страшных расправ XX века. Группа голодающих после возвращения из пешего традиционного паломничества на сахарные заводы в Сальте, где они не смогли найти работу, обратилась за помощью к властям и Перону. Национальное правительство отправило конвой с продовольствием, который задержался, и продукты испортились. Отчаявшись, пилага все равно ели, и около 50 умерли от пищевого отравления. Тем временем в городе Лас-Ломитас начали распространяться слухи, что возмущенные местные жители готовятся напасть на белых горожан. В ответ без какой-либо видимой причины жандармерия открыла огонь по местным. Более трехсот пилага были убиты на месте, выжившие попытались бежать, но их выследили. Жандармерия преследовала их многие мили и убила еще двести человек. Когда бойня закончилась, общее число жертв, включая убитых и пропавших без вести, достигло приблизительно 750 человек, многие из которых были детьми, женщинами и стариками. Газеты сотрудничали с властями, преуменьшая масштаб инцидента (они сообщили «примерно о четырех смертях») и ложно утверждая, что пилага напали на Лас-Ломитас. Перон не отдавал распоряжения о расследовании.

Культура и политика в эпоху перонизма

Ви́дение Перона относительно своего правительства было сосредоточено на доктрине «третьей позиции», в которой он помещал себя в деликатную середину между злоупотреблениями капиталистического индивидуализма и коммунистического коллективизма (отраженную в международной политике, дистанцированной как от советского блока, так и от американского империализма). Государство должно было играть руководящую роль для достижения «организованного сообщества», в котором каждый класс будет выполнять свою роль гармонично и без конфликтов с другими. Это предполагало солидарность со стороны тех, кто наверху, готовность работать тех, кто внизу, и больший контроль государства. (Среди прочего это привело к фактическому устранению автономии, которой пользовались университеты, подвергшиеся сильному вмешательству.)

В эти годы была запущена мощная пропагандистская машина для распространения образов, идей и слов президента и его супруги по всей стране. Миллионы плакатов, значков, флагов и гербов перонистов, брошюр и портретов изготовили и распространили за счет государства. Радиопередачи и показ короткометражных фильмов в кинотеатрах, а также на государственном телевидении начиная с 1951 года четко планировались. Организовывали музыкальные фестивали и театральные постановки с проправительственным содержанием, а сценарии национальных фильмов отслеживала цензура. Правительство поддерживало прессу-прислужницу и оказывало давление на несогласных (некоторые газеты закрывали, а в 1951 году La Prensa, «Пресса», экспроприировали и передали CGT). В то же время прошли уличные демонстрации в поддержку правящей партии. Главными мероприятиями были День лояльности (17 октября) и традиционное первомайское собрание, переименованное в Праздник трудящихся. Речи Перона и Эвиты, «Перонистский марш», а также транспаранты и украшения, восхваляющие лидеров, стали постоянным явлением.

Благодаря этой сакрализации постепенно был создан настоящий культ личности. Перон и Эвита позиционировали себя не только как политических лидеров, но и как воплощение аргентинского народа и, следовательно, нации. Таким образом, перонизм приобрел более выраженный народный тон, чем иригойенизм: каждые выборы представлялись так, будто выбор стоял между защитой нации (голосование за перонизм) и поддержкой «оппозиционеров», представлявших консервативные, либеральные и социалистические интересы, которые считались непатриотичными и, следовательно, лишенными всякой легитимности. Быть против Перона означало быть против трудящихся и Аргентины. Это послание насаждалось не только сверху. Народные классы успешно стали политическим субъектом, поэтому неудивительно, что они чувствовали – «народ» неразрывно связан с Пероном. И поскольку в эти годы государство впервые сделало свое присутствие ощутимым в жизни низших классов, особенно в более отдаленных районах, возможно, для многих сама государственность стала неотличима от фигур Перона и Эвиты. Народные классы устанавливали между собой и с лидерами движения мощные и устойчивые эмоциональные связи.

Дискурс государства в эти годы был ярко выраженным националистическим и антиимпериалистическим. Но это не был ксенофобский или элитарный национализм, как у некоторых правых групп. Фактически, возможно, для того, чтобы избавиться от ярлыка «нацистский фашист», который навесила на него оппозиция, Перон был особенно благосклонен к еврейской общине, и в 1949 году Аргентина одной из первых стран в мире признала Государство Израиль. Он также не отверг пантеон героев, созданный Митре, и не принял культ Росаса, предложенный ревизионистскими интеллектуалами, на которых мало обращали внимание (некоторые присоединились к движению, в то время как другие были его противниками).

Скорее, это был народный национализм, похожий на тот, что культивировали распавшиеся FORJA, большинство членов которых присоединилось к перонизму. Национальное величие ассоциировалось с защитой достоинства рабочего, символической фигуры Новой Аргентины, которую, как утверждал Перон, он строил. Олигархию критиковали за прошлое как эксплуататорскую и паразитическую группу, сосредоточенную на иностранных интересах, но в то же время ее моральное перевоспитание и реинтеграция в организованное сообщество предлагались как вполне возможный вариант.

В этой неантагонистической классовой борьбе перонистский дискурс был тесно связан с ценностями и ви́дениями, которые предлагала массовая культура предыдущих десятилетий. Фактически перонизм не внес никаких решительных изменений в этом отношении: скорее, он опирался на эту культуру и эксплуатировал ее политический потенциал. Помимо прочего, Перон стремился максимально ассоциировать себя с фигурой гаучо, и в своих речах он часто использовал отсылки к эпической поэме Хосе Эрнандеса «Мартин Фьерро».

Тон послания Перона колебался между критикой богатых и обещаниями классовой гармонии. Задача возвеличивания рабочего была связана не с устранением социальных иерархий, как это было в левых воззрениях, а с предоставлением рабочим доступа к благосостоянию и респектабельности, которыми до этого момента пользовались только обеспеченные классы. Но помимо намерений Перона, в эти годы существовали проявления антагонизма и борьба за признание простых людей, которые оказались весьма разрушительными для идеалов гармонии. Ничто не иллюстрирует это напряжение лучше, чем текст «Перонистского марша». В нем сохранилась фраза из послужившей вдохновением более ранней песни группы рабочих, «борящихся против капитала»[172], – источник неудобств для Перона.

Даже без намерения лидеров вторжение перонизма также оказало влияние на социальные иерархии и ценности, которые элиты насаждали с XIX века. Массы привнесли в движение ряд черт из жизни низших классов, которые никогда ранее не присутствовали в аргентинской политике. Внезапно все, что было невидимым, что замалчивалось или подавлялось доминирующей культурой, всплыло на поверхность и, что еще хуже, стало политическим.

17 октября 1945 года бедные мужчины и женщины, жившие на окраинах Буэнос-Айреса, заполонили город. Они пришли в потрепанной одежде, грубые и потные, вопреки всем правилам вежливости резвясь на площадях на виду у всех, охлаждая ноги в общественных фонтанах. Сам факт того, что площадь Мая и другие части центра города заняли бедные и презираемые люди, стал политическим жестом.

Такое же вызывающее отношение выказывалось и к другим доминирующим стандартам респектабельности и «порядочности». Годами беднякам приходилось слушать проповеди о чистоте и надлежащей одежде. Они терпели рекламу, которая демонстрировала тела и одежду, которые не были и не могли стать их собственными. После событий 17 октября антиперонисты указывали на одежду некоторых демонстрантов как на признак их причастности к низам и начали пренебрежительно отзываться о descamisados (безрубашечниках), которые маршировали по городу.

Но перонисты быстро присвоили это выражение и придали ему положительное значение. Отсутствие одежды стало символом действительно народной природы движения. Сам Перон ласково называл своих последователей своими безрубашечниками. Даже принадлежность к chusma maloliente (вонючей черни) некоторые перонисты воспринимали с гордостью, среди них – поэт Хуан Оскар Понферрада. Mis grasitas (мои любимые отщепенцы – от слова, означающего одновременно «вульгарный» и «грязный») – так Эвита обращалась к самым бедным, в очередной раз переворачивая оскорбление и превращая его в политический вызов «чистоплотности» тех, кто их презирал.

Образование также было полем битвы. В 1945 году студенты, ученые и интеллектуалы с позиции авторитета, который давала им наука, выступили против Перона, которого обвинили в манипулировании своими последователями, используя их «недостаточную образованность». В ответ ряд перонистов придумали знаменитый лозунг «Alpargatas sí, libros no»[173]. Во время событий 17 октября в Ла-Плате и Кордове прошли демонстрации враждебности по отношению к университетам. В последующие годы в перонизме будут и другие проявления антиинтеллектуализма.

В определенной степени идеалы респектабельности также поставили под сомнение. Молодые перонисты наполнили движение праздничным, непочтительным и грубым духом, подчеркнутым карнавальным маршем барабанов во время демонстраций. А какое положение постепенно заняла Эвита? Незаконнорожденная дочь и актриса (не «респектабельная» профессия в то время), она, в довершение всего, жила с Пероном, не будучи замужем за ним. Одно ее присутствие было постоянным вызовом традиционным ценностям и, следовательно, источником раздражения для одних и восхищения для других.

Своими действиями простые люди также политизировали вопрос этнического происхождения и цвета кожи. Внезапно в европейском городе Буэнос-Айресе стало возможно услышать, как люди говорят на «кечуа или гуарани», как с удивлением отметила газета Clarín в 1945 году, или мог появиться «рейд» колла с севера. Cabecitas negras (маленькие черные головы) – так «респектабельные» люди презрительно окрестили все эти неожиданные проявления и, как следствие, всех перонистов. Однако перонисты еще не защищали свою «коричневость», не говоря уже о том, чтобы идентифицировать себя как cabecitas (это произойдет только в 1955 году).

Самоутверждение аргентинцев, которые не видели себя в образе белой и европейской Аргентины, оставило интересное наследие на уровне популярной и массовой культуры, в которой ви́дение аргентинского народа, неявно отличающееся от ви́дения правительства, уже было представлено ранее. Интересный пример можно найти в музыке. Танго, которое лишь незадолго до этого достигло своего золотого века, в конце 1940-х вступило в фазу медленного упадка, в то время как среди масс набирали популярность ритмы более праздничного тона. Альберто Кастильо[174], например, достиг пика своей популярности после 1944 года, включив в свой репертуар кандомбе, в текстах песен которого часто упоминались los negros (чернокожие люди).

Другим ритмом, который приобрел огромную популярность среди низших классов, стал чамаме[175]. В 1950 году Антонио Тормо из Мендосы побил все рекорды продаж со своим синглом El rancho’e la Cambicha, в котором был ритм, похожий на чамаме, тексты со словами на кечуа и гуарани и отсылки к образу жизни народов Литорали. В более меланхоличном тоне народная музыка рождала таких деятелей, как Атауальпа Юпанки или Буэнавентура Луна, чьи композиции рассказывали о страданиях razas viejas («старых рас») и метисов.

В эти годы правительство не защищало открыто «коричневость» (хотя защищало идентичность креолов): учитывая идеалы гармонии и национальной однородности, которые продвигал Перон, было невыгодно явно заявлять, что между аргентинцами существуют различия в происхождении или цвете кожи. Однако этот вопрос иногда решался через то, как государство визуально представляло население. На некоторых правительственных плакатах – хотя и в меньшинстве – олицетворяющие его тела намеренно были телами метисов. Существовала также версия перонистского герба, в которой эмблема переплетенных рук показывала нижнюю руку, окрашенную в коричневатый тон, а верхнюю – в розоватый (как будто намекая, что желаемая классовая солидарность должна также быть межэтническим братством).

Таким образом, эпоха перонизма напрямую или косвенно породила возвращение народной культуры, которая обрела легитимность в политической жизни. Однако следует также отметить, что при Пероне государство продолжало продвигать идеалы, похожие на те, что ранее установила элита. Идеалы, основанные на труде и дисциплине, элегантной одежде, образовании, традиционной морали и подчинении женщин мужчинам. Фактически в эти годы государство оказывало давление – с переменным успехом – в попытке привести к порядку нормы семейной и интимной жизни народных классов, всегда менее «четкие», чем нормы буржуазии. (Сюда входило среди прочего заметное усиление полицейских репрессий против гомосексуалов.) «Еретический» компонент перонизма – возвращение всего народного и вызов традиционным ценностям – сосуществовал в противоборстве с более консервативными аспектами.

Антиперонизм и «средний класс»

Перонизм, пустивший глубокие корни среди избирателей, благодаря эмоциональной напряженности, которую он вызывал у низших классов, своим народным чертам и тем мерам, что он продвигал, произвел сейсмический сдвиг в политической системе страны. С момента появления он привлек и включил в себя лидеров и избирателей всех слоев общества – от анархистов и социалистов до радикалов и консерваторов – и вызвал перестройку других политических сил.

После поражения в 1946 году Демократический союз распался, и UCR оказался в глубоком внутреннем кризисе. Либерал-консерваторы распались и потеряли национальное присутствие (даже в провинциях, которые ранее были их оплотом). Социалистическая и Демократическая прогрессивная партии испытали такой серьезный отток избирателей, что стали фактически неактуальны. Коммунизм медленно терял поддержку рабочих. Правый национализм разделился на тех, кто поддерживал Перона, и тех, кто его ненавидел. Центральной осью национальной политики перестало быть противостояние между радикалами и либерал-консерваторами, а вместо этого ею стало противоборство между перонистами и антиперонистами. Несмотря на внутренний кризис, UCR стал оплотом последних, привлекая голоса, которые теряли другие партии.

Хотя в 1946 году антиперонизм был еще политически дезорганизован, сила, которую он к тому времени приобрел как социальная и культурная реакция, сохранялась и углублялась, пока он не стал политической идентичностью, столь же глубоко укоренившейся и влиятельной, как сам перонизм. Фактически их можно понять только в совокупности: сформулированный в 1945 году, еще до того, как перонизм оформился, антиперонизм внес решающий вклад в формирование некоторых специфических характеристик нового движения. Критика в связи с повышением полковника в том году сосредоточилась не только на опасности «нацистского фашиста», но также и на других аспектах лидера и, что еще важнее, его последователей.

Большая часть яростной антиперонистской реакции была связана скорее с отвращением к ослаблению культурных норм и социальных иерархий, чем с какими-либо чисто экономическими интересами. Те, кто критиковал Перона, часто ссылались на расовые и даже моральные и эстетические вопросы «надлежащего образования». Газета Crítica, например, в 1945 году жаловалась, что простые люди на улицах Буэнос-Айреса атаковали «хороший вкус и эстетику гражданства, испорченных их присутствием». По словам консерватора Адольфо Мугики[176], страна жила как будто в «огромном столпотворении черных». Националист Хуан Карулья соглашался: наблюдая за демонстрациями, «состоявшими в основном из метисов и даже индейцев», он выразил сожаление, что Аргентина «становится черной». Некоторое время спустя один из лидеров радикалов придумал знаменитое выражение «зоологический потоп», относясь к выступавшим как к животным. Даже Коммунистическая партия выступила с осуждением «головорезов и мошенников» из числа «перонистских негодяев», которые представляли угрозу «дому, бизнесу, скромности и честности, порядочности, культуре».

Презрение к низшим классам в эти годы было столь колоссальным, что вызывает в памяти похожие выражения элиты XIX века, приступавшей к «цивилизации» страны. И это не совпадение: в обоих случаях занозой в их боку были простые люди, сбившиеся с приемлемых для них путей. Америко Гиольди[177], один из важнейших лидеров Социалистической партии, возродил дихотомию Доминго Фаустино Сармьенто «цивилизация или варварство», чтобы призвать к борьбе с «примитивной силой», которая стала видимой, с новым «каудильо гражданской войны», подобно тому, как это делали бывшие федералисты. Если перонизм и начал подчеркивать свою более народную и антиинтеллектуальную черту, отождествляя себя с cabecitas negras и, гораздо позже, с идеями ревизионистов, то отчасти из ответа на это презрение.

В свою очередь, стремление Перона воплощать волю трудящихся и, следовательно, аргентинской нации повлияло на аспекты антиперонистской идентичности, которые возникли после поражения в 1946 году. До октября предыдущего года антиперонисты были уверены, что они представляют все общество, включая трудящихся. Массовость уличных демонстраций, которые они организовывали, и то, что на их стороне были даже коммунисты, усиливали эту убежденность. А полковника, как они предполагали, поддерживала всего лишь горстка головорезов. Движение 17 октября поставило эту уверенность под сомнение, что впоследствии подтвердилось поражением на выборах. Местные группы власти, интеллектуалы – иными словами, традиционные политические игроки – столкнулись с неприятным фактом: более половины избирателей и подавляющее большинство низших классов отвернулись от них. С тех пор они стали считать, что аргентинский народ разделен на две половины: здоровую и отвратительную.

Столкнувшись с этой горькой правдой, чтобы подтвердить свою легитимность перед лицом правительства, которое считало их горсткой непатриотичных олигархов без каких-либо социальных корней, антиперонисты цеплялись за ярлык, который до того был мало представлен в аргентинском обществе. Они провозгласили себя представителями «среднего класса». Это фундаментальное изменение в том, как страна видела себя. Еще в начале XX века аргентинская культура признавала только два основных социальных слоя: «уважаемые люди» и пуэбло (простые люди). В то время было немыслимо, чтобы пуэбло делились на разные классы.

Эта панорама медленно менялась начиная с 1919 года, когда выражение «средний класс» впервые использовали в публичных дебатах, что до тех пор было редкостью в словаре аргентинцев. Это произошло в очень специфическом контексте. Трагическая неделя только что потрясла общественный порядок до основания и ясно показала, что мятежные рабочие пользовались симпатией среди части средних слоев. Видя это, несколько правых интеллектуалов и политиков решили разжечь гордость «среднего класса» как способ ослабить народную солидарность. Они заимствовали выражение из европейских дебатов, где его использовали с той же целью. Таким образом, они стремились убедить белых воротничков, что они часть другого класса, более респектабельного, чем класс рабочих, и что их требования не должны объединяться.

Однако в то время эта идея не прижилась. Образ общества, в котором они жили, у большинства аргентинцев продолжал оставаться довольно бинарным: с одной стороны – пуэбло, с другой – олигархия. Именно вторжение перонизма в итоге породило стимулы и импульсы для части пуэбло представить себя как промежуточный класс между беднейшим и высшим классом. Средний слой мог чувствовать себя оскорбленным по многим причинам.

Защита рабочего, новое значение, которое приписывали простому гражданину, утверждение метисов и «коричневости», выгоды, которые весь профсоюз получал коллективно, независимо от того, заслуживали ли их отдельные его члены, – представление себя как «среднего класса» служило для установления границы по отношению к этой перонистской рабочей массе. Ее презирали за необразованность, а иногда и за этническое происхождение. И в то же время это был полезный способ отличить себя от горстки олигархов, которых Перон критиковал. Провозглашение себя «средним классом» позволяло быть антиперонистом и в то же время претендовать на законное место за национальным столом, а именно этого правительство и лишало своих оппонентов.

Начиная с 1946 года пресса и антиперонистские активисты очень настойчиво призывали «средний класс» к действию и наделяли его чувством гордости с миссией положить конец перонизму. В этой области выделялись ряд лидеров и организаций, связанных с Церковью, в частности Католическое действие. В результате в эти годы значительная часть населения начала идентифицировать себя как «средний класс». Именно тогда это стало идентичностью, которая претендовала на культурное и моральное превосходство над перонистской народной массой, которую они считали необразованной, неполноценной, отсталой и нерациональной.

Те, кто считал себя «средним классом», часто ссылались на понятия личных заслуг, связанных с добродетелью и упорным трудом, которые, в свою очередь, были связаны с историями о самоотверженных бабушках и дедушках-иммигрантах, которые добились успеха своими собственными заслугами, без подачек от какого-либо правительства. Эта этническая характеристика – принадлежность к потомкам европейцев – скрытым образом противопоставлялась метисскому наследию перонистских cabecitas negras – родословной, которая предположительно объясняла их моральную и интеллектуальную отсталость.

В то же время эти индивидуальные и семейные истории заслуг и продвижения через личные усилия были связаны с историями об Аргентине, которые элиты рассказывали со времен национальной организации. Как заявлял лидер социалистов Гиольди, учитывая, что все «цивилизованное» пришло из европейского вклада, а все варварское, как утверждали Альберди и Сармьенто, было остатком наследия креолов, потомки иммигрантов воспринимали себя как оплот цивилизации и современности, борющийся с отсталостью, которая коренится среди низшего класса и метисов и снова всплывает сейчас.

Антиперонистская политическая идентичность, таким образом, была тесно связана с социальной идентичностью «среднего класса» и с определенным представлением национальной истории. Она рассматривала перонизм как проявление старого варварства, исходящего из этнической и культурной неполноценности низших классов (особенно тех, что проживали в отсталых внутренних районах страны, откуда пришли старые каудильо и их монтонерас, а теперь прибывали cabecitas negras). «Средний класс» – сердце современной, рациональной, европейской Аргентины – чувствовал, что в национальной жизни он призван играть ведущую роль, которую перонизм довольно неожиданно отдал несостоятельному низшему классу. Согласно этой точке зрения, похожей на точку зрения Сармьенто, наследницей которой она была, страна непоправимо разделена на непримиримые половины.

Второй срок Перона и переворот 1955 года

Антиперонизм, укорененный в этой мощной социальной идентичности, постепенно нашел способы вернуть себе силу после фиаско 1946 года. Избирательный сценарий был неблагоприятным: в 1951 году президента переизбрали с более 63 % голосов. По иронии судьбы именно Церковь и армия – два основных сторонника политической карьеры Перона – объединились в мощный фронт против него.

В 1949 году экономика начала испытывать трудности. Перемещение ресурсов из сельской местности в города привело к падению сельскохозяйственного производства и его декапитализации[178]. Это усугублялось последствиями американской и европейской торговой политики, которая теперь благоприятствовала собственным фермерам или напрямую исключала страну как поставщика. Расширение легкой промышленности вызвало растущую потребность в импортных поставках. Поскольку Аргентина не могла экспортировать товары (отчасти из-за собственных ограничений, но также из-за американских торговых санкций), иностранная валюта, необходимая для поставок, могла поступать только из стагнирующего сельского сектора. В то же время тревожными темпами начал расти уровень инфляции, а вместе с ним и признаки недовольства.

Столкнувшись с этой ситуацией, Перон начал свой Второй пятилетний план[179] с программой, которая отдавала приоритет инвестициям, сельскому хозяйству и тяжелой промышленности перед расширением потребления и «социальной справедливостью», которые отмечали его первый срок. План означал меньше ответа на требования повышения зарплаты и больше давления на повышение производительности и рабочей дисциплины. Однако вопреки плану Перона экономические трудности возобновили профсоюзную борьбу, и начиная с 1950 года прошла новая волна забастовок, некоторые были жестокими и объявлялись за спиной профсоюзных властей, подчинявшихся Перону. Правительство отреагировало репрессивными мерами.

Кризис достиг своего пика в 1952 году с рекордной годовой инфляцией 38 % и нехваткой основных товаров. Чтобы решить эту ситуацию, правительство реализовало План стабилизации, который включал в себя дальнейшее усиление нового, более ортодоксального подхода. Сельские производители выиграли от налоговых льгот и субсидий, появились стимулы для привлечения иностранных инвестиций в страну. В ранее немыслимом шаге правительство снова обеспечило иностранные займы, заключив соглашения с американскими нефтяными компаниями, которые инвестировали в страну в рамках новой политики сближения с Соединенными Штатами. В то же время коллективные переговоры приостановили, и индексы зарплаты на следующие два года зафиксировали как способ ограничения ее роста. Право на забастовку фактически исчезло.

Как только худший из кризисов остался позади, рабочие начали бороться за возвращение утраченных позиций. На нескольких фабриках делегаты профсоюзов сумели добиться повышения зарплаты, несмотря на введенное замораживание, и заставили свои профсоюзы ратифицировать ее. Эти действия привели в ярость Перона, который в 1953 году резко раскритиковал внутренние комиссии и потребовал, чтобы они прекратили принимать решения самостоятельно и подчинились своим профсоюзам. Несмотря на эти предупреждения, в следующем году произошел взрыв трудовых конфликтов, что выявило неспособность правительства контролировать рабочее движение. В этом контексте владельцы предприятий потребовали восстановить дисциплину и смягчить требования. В марте 1955 года Перон предложил провести крупный конгресс производительности с идеей, что профсоюзы достигнут соглашения с владельцами предприятий в соответствии с ожиданиями последних. Однако конгресс оказался полным провалом. CGT, которая не хотела участвовать, успешно сопротивлялась требованиям руководства.

По мере накопления проблем Перон постепенно становился все более авторитарным. Ограничения на прессу ужесточались. Лидеры оппозиции подвергались преследованиям, а некоторые сидели в тюрьме. Государство довело официальную пропаганду и культ личности до чрезмерного уровня. «Перонистская доктрина» преподавалась в военных училищах и навязывалась государственным служащим. Книги для начальной школы были полны похвал Перону и Эвите. Когда в 1951 году национальные территории Чако и Ла-Пампа объявили провинциями, они получили имена президента Перона и Эвы Перон соответственно (город Ла-Плата также переименовали в честь первой леди).

В то же время правительство пошло на многое, чтобы интегрировать слои населения, не участвовавшие в рабочем движении, в перонистские профсоюзные организации. Для управления оно создало Всеобщую экономическую конфедерацию (Confederación General Económica, CGE), которая обрела некоторую популярность, особенно во внутренних районах страны. Для специалистов и работников умственного труда в 1953 году была создана Всеобщая конфедерация профессионалов (Confederación General de Profesionales), что вызвало сильное сопротивление большинства в этих секторах. Аналогичные инициативы были для учащихся старших классов и студентов. Казалось, что целью была перонизация всего.

Этот авторитарный сдвиг вызвал негодование разных слоев населения. Возможно, для народных классов он был менее тревожным, поскольку они идентифицировали себя с перонизмом и не испытали по-настоящему преимуществ свободы и республиканских гарантий в предыдущие периоды. Иначе дело обстояло со средним и, конечно, высшим классом, где в эти годы усилилось неприятие Перона и всего, что с ним связано. Не имея возможности победить его демократическими средствами, антиперонисты становились все более жестокими.

В сентябре 1951 года часть армии попыталась устроить государственный переворот, который был быстро подавлен. В апреле 1953 года молодые оппозиционеры прибегли к террористическим методам: они взорвали бомбы во время рабочей демонстрации в поддержку Перона, в результате чего семь человек погибли и десятки получили ранения. Разъяренные демонстранты подожгли аристократический Жокей-клуб (Jockey Club) и разрушили штаб-квартиры Радикалистской, Социалистической партии и партии консерваторов.

В итоге в конце 1954 года неожиданная ситуация побудила к восстановлению антиперонистской коалиции. Следуя указаниям Ватикана, Церковь начала кампанию по продвижению католических профессиональных и политических групп, что противоречило желанию Перона быть единственным двигателем общества. Президент отреагировал речами против Церкви и продвигал законы и меры, которые противоречили ее интересам (включая отмену преподавания религии в государственных школах, что было значительным источником недовольства для антиперонистов). Церковная иерархия призвала к сопротивлению, объединив большие общности людей по всей стране. В мае 1955 года прошли яростные демонстрации католиков. Впервые с 1946 года политическое движение бросило вызов перонизму на улицах. Ситуация становилась все более напряженной.

11 июня, во время праздника Тела и Крови Христовых, огромная толпа заполнила собор Буэнос-Айреса и выплеснулась на большую часть площади Мая. Одна группа даже направилась к Конгрессу, бросая камни в общественные здания и штаб-квартиру проправительственной газеты, скандируя «Смерть Перону!» и «Да здравствует Царь Христос!».

Пять дней спустя была предпринята еще одна попытка переворота, в ходе которой заговорщики из флота без колебаний использовали самолеты, чтобы сбросить бомбы на сторонников правительства, собравшихся на площади Мая, в результате чего погибло более 350 человек. Поскольку многие верили, что демонстрация в день Тела и Крови Христовых была частью военного плана, перонистские группы в ответ подожгли несколько церквей. Беспрецедентное сожжение церквей наконец объединило всю оппозицию: даже политики и студенческие группы, традиционно выступавшие против Церкви, стали защищать ущемленный католицизм.

В начале июля Перон попытался разрядить обстановку примирительными словами, но было уже поздно. Столкнувшись с перспективой государственного переворота, рабочее движение оценило возможность создания народных ополчений для защиты правительства, что еще больше раздражало военных. Перон пытался нейтрализовать эту возможность, призывая к спокойствию, хотя это не помешало ему снова выступить с устными угрозами в адрес оппозиции, которая отклонила его приглашения к примирению в полном составе.

16 сентября 1955 года движение за свержение правительства наконец началось в Кордове, и к нему быстро присоединились так называемые гражданские коммандос – нерегулярные группы вооруженных антиперонистов. Когда стало ясно, что он потерял поддержку военных (по крайней мере, значительную ее часть), и после очередной бомбардировки, на этот раз Мар-дель-Плата (с угрозой повторения в столице), Перон решил искать убежища в Парагвае, не оказывая никакого сопротивления. Это был конец перонистского правительства.

Но движение продолжалось.