Как раз когда Хуан Мануэль де Росас, казалось, достиг бесспорной власти в качестве фактического правителя страны, неожиданная коалиция внезапно сбросила его с пьедестала. Его власть начала раздражать других лидеров федералистов. Недовольство также поднималось в Уругвае и Бразилии, где его усилия по восстановлению влияния на Парагвай восприняли в штыки. Первым перешел в наступление Хусто Хосе де Уркиса, губернатор Энтре-Риоса и ранее один из союзников Росаса. Его армии выступили при поддержке Монтевидео, Бразильской империи, Корриентеса и в итоге Санта-Фе. В битве при Касеросе 3 февраля 1852 года армия Уркисы быстро разгромила силы портеньо. Росас бежал и при содействии британского поверенного отправился в изгнание в Великобританию, где и прожил остаток своих дней.

Погруженный в смятение и лишенный власти, город Буэнос-Айрес стал свидетелем волны грабежей, которая остановилась только после казни не менее двухсот человек. Уркиса также способствовал насилию: он расстрелял нескольких офицеров вражеских сил и повесил десятки солдат на деревьях возле резиденции Росаса, доходчиво объяснив последствия неповиновения. Вскоре новые власти Буэнос-Айреса казнили еще больше людей, на этот раз – бывших членов Масорки. Уркиса стал новым лидером Партии федералистов и оставался им до своей смерти. Родилась новая гегемония, залитая кровью.

Уркиса быстро призвал к созыву учредительного собрания. Но все осложняла отколовшаяся группа, которая неслучайно появилась именно в Буэнос-Айресе. С возвращением изгнанников и нескольких бывших сподвижников Росаса быстро сформировалась новая политическая коалиция. Ее объединяло недоверие к Уркисе, чьи планы они считали угрозой автономии Буэнос-Айреса. С самого начала Валентин Альсина (бывший унитарий из группы Ривадавии) и Бартоломе Митре (один из молодых людей Нового поколения) выделялись в новой Партии свободы (Partido de la Libertad), как ее быстро стали называть. Хотя они больше не верили в унитарианскую систему, они считали себя либералами и продолжателями дела Ривадавии. Из-за болезненного опыта режима Росаса и сохранявшейся популярности федерализма это был либерализм с сильным недоверием к низшим классам и народному суверенитету.

Оппозиция Уркисе победила на выборах в провинциях в законодательный орган, и начались жаркие дебаты: нужно было принять решение об участии в учредительном собрании. Эта ситуация выявила степень напряженности между традиционным значением слова «родина» и новым, которое только зарождалось. Висенте Фидель Лопес, политик, принадлежавший к Новому поколению, выступил за участие, заявив: «Я люблю народ моего родного Буэнос-Айреса, но громогласно заявляю, что моя родина – Аргентинская Республика, а не Буэнос-Айрес!» Его пыл был напрасным. В сентябре 1852 года законодательный орган проголосовал против созыва учредительного собрания. Валентин Альсина стал губернатором, а Митре – министром внутренних дел.

Для лидеров портеньо дела обстояли нелегко. Сельское восстание с широкой народной поддержкой окружило город, требуя, чтобы провинция присоединилась к своим «сестринским провинциям» на встрече для создания конституции, и Уркиса организовал морскую блокаду порта. Город снова воспользовался мощью своих несравненных финансов и сопротивлялся полгода. В это время подкупали вражеских офицеров и солдат, пока угроза не исчезла сама собой. Сельские войска, обескураженные отсутствием платы за службу, приняли деньги, которые им предложили портеньо, и отправились домой. Решающая победа была одержана, когда командир эскадры Уркисы дезертировал в обмен на 5000 унций золота от портеньо, что в итоге положило конец блокаде.

Пока Буэнос-Айрес был занят сопротивлением осаде, представители остальных провинций встретились в Санта-Фе и с поразительной скоростью согласовали текст новой конституции, которую приняли 25 мая 1853 года. 13 провинций официально начали процесс национальной организации без Буэнос-Айреса. На выборах в ноябре того же года Уркиса стал президентом страны, а город Парана объявили временным местом пребывания правительства. В высшей степени символичным жестом Уркиса во время речи сорвал divisa punzó (знак лояльности Партии федералистов) и объявил, что с этого момента вражды между унитариями и федералистами больше нет. Выбранные им министры действительно представляли разные партии. Палата депутатов и Сенат были сформированы на тех же выборах (создание судебной системы заняло бы гораздо больше времени). Не имея доступа к доходам от таможни Буэнос-Айреса, Уркиса имел очень ограниченные средства для внедрения государственного аппарата, что серьезно тормозило процесс. Он компенсировал недостаток ресурсов, занимая деньги за рубежом по очень высоким ставкам. Тем не менее он добился определенного прогресса в отношении институциональной организации, и бывший каудильо из Энтре-Риоса сумел передать президентский пост своему преемнику Сантьяго Дерки из Кордовы. Смена власти прошла мирно – это важный поворотный момент в аргентинской политике.

Отделенный от других провинций, Буэнос-Айрес также претендовал на то, чтобы представлять Аргентину, и продвигался вперед с консолидацией новых институтов. Страна с самого начала была институционально разделена. Между сторонами сохранялись очень напряженные отношения. Буэнос-Айрес поощрял формирование единомышленников – либеральных групп в провинциях, пока правительство Уркисы поддерживало группы, которые стремились свергнуть либералов Буэнос-Айреса. Войска с обеих сторон наконец столкнулись друг с другом в 1859 году в сражении при Сепеде, в котором Уркиса одержал убедительную победу. Буэнос-Айрес был вынужден подписать мирный договор, в котором обязался присоединиться к конфедерации. Соглашение одобрили на встрече президента Дерки и Митре, нового губернатора Буэнос-Айреса, во дворце Уркисы в Энтре-Риосе.

Однако разногласия всплыли снова. В нескольких провинциях шла ожесточенная борьба между федералистами и либералами. Например, в Сан-Хуане двух федералистских губернаторов убили по заказу либералов, а вскоре после этого та же участь постигла и либерального губернатора. Парана и Буэнос-Айрес обвиняли друг друга в причастности к инциденту. Произошла эскалация конфликта, и 17 сентября 1861 года стороны снова столкнулись в битве при Павоне. Армии конфедератов снова одержали верх, но затем по непонятной причине в разгар битвы Уркиса приказал своим войскам отступить и лишил Дерки поддержки. В результате портеньо одержали победу, и конфедерация распалась. Митре стал фактически новым главой государства, а Буэнос-Айрес превратился в неоспоримую силу.

Причина отступления Уркисы неизвестна, но в последующие годы он демонстрировал постоянную готовность к переговорам с либералами, к неудовольствию некоторых своих последователей, которые подозревали, что он предал федерализм. Между тем Митре оставил его в Энтре-Риосе вопреки требованиям некоторых союзников, таких как будущий президент Доминго Фаустино Сармьенто, который безуспешно настаивал на том, чтобы Уркису отправили на виселицу.

Как организовать нацию?

Организовать нацию предстояло элите портеньо. Относительно методов у них не было серьезных разногласий с теми, кто собрался в Санта-Фе по приказу Уркисы, чтобы разработать конституцию. Стороны соперничали за власть, но разделяли взгляды друг друга на идеологическую структуру. Либералами называли лидеров портеньо, но на самом деле либеральные идеи доминировали и среди их соперников. Обе стороны согласились, что народный суверенитет должен быть ограничен, чтобы не подвергать опасности превосходство богатых классов, и выражен через представителей в институциональной системе, которая включала разделение властей. Они также согласились сохранить ряд прав для отдельных лиц, находящихся вне досягаемости воли народа, начиная с права на собственность. Кроме того, они придерживались общего убеждения, что экономический рост следует поощрять путем предоставления широких свобод и возможностей частным инициативам. Вдохновленный Адамом Смитом, Хуан Баутиста Альберди[83] – на службе конфедерации и как идейный противник либералов портеньо – даже высказался в пользу «эгоизма», поскольку, обогащая себя, люди в то же время работают на благо величия страны. Все также соглашались по вопросам строительства железных дорог, получения иностранных инвестиций и поощрения иммиграции и образования.

Фактически Конституция, утвержденная в 1853 году под эгидой федералистов, основывалась именно на этих принципах и была вдохновлена Конституцией Соединенных Штатов – моделью либерального республиканизма. Текст утверждал личность как единственного субъекта прав: ни сообщества, ни природа, ни прошлые или будущие поколения прав не имели. Конституция гарантировала равенство перед законом (рабство было окончательно отменено) и сохраняла ряд свобод и гражданских прав, таких как право на торговлю, свободное перемещение по территории, объединение, публикацию и, конечно, владение собственностью. Конституция не проводила различий между аргентинцами и иностранцами и фактически давала государству мандат на содействие «европейской иммиграции». Она предоставляла религиозную свободу (за исключением коренных народов, которые не были равны перед законом, по крайней мере в этом отношении, поскольку конституция предписывала поощрять их к обращению в католичество).

Эти свободы на либеральный манер называли «негативными свободами»[84] и любые нарушающие их постановления устранили, но текст игнорировал экономические, этнические и гендерные ограничения, из-за чего одни люди могли воспользоваться ими, а другие – нет. Аналогичным образом конституция установила целый ряд сдержек и противовесов, чтобы не допустить деспотической власти и посягательства на индивидуальные права. Однако она никак не защищала от потенциального негативного воздействия богатства или рыночных показателей на фактические свободы других социальных секторов или на коллективное будущее.

Конституция четко разграничивала две сферы – публичную и частную. «Частные действия отдельных лиц» были вопросами, в которые государству не следовало вмешиваться. Такие вопросы, как классовые отношения или отношения между мужчинами и женщинами, оставались в частной сфере, их не рассматривали как вопросы для политического обсуждения, не говоря уже о законодательстве. Что касается политических прав, в конституции не было четких определений: подразумевалось, что, как и прежде, голосовать будут все взрослые мужчины, но подчеркивалось, что народ может управлять собой исключительно через представителей. Собрания частных лиц, заявляющих, что они являются голосом народа, и подающих петиции от его имени, были запрещены.

Что касается организации государства, конституция установила федеральную систему, в которой провинции сохранили определенные полномочия, но не право устанавливать внутренние обычаи, чеканить собственную валюту или ограничивать судоходство по рекам. В то же время она создала сильную исполнительную власть, которая могла вмешиваться во внутренние дела в исключительных ситуациях. Президента избирали не прямым голосованием граждан, а косвенно через представителей, собранных в «коллегию выборщиков».

Законодательная власть состояла из двух палат: Палата депутатов представляла всю страну, Сенат – интересы отдельных провинций (сенаторов назначали соответствующие законодательные органы). Двухпалатную систему выбрали не только для того, чтобы уравновесить власть каждой провинции, но и чтобы зарезервировать ряд полномочий для более элитарного органа, такого как Сенат, таким образом «защищая» его от воли большинства (коллегию выборщиков создали с той же целью). Сенаторы, например, контролировали назначения на некоторые важные должности (например, судебные и военные) и могли блокировать законы, предложенные представителями.

Наконец, судебную систему возглавлял Верховный суд, назначаемый исполнительной властью с согласия Сената. Судьи, включая судей низших судов, занимали свои должности пожизненно. Обосновывалось это решение тем, что судебная система должна быть ничем не обязана находящемуся у власти правительству, и также находиться вне досягаемости избирателей, чтобы они не могли влиять на ее решения.

Короче говоря, это была контрмажоритарная система – как ее называют специалисты – для разделения и баланса властей, призванная не только направлять волю народа, но и накладывать на нее очень четкие ограничения. В рамках этой системы простым людям вообще не давали права голоса, как и женщинам.

Сармьенто и Альберди

Хотя в целом по общим вопросам все были согласны, дальше шли разночтения. В практическом применении этих принципов и в способе понимания задачи национальной организации существовало множество разных мнений, не только между двумя партиями, но и среди самих либералов. Фактически национальной организации предшествовали яркие интеллектуальные дебаты, на которых представили идеи, направляющие процесс. Существовал ряд популярных позиций, но два молодых члена Нового поколения выделялись своим вкладом: Доминго Фаустино Сармьенто и Хуан Баутиста Альберди, которых считают отцами-основателями аргентинской либеральной традиции. Оба были весьма скептически настроены относительно возможностей креолов и, как следствие, верили в необходимость глубокого изменения обычаев этого слоя населения, чтобы достичь, как это тогда называлось, «прогресса».

В 1845 году Сармьенто опубликовал книгу «Цивилизация и варварство. Жизнеописание Хуана Факундо Кироги, а также физический облик, обычаи и нравы Аргентинской Республики» (Facundo o civilización y barbarie en las pampas argentinas), которой суждено было стать самой влиятельной книгой в истории Аргентины. В ней он подробно изложил проблемы страны и потенциальные способы их решения. Для Сармьенто споры того времени были не просто противостоянием между сторонами, а драматической борьбой двух исторических тенденций. Речь шла о «цивилизации» (которую воплощали унитарии, несмотря на свои ошибки), стремящейся установиться на территории, все еще находящейся под властью «варварства» (представленного федералистами). Эту антиномию, которую унитарии ввели еще в предыдущем десятилетии, позаимствовали у европейцев, оправдывающих свою колониальную экспансию. Это противостояние отражало глубокие социальные и культурные реалии.

«Цивилизация» пришла из образованных классов в городах, особенно в Буэнос-Айресе, которые представляли собой анклав европейской культуры и обычаев, носителей прогресса. «Варварство» было сильным в сельских районах, особенно во внутренних регионах страны и среди низших классов двурасовых поселенцев креолов, которые формировали ряды монтонерас. Это была битва не между сторонами, а между двумя разными и противоборствующими странами. Прогресс означал искоренение сил «варварства», что естественным образом поощряло нетерпимость к политическим противникам и низшим классам, по крайней мере в то время.

Альберди полностью разделял это пренебрежение к креольскому населению. В 1852 году он написал «Основы и исходные положения для политической организации Аргентинской Республики» (Bases y puntos de partida para la organización política de la República Argentina), которые легли в основу конституции, составленной в следующем году. В ней он объяснил, что речь идет не только о написании хороших законов, но и о перестройке характера населения. Он писал о «замене нашей нынешней аргентинской семьи другой, столь же аргентинской семьей, но более способной к свободе, богатству и прогрессу». Для этого необходимо было заселить страну иммигрантами «англосаксонской расы», которые были трудолюбивы, искусны в торговле и способны принять свободу. Благодаря своему семени и примеру они изменят этнический и культурный профиль жителей страны, пока те не станут достойны жизни в республике.

Однако между взглядами Сармьенто и Альберди наблюдались интересные различия. Альберди был уверен, что иммиграция и экономический рост медленно преобразуют население «через» работу и пример процветания соседей. И пока этот процесс будет происходить, лучше ограничить политические права низших классов и оставить власть в руках элит. Сначала следовало создать несовершенную и ограниченную «возможную республику»: время для «истинной республики», более открытой и вовлеченной, придет позже. Задача требовала терпения и усилий по поддержанию традиций, нарушение которых могло вызвать политическую реакцию и в итоге прервать миссию.

Сармьенто, по натуре более тревожный, не хотел ждать. Он соглашался, что необходимо привлекать иммигрантов, но утверждал, что государство также должно активно вмешиваться, чтобы немедленно заложить основы для «прогресса». Он призывал к тому, чтобы федералистов и монтонерас подавили без колебаний. Однако, что касается предполагаемой недееспособности местного населения, он был уверен, что ее можно исправить с помощью интенсивной политики государственного образования – создания начальных школ во всех уголках страны. Он был абсолютно уверен в «цивилизующей» роли культуры и науки. В школах, которые он себе представлял, образование должно быть всеобъемлющим, равным для мужчин и женщин всех социальных классов. В этом отношении он опережал свое время. Он также предлагал проводить земельную политику, направленную на формирование широкого класса независимых фермеров. Для него, как и для всех либералов того времени, владение собственностью способствовало автономному и рациональному поведению, необходимому для республиканской жизни. Наконец, он был уверен, что политическое участие, особенно на муниципальном уровне, также станет важным средством воспитания гражданственности.

По сравнению с Альберди Сармьенто, казалось, был готов открыть политическую игру раньше, больше заботился об облегчении доступа к собственности и больше интересовался массовым распространением знаний. Недостаток этого очевидного демократизма состоял в том, что он предполагал решительное вмешательство сверху, которое сокрушило бы любое сопротивление. Педагогические способности элит и их благосклонное расположение к низшим классам зависели от согласия простых людей быть послушными учениками и быстро научиться вести себя «цивилизованно». В миссии, которую Сармьенто представлял себе для городской культуры и образованной элиты – взять штурмом сельский, низший класс и мир метисов и обязать его перестроиться в соответствии с европейской моделью, – все еще было что-то от духа колониального завоевания. Идеи Альберди были более явно элитарными, но терпение, к которому он призывал, могло принести меньше насилия в краткосрочной перспективе.

В результате нация не последовала ни за Сармьенто, ни за Альберди, хотя взяла элементы из обоих вариантов. Развитие капитализма, давление международного рынка и интересы местной скотоводческой буржуазии в результате сформировали новую нацию в той же или даже в большей степени, чем представления политико-интеллектуальной элиты. Вскоре началась массовая иммиграция, больше спонтанная, чем вызванная государственной политикой, она принесла людей из Южной и Восточной Европы, а не желаемых англосаксов. Сармьенто так и не дожил до вожделенного разделения земли среди землевладельцев среднего класса, но увидел реализацию своих идей о государственном образовании. Открытость к расширению политического участия низших классов не придет еще многие десятилетия. Произойдет обратное: бо́льшая монополия на принятие решений в руках ограниченной элиты до такой степени, что в итоге это возмутило даже самого Альберди.

Под руководством либеральных элит Буэнос-Айреса и их коллег внутри страны национальная организация сопровождалась государственным насилием, направленным против федералистов, коренных народов и низших классов в целом. Федеральная система, которая в итоге появилась, максимально приближалась к централизму, который отстаивали унитарии.

Строительство национального государства и рынка

Права, закрепленные в национальной Конституции, и те, которые каждая провинция разрабатывала в соответствии со своими руководящими принципами, оживили политическую жизнь. Если не во всех округах, то, по крайней мере, в некоторых существовали фракции для борьбы за власть. В нескольких городах пресса процветала и стала неотъемлемой частью политической жизни, формируя общественное мнение и продвигая кандидатов. Революции, насилие и призыв к формированию вооруженных «народных собраний» оставались частым явлением, хотя их постепенно вытесняла институциональная политика.

В Буэнос-Айресе, а позднее и в нескольких других областях появились «политические клубы» с лидерами районов, которые служили каналами связи между высшим политическим руководством и избирателями. Голосование не было индивидуальным и тайным актом, как сегодня, а скорее коллективным и публичным мероприятием: голосующих мобилизовали через клиентелистские[85] и прочие связи. Те, кто контролировал государственный аппарат, всегда имели преимущество, поскольку могли использовать его ресурсы в своих интересах. Но выборы часто были конкурентными, и результат не всегда был известен заранее. Мало кто приходил голосовать (иногда только четверть тех, кто имел право голоса), но те, кто все же являлся, как правило, принадлежали ко всем слоям общества, включая низшие классы. Федералисты исчезли из Буэнос-Айреса, но сохраняли силу внутри страны.

После победы в битве при Павоне в 1861 году губернатор Митре получил свободу использовать военную силу по всей стране, чтобы привести ее в большее соответствие со своей политикой. Он действовал быстро и навязал либеральные правительства во всех провинциях, несмотря на то что либералы были в меньшинстве. Федералистов вытеснили по всей стране за исключением Энтре-Риоса, где остался Уркиса.

Силы Митре столкнулись с серьезным вызовом, когда достигли Ла-Риохи, провинции Анхеля Висенте Пеньялоса[86], более известного как Чачо, одного из самых уважаемых каудильо в истории федерализма. Обожаемый низшими классами региона, Пеньялоса был одним из федералистов, которые восстали против Росаса в последние годы его правления и позже служили Уркисе. Уркиса повысил его до звания генерала национальной армии. Возмущенный оскорблениями портеньо и имея авторитет своего военного звания, он сформировал значительный отряд монтонерас и отправился возвращать правительства соседних провинций федералистам. За ним следовали люди, занятые в сельском хозяйстве, рабочие, погонщики мулов и ремесленники, в основном бедные гаучо, многие из которых коренного или африканского происхождения.

Национальное правительство сделало все возможное, чтобы изобразить монтонерас бандами преступников, но в тот период они, как правило, формировались на основе провинциальных ополчений и иногда претендовали на соответстующий статус. Как правило, они поддерживали иерархическую структуру военного типа. Бойцы записывались по разным причинам. Они ожидали экономических выгод (например, получение одежды или говядины) или социального продвижения (возможность стать офицерами), были убеждены, что движение защищает бедных или их этническое происхождение, или просто отождествляли себя с федералистами и считали либералов не более чем старыми унитариями в новом обличье, что в некоторых местах вполне соответствовало истине. Силы Пеньялосы, несколько раз побежденные армией портеньо, отступили на равнины и в горы и атаковали снова. Наконец, в мае 1862 года Чачо согласился подписать мирный договор с Митре: он принял власть последнего в обмен на контроль над Ла-Риохой.

Подчинив провинции, Митре организовал выборы под надзором либеральных властей, которые установил по всей стране, что, конечно, обеспечило ему победу. Он вступил в должность в октябре 1862 года, тем самым ознаменовав начало первого президентства действительно объединенной страны под эгидой Буэнос-Айреса. Придя к власти, он приступил к построению государства, что, в свою очередь, стало предпосылкой еще для одного из важнейших пунктов того, что тогда называлось «прогрессом». Речь шла о создании национального рынка, который управлялся бы капиталистическими нормами и предоставил подходящую территорию для деятельности местного и иностранного капитала.

Перед Митре стояла, безусловно, титаническая задача. Ему уже удалось достичь фундаментального прорыва – сильного национального руководства. Но этого было недостаточно. Для начала важно было обеспечить государству монополию на применение силы и контроль над территорией. Предстояло создать действительно национальную армию, которой еще не существовало, и, что важнее, разоружить мятежные провинциальные ополчения и прекратить восстания монтонерас. Также необходимо было ограничить способность коренных народов сохранять свою автономию. Помимо внутренних границ, требовались и внешние. После обретения независимости правительства по всему региону вмешивались в дела друг друга, не только предоставляя убежище изгнанникам, но и финансируя или поддерживая их вооруженные вторжения, что, очевидно, бросало вызов монополии государства на военную силу. И так как власти еще не установили, где будут проходить границы с соседними странами, это был вопрос их физического проведения. И вопрос совсем не простой: речь шла об огромных территориях (вся Патагония, например, на которую претендовали и Чили, и Аргентина).

После этого необходимо было создать множество государственных учреждений и департаментов, отвечающих за различные аспекты государственных дел, от министерств до школ и почтовых отделений, с соответствующими государственными служащими. Предстояло разработать единые уголовные, гражданские и торговые законы и кодексы, создать судебную систему. Также требовалась финансовая система для покрытия всех этих расходов, что означало переговоры с провинциями о комплексной налоговой системе. Последнее еще больше осложнялось тем, что по-прежнему не существовало национальной валюты – регионы использовали драгоценные металлы, собственные банкноты или банкноты соседних стран. Поэтому единая система была жизненно необходима. А для контроля над выпуском валюты нужен национальный банк, которого также пока не существовало. И, наконец, для того чтобы частный капитал мог воспользоваться ресурсами страны, государству пришлось приступить к активной политике инвестиций в базовую инфраструктуру, особенно в сеть железных дорог.

К 1886 году, после правительств Митре и его непосредственных преемников – Доминго Фаустино Сармьенто, Николаса Авельянеды[87] и Хулио Архентино Роки[88] – основные аспекты этой сложной системы были созданы. Институциональную основу нации не построили с нуля или путем объединения кирпичей и раствора, предоставленных различными провинциями, а скорее из того, что уже было у портеньо в то время. Особенно на первом этапе под руководством Митре институты портеньо распространялись на остальную часть страны. Это было наиболее очевидно в случае национальной армии, которую президент официально сформировал в 1864 году. Офицеры и солдаты, по сути, были из Национальной гвардии Буэнос-Айреса, которую он только что использовал для оккупации внутренних районов страны.

То же самое относилось и к Торговому кодексу: тот, что действовал в Буэнос-Айресе, просто объявили общенациональным (однако гражданский и уголовный кодексы составили с нуля). Управление таможней и растущие доходы от нее облегчили решение финансового вопроса для Митре в отличие от Уркисы, которому приходилось считаться с первоначальным соглашением о разделе доходов с провинциями. С другой стороны, предложение Митре преобразовать Банк Буэнос-Айреса в национальную организацию, выпускающую единую валюту, не увенчалось успехом. В 1872 году появился проект Национального банка, но вскоре он провалился. Из-за финансовой нестабильности тех лет этот аспект решили в последнюю очередь. Создание единой валюты пришлось отложить до 1881 года, когда была создана Peso Moneda Nacional[89]. И только в 1891 году, когда возник Banco de la Nación Argentina[90], появился национальный банк.

В эти годы государство также активно вмешивалось в развитие рынка и торговых отношений на всей территории страны. Оно делало это не только путем упразднения внутренних таможен и введения постановлений, законов и институтов, необходимых для их функционирования, но и путем прямого вмешательства в экономику.

В результате серии военных кампаний против коренных народов государство приобрело миллионы гектаров плодородных земель в Буэнос-Айресе, Кордове и Санта-Фе, которые быстро приватизировали. К 1903 году более 32 миллионов гектаров передали в собственность. Из-за самого процесса передачи и особенностей рынка недвижимости подавляющее большинство земель в итоге оказалось в руках крупных землевладельцев. Государство также способствовало созданию сельских колоний производителей среднего класса, хотя они оказали значительное влияние только в Санта-Фе и Энтре-Риосе.

Политика привлечения иностранного капитала и государственных инвестиций в портовую и железнодорожную инфраструктуру имела решающее значение. Первую железнодорожную линию в стране, Феррокарриль Оэсте[91] протяженностью 9,98 километра, построили в 1857 году между центром Буэнос-Айреса и Флоресом[92]. Она финансировалась за счет государственных средств, но управлялась местными бизнесменами до 1862 года, когда ее передали под непосредственную ответственность государства. Бо́льшая часть остальной железнодорожной сети, построенной позднее, находилась в руках британских инвесторов. Но государство подписывало с ними контракты, гарантируя минимальный уровень дохода (если дорога приносила меньше, деньги изымались из государственной казны, что несколько раз случалось) и другие преимущества, включая бесплатную уступку сотен тысяч гектаров земли.

К 1874 году уже было построено 1333 километра железных дорог, которые пересекали самые плодородные районы влажных Пампасов и достигали Кордовы и Тукумана. К 1890 году их общая протяженность составила 9400 километров, и они радиально соединили почти всю страну с портом Буэнос-Айреса. Менее прибыльные ответвления строились и управлялись напрямую национальными или провинциальными правительствами. К началу XX века Аргентина имела самую обширную железнодорожную сеть в Латинской Америке и одну из крупнейших в мире.

Коммуникации также совершили квантовый скачок благодаря установке 4828 километров телеграфных линий во время президентства Сармьенто. В 1870 году Аргентина была подключена к первому трансокеанскому кабелю, что еще теснее связало ее с остальным миром.

Инвестиции в инфраструктуру направили не только на экономический рост: они также помогли консолидировать политическое единство. По сути, государство сумело сломить сопротивление провинциальных элит не только силой, но и путем их кооптации[93] через альянсы, оплачиваемые общественными работами, которые приносили пользу и регионам, и их лидерам.

Наконец, национальная организация сопровождалась новыми способами государственного вмешательства в жизнь людей. В результате ужасной эпидемии желтой лихорадки, поразившей Буэнос-Айрес в 1871 году, государство начало разрабатывать более заметную политику в области общественного здравоохранения и городского благоустройства. А двумя годами ранее оно начало проводить перепись населения, чтобы собрать основную информацию о своих гражданах и лучше им управлять, как это было принято в Европе.

Что еще важнее, начиная с 1860-х годов страна проводила политику, направленную на расширение системы государственного образования, первой в своем роде в Латинской Америке (и сопоставимой только с Уругваем)[94]. Митре основал в нескольких провинциях средние школы. Во время президентства Сармьенто акцент был сделан на начальном школьном образовании: по всей стране открыли около восьмисот школ, а число детей, посещающих их, утроилось.

Рока продолжил идти по этому пути, и в 1884 году его правительство приняло Закон об образовании № 1420, устанавливающий бесплатное, светское и обязательное образование для детей в возрасте от шести до 14 лет. Во время его президентства было также решено, что государство будет отвечать за записи актов гражданского состояния населения (рождения, смерти и браки) и что гражданские браки должны предшествовать религиозным церемониям бракосочетания, которые стали добровольными. Эти меры привели к ожесточенному конфликту с Церковью, который завершился разрывом дипломатических отношений с Ватиканом до 1900 года. Хотя государство продолжало поддерживать римско-католическое богослужение, предписанное конституцией, эти решения до основания разрушили колониальное представление о том, что общество – это прежде всего сообщество католиков.

От Гражданской до Парагвайской войны

Расширение национального государства и рынка по всей территории сопровождалось знакомыми формами насилия наряду с новыми, беспрецедентными по своему характеру и масштабу. Митре удалось навязать свое господство по всей стране, но федералисты вскоре реорганизовались, снова под руководством Чачо Пеньялосы. Недовольный невыполненными обещаниями пакта Митре, он выступил с воззваниями, в которых представлял себя защитником свобод и конституционных прав, нарушенных тиранией портеньо. Несколько федералистских каудильо откликнулись, и в 1863 году с базой в Ла-Риохе их силы двинулись на Катамарку, Сан-Луис, Мендосу и Сан-Хуан. Они ожидали поддержки Уркисы, но тот молчал. Митре заявил, что это не политическое движение, а банды преступников, и послал войска, чтобы подавить их соответствующим образом. Сармьенто, который настаивал на необходимости немедленного подавления, назначили командующим силами, отправленными в Куйо и Ла-Риоху. В этой роли он применил осаду и ряд явно неконституционных мер, чтобы положить конец сопротивлению.

После нескольких столкновений Пеньялоса потерпел решительное поражение в Кордове, его схватили во время побега в Ла-Риоху. Офицер, командовавший захватчиками, хладнокровно убил его, а затем отрубил голову, которую насадили на пику и выставили на площади в назидание. Преступление вызвало волну возмущения по всей стране. Тем не менее в Сан-Хуане Сармьенто приветствовал убийцу как героя и отметил его поступок, включая демонстрацию головы. По его мнению, крайняя жестокость была необходима, чтобы положить конец восстаниям «черни». Митре выразил свои сомнения, но убийца не был наказан.

Два года спустя давние партийные ссоры неожиданно привели к огромному международному конфликту – Парагвайской войне. Спор вызвала привычка зарождающихся правительств вмешиваться в дела друг друга. После обретения независимости либералы Буэнос-Айреса продолжали вмешиваться в политику Уругвая. Начиная с 1863 года они оказывали военную поддержку своим союзникам из Партии Колорадо в попытке свергнуть правительство Белой партии – традиционного союзника аргентинских федералистов. Бразилия, императорский двор которой в то время находился под властью либералов, поддержала членов Колорадо, которые в конце концов оружием навязали новое правительство.

В свете этой ситуации Франсиско Солано Лопес, президент Парагвая, решил вмешаться, чтобы помочь Белой партии и помешать бразильцам. Он запросил у Митре разрешение на проход его армии через Аргентину в Риу-Гранди-ду-Сул[95]. Митре отказался, поэтому в марте 1865 года Лопес также объявил войну Аргентине, и его войска заняли Корриентес. Местное население, которое не доверяло Бразилии и относилось к парагвайцам с симпатией, встретило войска благосклонно.

Лопес предположил, что этот шаг вызовет поддержку главы аргентинских федералистов, но Уркиса снова предпочел сохранить союз с либералами портеньо. Именно в этом контексте Митре подписал Тройственный союз – соглашение с Уругваем и Бразилией против Парагвая – и отправил аргентинскую армию на войну против Лопеса. Все ожидали быстрой победы, но решимость парагвайцев – даже женщин и детей – защищать свою территорию продлила конфликт на пять лет.

Парагвайская война была самой продолжительной и кровопролитной войной в Южной Америке и одним из самых страшных конфликтов XIX века. Она унесла 300 000 жизней, в основном парагвайцев. Для Парагвая это была катастрофа с долгосрочными последствиями: страна потеряла 60 % своего населения, особенно мужчин трудоспособного возраста, и была полностью разорена. В конце войны Бразилия и Аргентина установили свои новые границы таким образом, что лишили побежденную страну 40 % ее прежней территории. Победители также навязали свободную торговлю и судоходство по рекам, заставив Парагвай отказаться от протекционистской политики, которую он до этого проводил.

Аргентина вывела свои войска в 1868 году. Чтобы победить парагвайцев, бразильскому императору потребовалось еще два года, в течение которых совершались ужасающие военные преступления. К тому времени тысячи аргентинских солдат погибли на передовой или от сопутствующих болезней. Они сражались в тяжелых условиях, недоедая и не имея нормальной одежды. Великобритания финансово поддерживала союзников кредитами, которые оставили Аргентину с весьма значительным внешним долгом.

Пока длился конфликт, Митре правил в условиях осадного положения, которым он воспользовался, чтобы закрыть несколько газет, критиковавших его. Он вел войну во имя «цивилизации» против «варварства», которое в данном случае было иностранной угрозой, хотя Парагвайскую войну следует считать центральным эпизодом в процессе строительства аргентинского государства. Она положила конец возможности прямого вмешательства других стран во внутреннюю политику. Она также имела важное значение для решения вопроса о географических границах на северо-востоке, которые теперь были четко обозначены. Самое главное – война помогла укрепить национальную армию, которая ранее была небольшой, недисциплинированной и плохо вооруженной. К концу конфликта увеличились ее численность и финансирование, а купленные многозарядные винтовки «ремингтон» и пушки сделали ее непобедимой против провинциальных ополченцев. Опыт войны также укрепил товарищество среди офицеров и создал чувство единства войск с государством. Армия стала институтом, имеющим собственный политический вес.

Альберди, яростный критик войны, прямо осудил ее цель как внутреннюю политику, а не внешнюю. Проблема была не в Парагвае, а в урегулировании «давней гражданской войны», которую Буэнос-Айрес вел с провинциями. И дело было не только в политике: сам Митре признал, что конфликт также был связан с задачей укрепления рыночного господства над территорией. В своей речи он указал, что в Парагвае «Аргентинская Республика [одержала победу] в собственной политической состоятельности как нации и в великих принципах свободной торговли», которые навязали побежденным. Солдаты были истинными «апостолами свободной торговли».

Проект Митре имел успех отчасти благодаря войне. Но, как ни парадоксально, эта победа стоила ему гегемонии, которую он ранее удерживал над политикой Буэнос-Айреса и так и не смог восстановить. Незадолго до этого Партия свободы раскололась на две части: «националистов», которые были лояльны Митре, и «автономистов» во главе с Адольфо Альсиной[96] (сыном бывшего губернатора Буэнос-Айреса Валентина Альсины). Критика президента за дорогостоящую военную авантюру, в которую он ввязался, дала новый импульс его соперникам из Автономистской партии (Partido Autonomista), которые намеревались установить связи с группами из других провинций, чтобы выиграть президентские выборы. Такая возможность появилась на выборах 1868 года, состоявшихся в разгар войны. В коллегии выборщиков назначенный преемник Митре потерпел поражение от разношерстного альянса, в создании которого значительную роль сыграли военные. Их кандидатом была консенсусная фигура, которая не состояла ни в одной из групп, поддерживающих альянс. Это Доминго Фаустино Сармьенто, который служил в правительстве Митре, но в то время был отстранен. Победу Сармьенто, как и его предшественник, достиг вмешательством в дела провинций, которое обеспечило контроль над коллегией выборщиков.

Государственная консолидация и упадок федерализма

Парагвайская война вызвала значительную тревогу среди федералистов, которые видели в парагвайцах союзников в борьбе с либералами (разрушение этой солидарности было как раз одной из задач, которую ставило перед собой централизованное государство). Кроме того, принудительный набор на передовую вызвал значительное сопротивление среди простых людей, включая беспорядки и массовое дезертирство.

В нескольких провинциях федералисты стали голосом этого недовольства. В то время федерализм ассоциировался с низшими классами и антипортеньоскими настроениями, которые были сильны во внутренних районах. Вдобавок к этому существовал зарождающийся американизм, контрастировавший с безразличием Митре к первым на континенте попыткам укрепить испаноамериканское единство перед лицом империалистической агрессии.

Монтонерас вновь появились в Ла-Риохе под предводительством каудильо Аурелио Саласара, который в итоге был побежден и казнен. Мендоса стала ареной «революции колорадос» 1866 года, которая привела еще к одной серии мобилизаций на федеральном уровне, произошедшей после прибытия Фелипе Варелы – одного из бывших лейтенантов Чачо, который воспользовался возможностью вернуться из изгнания в Чили. Федеральное восстание распространилось по Куйо, Ла-Риохе и Катамарке. В своих воззваниях Варела объявил себя противником «тирании» и централизма Буэнос-Айреса и утверждал, что он американист и защитник нарушенных конституционных принципов. После нескольких тяжелых сражений, включая знаменитую битву за Посо-де-Варгас в апреле 1867 года, он потерпел поражение и сумел бежать в Боливию. В следующем году в этом районе все еще время от времени появлялись монтонерас, но вскоре их уничтожили. Либералы добились прогресса в установлении контроля над регионом.

Последний вздох федерализма произошел вскоре после этого, на другом конце страны, в Энтре-Риосе. К отчаянию многих своих последователей, Уркиса бросил парагвайцев и уругвайских «белых» на произвол судьбы. Он не только не выступал против войны, но и извлекал из нее выгоду, поддерживая армию. В эти годы он также примирился с новым президентом и пригласил его к себе домой – визит, который Сармьенто с большим трудом представил публике как окончательную победу либералов. Многие в конце концов убедились, что Уркиса предал федерализм.

В апреле 1870 года федералистское восстание под предводительством Рикардо Лопеса Хордана – каудильо, который до этого был очень близок к главе партии, – завершилось убийством Уркисы. Лопеса Хордана выбрали новым губернатором Энтре-Риоса, на что Сармьенто немедленно отправил военные силы под собственным командованием. Каудильо сопротивлялся несколько месяцев, прибегнув к тактике партизанской войны, но был побежден и вынужден бежать в Бразилию. В 1873 году Лопес Хордан вернулся в Энтре-Риос со своими войсками, но через несколько месяцев был побежден (он попытается еще раз, также тщетно, в 1875 году).

После подавления восстания Сармьенто усилил контроль над регионом и также продемонстировал, что осталось от федерализма. Это фактически ознаменовало конец мощной политической силы, которая десятилетиями доминировала на политической сцене Аргентины. Она больше не имела никакого значимого присутствия, хотя еще долгое время оставалась в народной памяти. Подвиги таких деятелей, как Чачо или Лопес Хордан, передавались из уст в уста и стали частью фольклора на многие годы вперед. Историю Чачо даже воспроизвели в популярных дешевых брошюрах, которые печатались десятки лет.

Федералистские восстания были не последним вызовом, с которым столкнулось государство на пути к консолидации своей власти. Когда Сармьенто стал президентом, было ясно, что звезда Митре заходит. Выборы 1874 года, казалось, подтвердили это, когда победил соперник Митре, Николас Авельянеда из Тукумана. Его триумф объяснялся поддержкой, похожей на ту, что была у Сармьенто, включая автономистов Альсины, которые дали ему очевидное большинство в коллегии выборщиков. Митре объявил, что он потерпел поражение из-за мошенничества и в сентябре 1874 года взялся за оружие. Силы, которые он смог мобилизовать, весьма походили на монтонерас, против которых он сам выступал: большинство из них были солдатами провинциальных ополчений, а также к ним присоединилась группа пикинеров[97] касика Катриэля. По иронии судьбы Митре восстал против национального государства, в создание которого сам внес неоценимый вклад. Новому президенту пришлось столкнуться с этим вызовом сразу после вступления в должность, и он справился без особых трудностей: на поле боя национальная армия решительно продемонстрировала свое превосходство. Хотя с точки зрения закона Митре был мятежником, он не получил того обращения, которое сам применял к своим противникам в прошлом: вскоре после поражения его и его сторонников амнистировали, и они смогли беспрепятственно вернуться к политической жизни.

Ирония в этой истории заключалась не только в случае с Митре. Последнее восстание в провинции, с которым пришлось столкнуться государству, было не чем иным, как восстанием Буэнос-Айреса – провинции, которая сильнее всего настаивала на централизации, теперь ее не устраивающей. Отношения между Буэнос-Айресом и страной омрачил щекотливый вопрос, решение которого откладывалось. Конституция сделала город столицей страны, но для этого требовалось, чтобы провинциальный законодательный орган смирился с потерей своего самого ценного района, чего он не сделал.

Когда Митре вступил в должность, он придумал решение: город объявили временной резиденцией национальных властей, что фактически означало «приглашение» разделить территорию с губернатором Буэнос-Айреса, который сохранил свою юрисдикцию над городом. Отношения между двумя сановниками были непростыми и стали еще более напряженными во время выборов преемника Авельянеды. Альянс, который привел Авельянеду к власти, сформировал то, что вскоре стало известно как Национальная автономистская партия (Partido Autonomista Nacional, PAN), и готовился избрать новым президентом еще одного уроженца Тукумана, Хулио Аргентино Року. Его поддерживала Лига губернаторов[98], которая сумела уравновесить влияние Буэнос-Айреса. Но его кандидатура встретила решительное неприятие со стороны Карлоса Техедора, губернатора Буэнос-Айреса, который прибег к вооруженному восстанию.

В конце 1879 года Техедор начал организовывать военную силу, призывая простых граждан присоединиться к нему. Его воззвания с энтузиазмом восприняла часть низших слоев, включая афроаргентинцев, которые вооружились, чтобы защитить достоинство Буэнос-Айреса, которое, по их мнению, было подорвано. Президент Авельянеда оказался вынужден перенести свое правительство в город Бельграно. Национальная армия и местные силы – примерно по 10 000 бойцов каждая – наконец вступили в бой 20 и 21 июня 1880 года. Бои были кровавыми, особенно на окраинах города, но национальная армия снова одержала победу.

Поражение Буэнос-Айреса позволило быстро продвинуться в решении вопросов государственной централизации. После того, как Рока вступил в должность, Конгресс принял закон, запрещающий провинциям формировать любые виды вооруженных отрядов. Это постановление ознаменовало конец долгой традиции ополчений, восходящей к колониальным временам: с этого момента единственными войсками на территории страны были войска национальной армии.

Конгресс принял еще один закон, согласно которому федеральной столицей должен был стать Буэнос-Айрес, его границы вскоре расширили за счет включения близлежащих городов, таких как Бельграно и Флорес. Законодательное собрание Буэнос-Айреса было вынуждено принять сделку, и провинция Буэнос-Айрес осталась без столицы (вскоре ее губернаторы перенесли свою резиденцию в город Ла-Плата, построенный специально для этой цели). С уходом федералистов со сцены и поражением Техедора решающий период национальной организации закончился. Государство, как потомок Буэнос-Айреса, победило город, чтобы окончательно заявить о себе.

Рока принял лозунг «Мир и управление» для своего правительства, и межпровинциальные столкновения действительно прекратились. Новая партия, которая привела его к президентству – PAN, – будет доминировать в национальной политике в течение следующих трех десятилетий. В этот период голосование утратило свое значение. Предыдущие выборы совсем не были чистыми и прозрачными, но по крайней мере они были конкурентными. Кандидаты выигрывали или проигрывали в зависимости от способности каждого снискать поддержку (что, в свою очередь, давало низшим классам возможность получить преимущества в обмен на свои голоса). Теперь результаты, контролируемые хорошо отлаженной избирательной машиной PAN, больше ни для кого не были сюрпризом. Помимо мошенничества, национальная исполнительная власть пользовалась своим положением, чтобы вмешиваться в дела провинций на федеральном уровне: с инаугурации Митре до 1900 года было издано три десятка указов, касавшихся почти всех провинций и не единожды. Для своих противников и потомков элита, управлявшая будущим страны после 1880 года, была настоящей «олигархией».

Консолидация государства в руках либерального руководства привела к одному из наименее плюралистических и наиболее политически закрытых периодов в истории Аргентины. Контроль над избирательным механизмом нейтрализовал политических конкурентов и снизил переговорную силу низших классов городов. Конец Партии федералистов и восстаний монтонерас лишил всякого влияния низшие слои сельского населения. В эти годы аргентинская политика утратила одну из своих отличительных черт – центральную роль, которую играли низшие классы. Она восстановит этот элемент только в новом столетии, когда рабочее движение оформится и, наконец, пройдут чистые выборы.

«Завоевание пустыни», оккупация Чако и территориальная консолидация

Государственная консолидация также положила конец долгой истории сосуществования с независимыми коренными обществами. Росасу удалось закрепить за белыми поселенцами огромные участки земли после переговоров с «дружественными» коренными народами. Эта система рухнула после его падения, что привело к всплеску насилия на границах. Могущественный касик Кальфукура, ранее склонный к мирным переговорам, организовал большую конфедерацию племен. Вместе они совершали малоны беспрецедентных масштабов и преуспели в расширении своей территории, отодвинув границу за счет белых поселенцев.

В 1860-х и 1870-х годах зарождающееся государство продолжало политику договоров с касиками, которым они давали различные товары и иногда оплачиваемые военные должности. В те годы некоторые из них начали провозглашать себя гражданами Аргентины. Но это не означало окончания конфликтов. В 1875 году Мануэль Намункура, сын и преемник Кальфукуры, организовал крупное вторжение в провинцию Буэнос-Айрес. Это был, возможно, самый масштабный малон в истории, и нападавшие увели с собой значительное количество скота и многочисленных пленников.

В то время международный спрос на продукты животноводства Пампасов рос, как и интерес к расширению использования земель, которые становились все более ценными. Элиту того времени вдохновляли идеи, которые европейцы продвигали для оправдания колонизации Азии и Африки. Они считали местные коренные народы «примитивными», расово неполноценными и обреченными на уничтожение волной «цивилизации». Элиты предпочитали представлять земли, которые они занимали, как чистую «пустыню», хотя это не было правдой ни в каком смысле этого слова.

Начиная с 1876 года государство неуклонно и беспощадно наступало на коренные народы, хотя стратегии варьировались. Во время президентства Авельянеды его министр обороны Адольфо Альсина проводил политику постепенной оккупации территории, вырыв 370 километров оборонительных рвов и построив ряд фортов. Его план состоял в том, чтобы медленно ассимилировать коренные народы в надежде, что они добровольно обратятся к «цивилизованным» обычаям, когда осознают их превосходство. План оказался довольно успешным, но Альсина умер в 1877 году, а его преемник Хулио Аргентино Рока имел совсем другие идеи. С точки зрения Роки, индейцев нужно было немедленно покорить военной силой, а всю территорию оккупировать.

В 1879 году Рока начал то, что он назвал «Завоеванием пустыни» – грандиозное вторжение 6000 солдат, которые продвигались несколькими колоннами одновременно и быстро взяли под контроль всю территорию к северу от Рио-Негро. Последующие экспедиции продвинулись дальше на юг и обеспечили контроль над всей Патагонией. В 1885 году Валентин Сайгуэке, последний сопротивлявшийся касик в Неукене, сдался. Это был конец автономии коренных народов на обширной пампасо-патагонской территории.

Согласно официальным данным, кампания 1879 года привела к гибели 1313 индейских пикинеров, не считая многих других, которые были убиты во время преследований или умерли от голода или эпидемии оспы, сопровождавшей вторжение. Кроме того, 1271 воина взяли в плен вместе с 10 539 индейского «сброда» (женщинами, детьми, стариками). Молодых девушек и детей распределили по богатым семьям для работы в качестве домашней прислуги, очевидно, без их согласия. Другую часть «сброда» и взрослых мужчин заперли в концентрационных лагерях, таких как лагерь в Вальчете, окруженный колючей проволокой, где их держали на грани голодной смерти.

В последующие годы, по разным оценкам, от 15 000 до 17 000 коренных жителей стали жертвами массовых депортаций, их отправляли на сбор сахарного тростника на северо-западе, в винодельческую промышленность в Куйо, на флот и в армию, а также в частные дома в качестве прислуги. Несмотря на конституционные гарантии индивидуальных прав, в итоге их низвели до положения рабов. Неизвестно, сколько людей погибло во время переселения или из-за тяжелых условий труда. В некоторых случаях проводилась политика, направленная на создание резерваций или миссий под государственной или церковной опекой. Нескольким общинам удалось добиться признания своих земель государством и выжить. Худшая участь постигла селькнамов в далекой Огненной Земле, где золотоискатели и эстансьеро охотились на них, как на животных, пока не истребили.

То же самое произошло и в обширном регионе Чако. Там тоже, хотя и в меньшей степени, существовала история связей с белым обществом (например, вичи ездили в Сальту и Жужуй на сезонные работы на сахарных заводах), перемежаемая столкновениями, такими как нападение тоба[99] на Сальту в 1862 году, которое привело к многочисленным смертям.

Государство неуклонно продвигалось на север после решения Сармьенто создать правительство Чако в 1872 году. Одна за другой военные кампании проводились на территории, которая характеризовалась как «пустыня», хотя это был густой лес. Оправданием снова служила «цивилизация». В 1878 году основали город Ресистенсия, и к 1884 году государство уже контролировало эту область, хотя потребовалось еще три десятилетия и несколько военных кампаний, чтобы окончательно ее усмирить. В 1904 году и снова в 1917-м народы мокови и тоба совершили вооруженные нападения. Резня со стороны вооруженных сил продолжалась до 1940-х. Так же как и на юге, побежденных воинов отправляли работать на лесопилки или сажали в тюрьму на острове Мартин-Гарсия. Несмотря ни на что, многим общинам удалось выжить.

Карта 3.1. Формирование территории Аргентины. Адаптировано из Пабло Янкелевича, «Минимальная история Аргентины» (Historia minima de Argentina)

В своих отношениях с коренными народами зарождающееся аргентинское государство напоминало испанское завоевание. Как и в ту эпоху, оно намеревалось захватывать земли и разбивать общины, а также использовало коренные народы в качестве рабской рабочей силы. Оно оказывало на них давление, чтобы они отказались от своих культурных традиций. На территориях северо-запада, которые были оккупированы дольше всего, продолжалась давняя традиция сопротивления: после 1850 года конфликты коренных народов в Жужуе стали более радикальными, периодически случались вооруженные столкновенния. Однако два десятилетия спустя и там воцарилась тишина.

В эти годы в результате вторжений на земли коренных народов, Парагвайской войны и дипломатических достижений территория, контролируемая аргентинским государством, практически удвоилась. В 1876 году Бразилия и Аргентина установили границы Парагвая, поэтому не было никаких споров по поводу территории, которую в итоге займут в Чако. Чилийские претензии на Патагонию вскоре урегулировали. В 1881 году после серии инцидентов оба правительства подписали договор, признававший эту территорию частью Аргентины и разделявший остров Огненная Земля на две части. Границы страны уже были похожи на современные.

Затем пришло время обсудить, как управлять этими новыми территориями, которые, в отличие от провинций, не имели ранее существовавших институтов. В 1884 году было принято решение, что они должны стать «национальными территориями», которыми будет управлять непосредственно исполнительная власть. Их жители не будут иметь права на гражданство: они не будут голосовать за президента, губернатора или представителей Конгресса. По мнению людей того времени, в этих районах все еще жило очень мало белых поселенцев, а недавно завоеванные индейцы не обладали достаточным интеллектуальным потенциалом для участия в политической жизни (по крайней мере, пока они не стали «цивилизованными»), поэтому их включили в состав нации как «неграждан». Национальные территории оставались лишенными политических прав до 1950-х годов, когда они наконец стали провинциями (за исключением Огненной Земли, которая ждала до 1990 года).

Расширение государства и рынка дало новый импульс экономическому росту, начавшемуся при Росасе. За несколько лет регион Пампасов стал одним из основных экспортеров сельскохозяйственной и животноводческой продукции в мире. Европа форсировала свою промышленную революцию и в дополнение к сырью для фабрик начала требовать поставок продовольствия для населения, которое уже не производило достаточно товаров для самообеспечения. Введение более быстрых и крупных пароходов позволило перевозить продовольствие оптом по низкой цене.

Бум начался после 1850 года с овцеводства. Шерсть продавалась в основном во Францию, США и Бельгию, и к 1870-м годам она превзошла солонину и шкуры на экспортном рынке. Благодаря землям, экспроприированным у индейцев, поголовье крупного рогатого скота в целом резко возросло, и в следующее десятилетие, когда начался экспорт живого скота, сектор вырос. Но наибольший рост пришелся на изобретение холодильников, что позволило отправлять замороженное мясо, а к началу следующего столетия и охлажденное мясо, особенно в Великобританию, Бельгию и Францию. Благодаря крупным инвестициям в мясокомбинаты к началу XX века Великобритания доминировала в местном производстве, пока ее не вытеснил североамериканский капитал.

Бум крупного рогатого скота сопровождался беспрецедентным развитием сельского хозяйства, чему способствовала железная дорога и массовый приток иммигрантов, которые смягчили хроническую нехватку рабочей силы. В 1874 году Аргентина все еще импортировала пшеницу, но к 1880 году достигла самообеспечения благодаря вкладу сельскохозяйственных колоний Санта-Фе, Энтре-Риоса и Кордовы. Двадцать лет спустя к ним присоединилась сельская местность провинции Буэнос-Айрес, и страна стала крупным мировым поставщиком зерна. В первые годы XX века поставки пшеницы росли экспоненциально, к ним также добавились лен и кукуруза. К 1910 году эти культуры составляли 60 % экспорта, и Аргентина стала третьим по величине поставщиком зерна в мире.

Внешняя торговля находилась в руках четырех компаний, связанных с иностранным капиталом, которые также предоставляли кредиты фермерам (управление ценами и ставками позволило делать их максимально выгодными для себя, и компании получали огромную прибыль). Это сельскохозяйственное расширение стало возможным отчасти благодаря необычайному плодородию местных лугов, которые также было очень легко возделывать, поскольку они были совершенно ровными и свободными от деревьев и камней. Вклад также внесло внедрение машин, импортируемых из Канады и США, которые заменили традиционные методы вспашки и кошения. Мясо и зерно (наряду со льном) стали основными экспортными товарами страны.

Успех обоих товаров был во многом обусловлен тем, что эстансьеро совмещали земледелие и скотоводство на одной ферме и получали двойную выгоду. Они держали скот на одной части эстансии и сдавали другую в аренду фермеру – обычно иммигранту, который вместе со своей семьей сажал культуры поочередно, чтобы пополнить питательные вещества почвы: лен в один год, пшеницу в другой, люцерну – в третий (эстансьеро использовал ее в качестве корма для скота). Через три года арендаторы возобновляли цикл на другом участке. Таким образом, не выплачивая зарплату, землевладелец получал участки земли, которые могли кормить скот гораздо быстрее, чем если бы пастбищам позволяли обновляться естественным образом.

Таблица 3.1.

Основные переменные экономики, 1881–1916

Источник: Фернандо Роччи, «Маятник богатства» (El péndulo de la riqueza)

Эта модель означала, что фермеры, не владеющие землей, отвечали за взрывной рост сельского хозяйства. В 1914 году только половину ферм по всей стране обрабатывали их владельцы. За исключением некоторых районов Санта-Фе и Кордовы, где были основаны европейские сельскохозяйственные колонии, во влажных Пампасах доминировали крупные латифундии или поместья (хотя там существовали владения всех размеров), и соотношение было еще хуже.

Экономика росла поистине невероятными и чуть ли не самыми высокими темпами в мире. Аргентина, которая всего сто лет назад была маргинальной территорией Испанской империи, стала крупным игроком на международном рынке. С 1885 по 1930 год страна колебалась между 7-м и 14-м местом в рейтинге стран с самым высоким валовым внутренним продуктом (ВВП) на душу населения в мире. Этот факт породил устойчивый миф: Аргентина была богатой и развитой страной, сопоставимой с Канадой или Соединенными Штатами, но затем вступила в длительный период упадка, который сделал ее слаборазвитой. Упадок, согласно этой точке зрения, был вызван государственным интервенционизмом XX века.

Однако идея, что Аргентина богата и развита, – мираж. Ее колосс в то время стоял на глиняных ногах. Рост стал результатом чрезвычайной ситуации высокого международного спроса, которым воспользовался регион, располагающий огромными площадями плодородных и незанятых земель, казалось, неисчерпаемой рабочей силой (благодаря иммиграции) и притоком британского капитала, привлеченного этой возможностью. По сравнению с действительно богатыми странами того времени Аргентина представляла собой аномалию: у нее был высокий ВВП на душу населения, но не потому, что ее экономика имела прочную и устойчивую базу. И высокий ВВП не сопровождался другим ключевым фактором, который присутствовал в таких странах, как Канада или США, – высоким культурным капиталом, основополагающим для экономического развития. Навыки населения, измеряемые с точки зрения образования, были очень низкими и не росли такими темпами, как в богатых странах. Несмотря на значительные усилия государства, страна не обучала своих граждан такими же темпами, с какими росла ее экономика (особенно с точки зрения среднего и высшего образования).

Кроме того, агроэкспортная модель имела и другие проблемы, которые в результате оказались решающими. Одной из самых заметных была проблема регионального дисбаланса. Необычайный рост в Пампасах остальная страна не повторила. Некоторые районы увеличили свое производство, но гораздо более медленными темпами. Сальта экспортировала животных в Боливию, а Куйо – в Чили. К 1880 году Мендоса и Сан-Хуан начали специализироваться на производстве вина, в то время как Тукуман сосредоточился на производстве сахара, оба продукта – для внутреннего рынка. Другие региональные экономики сумели вывести некоторые свои товары на местный уровень, но в гораздо меньших масштабах. А некоторые провинции, такие как Ла-Риоха или Катамарка, были решительно отстранены от экономического бума и существовали благодаря средствам, которые получали от страны.

Экономика экспорта сырья была настолько успешной, что лишь немногие представители элиты считали нужным подвергать сомнению место Аргентины в международном разделении труда. Некоторые предлагали политику индустриализации, но их голоса звучали слабо, и они не смогли изменить общую тенденцию. Тем не менее спрос со стороны крупных городов способствовал скромному росту промышленности, особенно после того, как Закон о таможне 1876 года ввел пошлины на некоторые виды импорта. Эта мера не имела протекционистских целей – ее приняли исключительно ради улучшения финансирования государства, – но она частично отменила полностью про-свободную торговую политику, которую воплотили в жизнь после падения Росаса.

В эти годы произошли изменения в организации и типе производственных предприятий. В 1860-х годах почти все производство по-прежнему размещалось в небольших мастерских, которые обычно совмещали производство с ремонтом и розничной торговлей. Обычно в них работала небольшая группа квалифицированных мастеров, как правило, с небольшой долей механизации или и вовсе без нее. Мастерские принадлежали мастеру-ремесленнику, который работал вместе со всеми. В середине XIX века в Буэнос-Айресе было всего несколько крупных предприятий: саладерос (заводы по изготовлению солонины) и кожевенные заводы, пивоварня, механическая лесопилка, литейный завод и несколько паровых мельниц.

Хотя мелкие и средние мастерские сохраняли доминирующее положение, к концу 1880-х годов город заполонили дымящие трубы фабрик, принадлежавших бизнесменам, которые нанимали тысячи рабочих. К началу века некоторые крупные компании, такие как мясокомбинаты, сахарные заводы, текстильные и обувные фабрики, начали внедрять тейлоризм – метод, который разделял производственный процесс на сборочную линию с повторяющимися задачами, выполнявшими разные типы рабочих под надзором руководителей. Цель – повышение производительности и ослабление организационных возможностей рабочих, которые стали более разнородной и менее квалифицированной рабочей силой (и, следовательно, легко заменяемой).

В период с 1880 по 1914 год эти изменения привели к 15-кратному увеличению стоимости промышленного производства, и Аргентина стала той латиноамериканской страной, в которой оно имело наибольшее значение. К тому времени обрабатывающая промышленность уже составляла четверть от общего объема продукции и обеспечивала три четверти местного спроса, особенно на самые простые промышленные товары, такие как продукты питания, мебель, одежда и транспортные средства (более сложные отрасли промышленности все еще ждали своего часа).

И снова это развитие имело ярко выраженный региональный уклон. Низкая стоимость железнодорожных перевозок сильно влияла на ремесленное производство во внутренних районах страны. В частности, произошло резкое сокращение числа текстильных мастерских, неспособных конкурировать с импортной продукцией. В результате из-за влияния как государства, так и международного рынка Буэнос-Айрес и Пампасы приобрели гораздо большее значение, чем ранее, усугубив региональный дисбаланс страны. Обратной стороной роста производства в этом регионе стало разрушение производства в других.

Политические и экологические последствия

Основные преобразования, произошедшие в эти годы, также привели к радикальному изменению отношения общества к окружающей среде. Интенсификация капитализма привела к тому, что множество вещей стали товаром, пригодным для продажи. Природа стала областью для неконтролируемого разграбления и свалкой отходов, которые порождала новая деятельность. Всего за несколько лет последствия оказались несравнимо более разрушительными, чем те, что вызвала хозяйственная деятельность человека за все предыдущие столетия.

Одной из первых стала массовая вырубка лесов. Начиная с 1860-х годов требовались миллионы шпал для железнодорожных путей, миллионы столбов для ограждений и загонов для скота во влажных Пампасах, на виноградниках Куйо и в других регионах. Новые паровые машины и постоянное строительство требовали больше древесины. Для удовлетворения этого спроса использовалась беспорядочная вырубка леса. Сантьяго-дель-Эстеро стал первым и наиболее сильно пострадавшим районом. Великолепные леса квебрахо[100] в западном регионе провинции опустели, и то, что было густым лесом, превратилось в пустыню. Только между 1906 и 1915 годами вырубили 20,7 миллиона железнодорожных шпал, что привело к потере трех четвертей оставшихся лесов провинции. Это была катастрофа для жителей Сантьяго-дель-Эстеро, особенно для представителей низших классов. Крестьяне и скотоводы, чья жизнь зависела от сохранения хрупкого баланса между лесопользованием и интенсивным скотоводством, оказались в тупике. Тысячи людей были вынуждены иммигрировать в другие провинции.

Именно в эти годы появилась знаменитая компания La Forestal[101] с британским капиталом, которая грабила леса северного Санта-Фе, Чако и Формосы для производства танина. Последствия ее деятельности были аналогичными. Она дебютировала после теневых сделок с государством в конце XIX века, когда ей разрешили приобрести 12 % площади Санта-Фе по смехотворной цене. La Forestal удалось использовать более двух миллионов гектаров и стать ведущим мировым поставщиком танина. В XX веке, истощив леса квебрахо, компания ушла из страны, оставив после себя пустоши. Катамарка и Ла-Риоха также пострадали от схожих процессов быстрой вырубки лесов.

Городские пространства подверглись разрушению окружающей среды в этот период. В Буэнос-Айресе это было очевидно с самого начала. К XIX веку отходы от саладерос, кожевенных заводов и свечных фабрик уже подарили Риачуэло[102] тошнотворный запах, который сохраняется и по сей день. К концу века с появлением промышленных красильных заводов, металлургических фабрик и мясокомбинатов проблема усугубилась. Загрязнение распространилось на другие реки, а затем последовало загрязнение воздуха из-за промышленности, а позднее и автомобильного транспорта.

В итоге в эти годы в Аргентине установились по-настоящему капиталистические отношения с окружающей средой: такие, которые допускали частное присвоение природных ресурсов, принадлежащих всем, – либо напрямую, путем их продажи, либо косвенно, без уплаты издержек за их деградацию. Таким образом, худшие последствия легли на сектора экономики с низким доходом. Модель агроэкспорта оставила разный след на двух типах пространств: во влажных Пампасах земельные ресурсы защищались с помощью севооборота[103] для устойчивого производства, тогда как другие регионы превратились в «жертвенные зоны», открытые для беспорядочной эксплуатации ресурсов. С тех пор эта модель изменилась только к худшему.

Модель агроэкспорта также сделала экономику страны сильно зависимой от экономик на севере. Доходы были привязаны к экспорту нескольких продуктов, так что любое изменение относительных цен немедленно отражалось на всем. И в долгосрочной перспективе условия торговли становились пагубными: стоимость промышленных товаров, как правило, увеличивалась быстрее, чем стоимость сырьевых.

Аргентина также зависела от иностранных инвестиций, две трети которых в те годы поступали из Великобритании. Этот экономический бум увеличил доходы государства, но его расходы росли еще быстрее. Поскольку казна пополнялась в основном за счет налогов на импорт (налоги на экспорт оставались очень низкими), государство решило брать международные займы, которые в основном предоставлялись лондонскими финансистами. К 1890 году Аргентина стала основным потребителем британских инвестиций. Страна установила по-настоящему неоколониальные отношения с Соединенным Королевством, в которых она играла роль неформальной экономической колонии.

Вскоре после этого с крупными инвестициями сначала в мясокомбинаты, а затем в другие отрасли Великобритания и в итоге Соединенные Штаты начали захватывать значительную долю прибыли от все еще скромных успехов в области производства и переводить ее за границу. Из-за либеральных предубеждений правящих элит государство не разработало инструменты для защиты национальной автономии или регулирования функционирования рынка в эти годы.

Уязвимость экономики стала очевидной в двух серьезных кризисах, которые поразили страну. Первый произошел в 1873 году. Рост предыдущего десятилетия породил ощущение процветания, которое подтолкнуло всех – и государство, и частный сектор – к увеличению расходов и чрезмерному использованию кредитов. Торговый баланс стал отрицательным из-за увеличения импорта, и когда доступ к международным кредитам был отрезан, случился кризис. В 1873 году это привело к многочисленным банкротствам и политике корректировки для выполнения обязательств перед иностранными кредиторами, которые к тому времени уже поглощали 45 % государственных расходов. Сектор животноводства успешно надавил на правительство, чтобы оно не увеличивало экспортные налоги, поэтому решением стало повышение ставок, применяемых к некоторым видам импорта.

Таблица 3.2

Национальный бюджет и государственный долг, 1881–1914 (в тысячах песо золотом)

Источник: Фернандо Роччи, «Маятник богатства» (El péndulo de la riqueza)

Похожая ситуация привела к кризису 1890 года. Государственные расходы снова возросли из-за инвестиций в железные дороги и бремени внешнего долга. Сирена зазвучала после нескольких лет отрицательного торгового баланса, который был покрыт новыми займами. Уверенность в платежеспособности вскоре пошатнулась, и доступ к кредитам снова был отрезан. Президент Мигель Хуарес Сельман[104] попытался преодолеть ситуацию с помощью новой фискальной корректировки и сокращения зарплат государственных служащих, но кризис все равно ударил по стране, а вместе с ним пришел спад производства, рост безработицы и девальвация валюты (что в итоге благоприятствовало экспортным секторам).

Этот кризис был также политическим. Он достиг своей кульминации в восстании, похожем на те, что происходили в прошлом, и предвещал новые в будущем. Экономические трудности, политическая закрытость и преобладающая продажность – это был, возможно, самый коррумпированный период всех времен – постепенно объединили различные недовольные группы. 1 сентября 1889 года сторонники Митре, исключенные автономисты портеньо, недовольные католики и возмущенная молодежь создали Гражданский союз молодежи (Unión Cívica de la Juventud), который позже стал Гражданским союзом (Unión Cívica), где такие лидеры, как Митре и Леандро Нисефоро Алем[105], обрели известность. Они требовали политической открытости и прекращения коррупции «олигархии выскочек» в правительстве.

26 июля сторонники Гражданского союза выступили за революцию, собрав около 2000 бойцов, и началась революция 1890 года. Столкновения с государственной армией продолжались четыре дня, пока мятежники не сдались. Точное число погибших неизвестно, но, по оценкам очевидцев, их было 300. Хуарес Сельман победил в военном отношении, но восстание стоило ему должности, и вскоре он был вынужден передать правительство в руки вице-президента Карлоса Пеллегрини[106].

После поражения «гражданские», как их называли, стали более популярными. После раскола из-за дезертирства Митре в 1891 году они реорганизовались в Радикальный гражданский союз (Unión Cívica Radical, или UCR). В последующие годы они возглавили борьбу за чистые выборы, организовав еще два вооруженных восстания. Первое произошло в 1893 году, его центром были провинции Буэнос-Айрес (где активным организатором стал Иполито Иригойен), Сан-Луис и Санта-Фе, где поселенцы европейских сельскохозяйственных колоний, особенно швейцарцы, играли важную роль. Второе восстание, также подавленное правительством, произошло в 1905 году и сопровождалось крупными инцидентами в столице и провинциях Буэнос-Айрес, Кордова, Санта-Фе и Мендоса.

Изменения в обществе

Политическая элита и те, кто обладал экономической властью, имели разногласия, но тем не менее были тесно связаны. Помимо привилегированного доступа к чиновникам, землевладельческие классы создавали собственные организации, чтобы оказывать давление и определять общественную повестку дня. Фондовая биржа Буэнос-Айреса, основанная в 1854 году, в 1866-м присоединилась к Аргентинскому сельскохозяйственному обществу[107], влияние которого возросло во время правительства Роки. В 1875 году возник Промышленный клуб, предшественник Аргентинского промышленного союза[108], созданного 12 лет спустя. У торговли, деревни и промышленности были свои защитники, а у рабочих – пока нет.

Высшие классы, организованные по секторальному признаку, с привилегированным доступом к государству, контролируемому олигархией, с 1880 года наслаждались моментом своего величайшего триумфа. Они владели страной, и прибыль, которую они получали, была поистине беспрецедентной. Город Буэнос-Айрес до сих пор несет на себе следы той роскоши. Особняки и дворцы, которые строили в Баррио-Норте и на площади Сан-Мартин, контрастировали с бесконечно более скромными жилищами, в которых жили «респектабельные» семьи до середины XIX века.

Провинциальность и простота высших классов прошлого уступили место настоящему «высшему обществу», характеризующемуся космополитическими привычками, роскошью и утонченными вкусами. Их светская жизнь, роскошные свадьбы, великолепные приемы и пикники, а также эксклюзивные клубы вскоре появятся в журналах того времени, и их увидят другие люди. Высшее общество портеньо состояло из семей трех разных происхождений, что ясно отражало изменения, вызванные консолидацией государства и рынка.

С одной стороны, были патрицианские семьи колониальной эпохи, которые преуспели в животноводческом бизнесе, такие как Анчорена и Альвеар, которые к 1900 году владели 635 000 и 102 800 гектарами земли соответственно. С другой – существовали семьи иностранцев, прибывших в страну в XIX веке. Они не всегда были богаты изначально, но быстро поднялись (например, Буллрич, Уайльд и Луро). К ним присоединилась третья группа, состоящая из элитных семей из внутренних районов, которые переехали в Буэнос-Айрес, чтобы стать частью политической сцены (например, Пас, Ибаргурен и Авельянеда). Объединенные брачными узами и общими связями, они стали сектором, который больше всего выиграл от появления государства.

Для остальной части общества жизнь была менее яркой. В эти годы Аргентина пережила глубокие и хаотические изменения, которые радикально повлияли на общественную жизнь. Для начала произошел впечатляющий демографический всплеск. Всего за 45 лет, между 1869 и 1914 годами, население страны выросло более чем на 300 %: с 1,8 миллиона до более 8 миллионов. Этот рост был в основном сосредоточен в городах, и страна пережила быстрый процесс урбанизации. В 1869 году более двух третей населения все еще жили в сельской местности. К концу века половина уже жила в городах, и эта доля продолжала расти. Больше всего разрослись города в регионе Пампасов, особенно Буэнос-Айрес (с 300 000 жителей в 1880 году до более полутора миллиона в 1914-м) и Росарио. К 1910 году Аргентина была одной из самых урбанизированных стран в мире, но при этом имела и одно из самых централизованных населений: более четверти проживало в столице и прилегающих районах, которые уже тогда были одними из самых густонаселенных городских районов на планете.

Буэнос-Айрес видел, как появлялись небоскребы, как трамваи становились общественным транспортом, а общественная жизнь улучшалась. В 1913 году открылось метро, первое во всем Южном полушарии и одно из немногих в мире на тот момент[109].

Этот рост был во многом следствием большого притока иммигрантов. В период с 1881 по 1914 год в порт Буэнос-Айреса прибыло более четырех миллионов человек, большинство из которых – молодежь. Их привлекали высокие по сравнению со странами их происхождения зарплаты и возможности, доступные тем, кто знал, как ими воспользоваться. Только один из трех вернулся на родину. 75 % приезжих были испанского или итальянского происхождения, остальные – британцами, немцами, французами, евреями из Восточной Европы, сирийцами-ливанцами и представителями других национальностей, в том числе из соседних стран. Были даже небольшие контингенты японцев, буров из Южной Африки и африканцев из Кабо-Верде.

Аргентина получила самую большую долю иммигрантов по отношению к местному населению в мире: к 1914 году почти треть ее жителей родились за границей. В этом случае также наблюдалось региональное неравенство. В 1914 году почти половина жителей Буэнос-Айреса и Санта-Фе были иммигрантами. Они также составляли значительную долю в Мендосе и некоторых малонаселенных районах, таких как Ла-Пампа и Санта-Крус. В районах Кордова и Энтре-Риос их насчитывалось немного меньше, от 12 до 20 %, и едва ли 2 % в других, менее благоприятных районах, таких как Катамарка и Ла-Риоха. Влияние иммигрантов было еще более заметным, если учесть их детей, которые в переписях числятся как коренные жители.

В 1869 году почти половину населения Буэнос-Айреса составляли иностранцы (четверо из каждых пяти взрослых мужчин). Это означает, что из половины тех, кто в 1914 году был указан как коренной житель, огромная доля их родителей (один или оба) родились за границей, и поэтому они были, по крайней мере частично, социализированы в культуре своих родителей. Похожая ситуация наблюдается в провинции Санта-Фе. Это была не просто иммиграция, а настоящий демографический сдвиг.

Таким образом, в дополнение к дисбалансу в экономике, экологии, численности населения и урбанизации существовало заметное этническое различие между, с одной стороны, жителями Буэнос-Айреса и теми, кого впоследствии стали называть «пампа гринга», и, с другой стороны, жителями территорий, которые оставались более креольскими.

Рост урбанизации повлек за собой изменение экономической деятельности и видов занятий. Все больше людей обращались к работе, связанной с производством, транспортом, торговлей, строительством и сферой услуг. Средний сектор и спрос на рабочих для физического труда превышали демографический рост. По всей стране создали десятки тысяч малых и средних предприятий – деревообрабатывающие мастерские, пекарни, швейные мастерские, кузницы и т. д., – и число коммерческих учреждений множилось, особенно много было небольших магазинов и предприятий под управлением владельцев. Лучшие возможности в торговле и промышленности, как правило, были в руках иммигрантов (например, в 1895 году более 80 % владельцев фабрик были иностранцами).

К концу века Буэнос-Айрес стал свидетелем рождения настоящего общества потребления с распространением всевозможных заведений, включая крупные и изысканные магазины, такие как A la Ciudad de Londres[110], Gath y Chaves[111], а в 1913 году и филиал знаменитого британского Harrods[112]. Производители и предприятия начали проводить красочные рекламные кампании, чтобы стимулировать потребление.

Новые коммерческие, банковские, железнодорожные и производственные учреждения, а также государственный аппарат требовали все большего числа белых воротничков, государственных служащих, учителей и в меньшей степени выпускников университетов. В этом случае этническое происхождение было более разнообразным, с преобладанием креолов среди учителей и государственных служащих, иммигрантов за прилавками, и смесью тех и других среди специалистов в зависимости от профессии. Также существовал высокий спрос на рабочие руки во всех областях. К 1870 году в Буэнос-Айресе и других городах начал появляться и расширяться настоящий рабочий класс, состоящий как из родившихся за границей гринго, так и из креолов (даже в 1947 году 20 % городских рабочих были иностранцами).

В сельской местности наблюдались не менее значительные изменения. В Пампасах новые сельскохозяйственные операции вели мелкие фермеры, большинство из которых были иммигрантами. Тысячи из них вскоре заселили обширные земли, ранее малонаселенные или необитаемые, – сельскую местность на западе и юге провинции Буэнос-Айрес. В Санта-Фе, Энтре-Риосе и Кордове жили сельскохозяйственные колонии итальянцев, швейцарцев, немцев и русских евреев. Мисьонес и другие районы Литорали приняли тысячи европейских сельскохозяйственных колонистов – особенно немцев Поволжья, русских и поляков, – которые выращивали такие культуры, как мате и чай.

Некоторое время спустя похожее явление произошло в Чако и Формосе с хлопком, хотя в этом случае европейцы сосуществовали с парагвайскими, креольскими и в итоге коренными производителями. Среди сельских рабочих картина была более разнообразной. Большое количество голондринас[113] (рабочих-мигрантов), как гринго, так и креолов, сезонно стекались в Пампасы, чтобы работать на сборе урожая. То же самое происходило в сезон стрижки овец, в том числе в Патагонии. Они присоединялись к сельскохозяйственным рабочим – постоянным жителям. Виноградники в Куйо, сбор сахара на северо-западе и лесопилки в Чако и на севере Санта-Фе почти всегда нанимали креолов или коренных рабочих.

В целом иммигранты, как правило, занимали должности, которые предлагал растущий средний сектор, в то время как креолы – худшие рабочие места. Как это часто бывает, обычно самые целеустремленные покидали свои общины, чтобы отправиться в миграционное приключение, полное неопределенности. В среднем недавно прибывшие люди имели более высокий уровень образования и больше технических навыков, чем креолы. Они также извлекали выгоду из предубеждений многих работодателей относительно креолов, а также из того, что у них часто не было детей или пожилых людей на попечении. Немало новоприбывших сумели подняться по социальной лестнице, некоторые очень быстро, и вскоре они заняли видные позиции не только в экономике, но и в интеллектуальных кругах. Их присутствие ощущалось в культурной и политической жизни. С конца 1850-х годов они начали создавать ассоциации на этнической основе по странам или регионам происхождения, чтобы оказывать взаимопомощь и защищать интересы каждой конкретной группы. К 1914 году существовало уже 460 итальянских и 250 испанских организаций, а также организации множества других сообществ, и издавались десятки газет на самых разных языках.

Для креолов со скромным достатком времена были тяжелыми. Например, положение жителей сельской местности Буэнос-Айреса значительно ухудшилось. Сельский кодекс, утвержденный в 1865 году, представлял собой шаг вперед в навязывании прав собственности в ущерб беднейшим слоям населения, для которых стало незаконным охотиться на животных или собирать дрова на частной земле. Рост стоимости собственности сделал ее менее доступной. Кроме того, начиная с 1870-х годов более распространенным стал обычай огораживать поля. В то же время ужесточился контроль за перемещением рабочих, и требование иметь при себе papeleta de conchabo (доказательство занятости) стало более строгим. Эта мера была направлена на то, чтобы заставить их заниматься регулярной оплачиваемой работой. Мировые судьи имели больше полномочий для соблюдения закона и наказания пайсано[114], отправляя их служить в армию. Уничтожение «индейской границы» не оставило дезертирам безопасного укрытия.

Что еще хуже, массовый приток иммигрантов замедлил рост зарплаты. А поскольку новоприбывшие часто получали лучшие рабочие места, освобождались от военной службы и обрели государственную поддержку для обустройства, креолы чувствовали себя брошенными, что привело к нескольким ксенофобским выступлениям, в целом мягким, за исключением нескольких конкретных эпизодов. Худшим стало убийство 37 иностранцев в Тандиле в 1872 году[115]. Их убила группа бедных гаучо, очевидно подстрекаемых знахарем. Он возвестил о наступлении Страшного суда и призвал покончить с масонами и гринго, которых он объявил причиной всех несчастий. В сельских районах остальной части страны положение креолов было не лучше. На северо-западе законы против «бродяжничества», помогавшие набирать рабочую силу, продолжали работать, и также имели место проявления ксенофобии.

Несмотря на напряженность, интеграция вновь прибывших людей и креолов в целом была относительно гладкой, особенно учитывая масштабы притока иммигрантов. В среднесрочной перспективе Аргентина не увидела того же типа культурной и пространственной сегрегации между различными иностранными общинами, которая наблюдалась в других странах. Среди городских народных классов, в частности, рабочие места, социальные пространства – кафе, «танцевальные академии», карнавал – и даже обычаи ухаживания объединяли людей самого разного происхождения.

Однако интеграция была далека от совершенства. Даже несмотря на ксенофобию среди креолов, у гринго также имелись свои предрассудки. Свидетельства о брачных моделях указывают на то, что европейцы предпочитали вступать в брак с другими европейцами или их прямыми потомками (даже если они не были из той же страны), а не с креолами. Тот факт, что они были экономически более обеспечены, усилил существующие негативные стереотипы в отношении креолов: их изображали как людей, неспособных принять прогресс. В эти годы неравенство в Аргентине продолжало зависеть от расы, а цвет кожи оставался определяющим фактором. Расовые предрассудки, которые европейцы привезли с собой из своих стран, возможно, даже способствовали его обострению.

Иммиграция и рост среднего класса усложнили городскую жизнь. Граница, разделяющая «уважаемых людей» и народ, больше не проходила так четко, как раньше. В беспорядочных, перенаселенных городах Пампасов в конце XIX века уже не было очевидно, кто есть кто. Высшие классы портеньо сами пришли в замешательство из-за давления «выскочек» и «нуворишей» и проявляли ксенофобию по отношению к новоприбывшим. В некоторых местах изменения были еще глубже. Например, в Куйо процветающая винодельческая промышленность перешла в основном в руки виноделов гринго, которые стали новой местной элитой.

Рост и неравенство

Рост экономики и среднего сектора, а также процветание, которого достигли иммигранты, привели некоторых ученых к мысли, что в эти годы аргентинское общество стало по сути более эгалитарным, «современным» и инклюзивным. Однако при ближайшем рассмотрении факты не подтверждают эту оптимистичную точку зрения. Нет сомнений, что рост принес стране невероятное богатство. Увеличенный денежный поток пополнил государственную казну и позволил провести крупные инфраструктурные работы. Услуги здравоохранения и образования стали доступны большему количеству людей, и есть объективные данные, свидетельствующие о социальном благополучии, например о росте грамотности и снижении уровня смертности.

Впрочем, материальные преимущества и улучшение благосостояния не принесли равную пользу всем слоям населения и не достигли всех социальных групп. Конечно, не было ничего «современного» или эгалитарного в приведении захваченных коренных народов к рабству. И относительная закрытость политики, а также глубокое региональное и этническое неравенство, которые усугубились в эти годы, уже были описаны ранее. Однако среди жителей регионов, получивших наибольшую выгоду, наблюдались и противоположные тенденции.

Новые экономические возможности для многих сделали социальный подъем возможным, хоть и ограниченным. С другой стороны, резкий социальный подъем стал встречаться реже. Фактически для человека, не принадлежавшего к высшему классу, было гораздо проще присоединиться к нему до 1880 года, чем после, когда высшее общество сомкнуло свои ряды. В то же время экономический рост сопровождался усилением неравенства доходов между богатыми и бедными. Оценки специалистов показывают, что к середине XIX века в Пампасах доходы самых богатых были в 68 раз выше, чем у самых бедных. К 1910 году этот разрыв значительно увеличился – в 933 раза.

Рост среднего сектора также совпал с другой тенденцией – утратой автономии низших классов. Согласно переписи 1869 года, более половины представителей среднего сектора были самозанятыми, то есть не были ни наемными работниками, ни зависимыми от работодателя, и, как правило, владели собственными средствами производства. Остальные были наемными работниками и домашней прислугой. Однако в последующие годы возможности для внештатной работы резко сократились, в то время как почти все работники перешли на наем. То же самое можно сказать и о росте среднего сектора: больше всего стало не специалистов, не владельцев малого бизнеса, а белых воротничков.

Короче говоря, в эти годы общество, в котором почти две трети населения имели по крайней мере относительно независимые занятия, сменилось обществом, в котором подавляющее большинство стало наемными работниками и зависело от работодателя. Это стремление к наемному труду ознаменовало изменение, которое нельзя описать как сдвиг в сторону большего эгалитаризма. Напротив, оно увеличило зависимость от работодателей и привело к потере контроля рабочих над собственным трудом.

Наконец, не было никакого улучшения в гендерных отношениях. Хотя верно, что в этот период несколько пионерок проложили путь в исключительно мужские сферы: семьи высшего общества подарили свету несколько выдающихся писательниц, а к 1885 году университеты стали заканчивать и женщины, хотя их все еще было очень мало. Однако в XIX веке наблюдалась общая тенденция в сторону усиления подчинения женщин мужчинам. И законы, и обычаи принесли новые и более глубокие формы патриархального контроля. В этом отношении Сармьенто придерживался новых для того времени идей. Он верил в права и возможности женщин, предлагал равное обучение для женщин и мужчин, сотрудничал с Хуаной Мансо[116] – сильной и независимой женщиной, первой, кто занял значимую должность на государственной службе.

Однако это не помешало Гражданскому кодексу 1869 года (во время президентства Сармьенто) установить правовую недееспособность замужних женщин. Им не разрешалось получать образование, заниматься торговлей или возбуждать судебные иски без разрешения своих мужей, также управлявших любыми активами, которые женщины могли приобрести до брака. Таким образом, положение женщин ухудшилось. Это было связано с другими изменениями в экономической сфере. Отражая то, что происходило в Европе, в мире, которым все больше управлял бизнес, конкуренция и деньги, среди мужчин росла неуверенность в своем социальном положении и усиливался страх его потерять. В этом контексте дом служил для них оазисом, необходимым для противостояния борьбе и конфликтам, характерным для общественной жизни. Семейная жизнь стала гораздо более подчиненной неоспоримому авторитету отца. «Мораль» (особенно женская) стала объектом повышенного внимания, которое достигло поистине навязчивого уровня. Как и в Европе, обратной стороной этого сексуального подавления, которое, очевидно, было более выражено среди среднего и высшего слоев населения, чем среди народных масс, стал колоссальный расцвет проституции, которая превратилась в повседневную отдушину для мужчин и вынужденную участь для тысяч молодых женщин со скромным достатком.

Гендерное неравенство еще больше усилилось в вопросе зарплат. Женщины играли решающую роль в обеспечении рабочей силы для расширения капитализма, как напрямую, так и косвенно. Домашние задачи, которые выполняли почти исключительно женщины – они воспитывали детей, кормили и одевали своих мужей, – были основополагающими для воспроизводства и поддержания рабочей силы. Вся эта важная работа оставалась неоплачиваемой. Работодатели извлекали из этого выгоду, поскольку могли платить гораздо более низкую зарплату, чем если бы в домохозяйствах не было женщин, работающих бесплатно.

Но женщины также вносили и прямой вклад через массовую занятость. Тех, кого наняли таким образом, эксплуатировали дважды: не только их домашние задачи оставались неоплаченными, но и их зарплаты были значительно ниже, чем у коллег-мужчин. К 1895 году 15,7 % от общей промышленной рабочей силы по всей стране (включая рабочих и служащих) составляли женщины, в основном креолки, которые чаще всего работали на крупных фабриках. На рабочем месте они подвергались эксплуатации и сексуальным домогательствам.

Действительно, общества до и после 1860 года были несопоставимы во многих отношениях. Это был не просто вопрос эволюции одного общества в другое – тут словно внезапно воздвигли совершенно новое здание поверх предыдущего, разрушив его до основания. Некоторые компоненты предыдущей структуры адаптировали и использовали, в то время как другие выбросили или спрятали. Рассматривая эти изменения в целом, идея «модернизации» с ее неявным положительным уклоном вряд ли уместна. То, что произошло в эти годы, следует описать как интенсификацию капитализма, которая привела не к эгалитарному обществу, а скорее к глубокой реструктуризации форм неравенства и угнетения. На этом этапе она привела не к сбалансированной или однородной нации, а к беспорядочному скоплению разнородных человеческих групп, разбросанных по территории с глубокими экономическими, экологическими, классовыми, этническими и гендерными различиями.

Рождение рабочего движения

Несмотря на политическую закрытость и огромную неоднородность в своих рядах, народ находил новые способы восстановить способности к сопротивлению. Этот процесс возглавляли наиболее высококвалифицированные городские рабочие. Именно они начали применять формы организации и сопротивления, которые уже доказали свою эффективность в Европе и с которыми многие иммигранты сталкивались на собственном опыте. Однако креолы не нуждались в иностранцах, чтобы принять идеи международного рабочего движения, которые начали распространяться еще до большой волны иммиграции, что очевидно, например, на страницах афро-портеньоской газеты El Proletario[117], вышедшей в 1858 году.

Первый профсоюз, как и многие другие, родился из общества взаимопомощи. Типографы-портеньо основали его в 1857 году, а в 1877-м он стал Профсоюзом типографов (Unión Tipográfica) – первым профсоюзом в Аргентине. Хотя ранее уже выдвигали требования о выплате зарплаты и остановки работы на эстансиях, скотобойнях и саладерос, а также в портах различных городов по всей Литорали (например, в 1877 году водовозы в Росарио провели забастовку, которая длилась несколько дней), первая организованная акция состоялась в Буэнос-Айресе в 1878 году. Ее провел Профсоюз типографов, который к тому времени уже был связан с Международным товариществом рабочих (более известным как Первый Интернационал). С начала следующего десятилетия пример распространился, и профсоюзы быстро создавали железнодорожники, пекари, рабочие верфей, кузнецы, производители сигар и многие другие в Буэнос-Айресе, а также в Кордове и Росарио. Кризис 1890 года развязал внушительное забастовочное движение. С 1896 года стали проводиться забастовки, охватывавшие целые отрасли промышленности, а первая всеобщая забастовка национального масштаба состоялась в 1902 году.

Примерно в то же время рабочие сумели организоваться в федерации. Хотя попытки были и раньше, первой рабочей федерацией, которая добилась некоторой стабильности, оказалась Аргентинская рабочая федерация (Federación Obrera Argentina), основанная в 1901 году. Три года спустя ее переименовали в Аргентинскую региональную рабочую федерацию, ФОРА (Federación Obrera Regional Argentina), чтобы подчеркнуть международную принадлежность движения. Интернационализм был основополагающей ценностью для рабочих в то время. На мероприятиях, организованных профсоюзами, обычно звучали речи на нескольких разных языках, и то же самое происходило с профсоюзной прессой.

Чаще всего рабочие требовали повысить зарплату, установить восьмичасовой рабочий день и прекратить репрессивные меры государства. Поскольку условия жизни были крайне суровыми, росла солидарность, и борьба вышла за рамки чисто трудовых требований. Например, в 1907 году в переполненных конвентильо (многоквартирных домах) Буэнос-Айреса прошла беспрецедентная «забастовка арендаторов» против повышения арендной платы, в которой приняли участие 120 000 человек, среди которых центральную роль играли женщины.

Государство отвечало в основном репрессиями. Закон о пребывании (1902) и Закон о социальной защите (1904) использовались для депортации, заключения в тюрьму и лишения основных гражданских прав профсоюзных активистов, в то время как полиция жестоко подавляла все уличные демонстрации. Во время первомайского протеста в 1909 году, как это часто случалось, полиция беспричинно открыла огонь по толпе, в результате чего пять человек погибли и 105 получили ранения. На похоронах жертв и на последующем мероприятии полиция снова открыла огонь по рабочим, и погибло еще больше людей. Тем не менее интенсивность забастовки вынудила правительство пойти на уступки, в итоге она закончилась после настоящей «Красной недели»[118], как ее с тех пор называют. Поскольку волнения рабочих не прекращались, празднование первого столетия страны пришлось проводить в условиях осадного положения.

Хотя в первые годы преобладали социалистические идеи, наибольшим влиянием пользовался анархизм. Первая анархистская группа начала действовать в Буэнос-Айресе в конце 1870-х годов. Вскоре в Аргентине возникло одно из самых мощных анархистских движений в мире, в котором приняли участие как иммигранты, так и креолы. Оно имело гегемоническое влияние в рабочем движении и достигло своего пика в 1910 году. Анархисты не были ни политической партией, ни единой группой, а скорее свободным и децентрализованным федеративным движением, состоящим из групп, которые иногда занимали различные позиции. Они рассматривали политику и государство как изобретения правящего класса, которые не служили никакой другой цели, кроме как угнетению. С другой стороны, они верили в самоосвобождение через образование, прямое действие и автономную профсоюзную организацию. Они стремились одним махом свергнуть государство и капиталистов, чтобы заложить основы общества свободных и равных производителей. Небольшая часть группировок использовала террористические методы, такие как нападения на отдельных лиц или здания, символичные для влиятельных людей.

На рубеже веков также сформировалось социалистическое движение, в котором французские, итальянские и особенно немецкие политические эмигранты играли ведущую роль. В отличие от анархистов они считали, что путь вперед лежит через централизованную партию, способную привести представителей рабочих в Конгресс и добиваться большей демократизации и реформ, которые постепенно приведут к социалистическому обществу. Принимая правила политической игры, они в значительной степени выступали против таких мер, как революционная всеобщая забастовка, которую считали контрпродуктивной.

Социалистическая партия была образована в 1895 году под руководством доктора Хуана Баутисты Хусто[119], который придал ей умеренный дух. Будучи связанной с Социалистическим Интернационалом, она быстро добилась побед на выборах. Это была самая важная социалистическая партия в Латинской Америке, и в 1904 году она стала первой на континенте со своим представителем в Конгрессе (Альфредо Паласьос, избранный от района Ла-Бока). В профсоюзном движении социалисты также имели некоторый вес. Первоначально они сотрудничали с анархистами, но вскоре стали конкурировать за организацию собственной рабочей федерации. Таким образом, пока ФОРА оставалась в руках анархистов, в 1903 году Социалистическая партия выдвинула Всеобщий союз трудящихся (Unión General de Trabajadores).

Третье течение неуклонно набирало все больший вес в рабочем движении, особенно после 1910 года. Тогда оно было известно как «революционный синдикализм», а позже просто как «синдикализм». Как и анархисты, синдикалисты отвергали участие рабочих в высокой политике и верили в классовую независимость. Однако в отличие от анархистов они ставили единство движения превыше всего и поэтому стремились избегать любой приверженности политическим доктринам, которые могли бы вызвать разделение. Они были особенно озабочены консолидацией профсоюзных структур и продвижением скоординированных и хорошо спланированных действий (в отличие от многих анархистов, которые верили в «спонтанность»). Хотя изначально они отвергали любые контакты с государством, синдикалисты позже стали более гибкими в своем подходе и привыкли вести переговоры об улучшениях и конкретных реформах.

Женщины участвовали в движении с самого начала. В Буэнос-Айресе еще в 1888 году домашние работницы бастовали против требования предъявлять доказательства занятости, и к началу века работницы некоторых профсоюзов составляли значительную часть бастующих масс. Не было недостатка в выдающихся активистках, хотя они очень редко занимали руководящие должности в профсоюзах, и эта сфера по сей день остается одной из самых монополизированных мужчинами.

Письменная культура, популярная культура и национальная идентичность

С самого начала государство стремилось навязать национальную и культурную однородность этой разношерстной массе людей с широким спектром идей и настроений – от воспоминаний о федерализме или чувства этнической дискриминации до революционных идей и доктрин. Существенной частью этого плана было прямое вмешательство через образование. Уровень неграмотности с 77 % в 1869 году снизился до 35 % в 1914-м (и продолжал снижаться). Хотя снова стало заметно региональное неравенство: в 1914 году он оценивался в 20 % Буэнос-Айресе, более 40–50 % в большинстве провинций и более 65 % в Жужуе и Сантьяго-дель-Эстеро. В любом случае, к рубежу веков большинство населения было грамотным. Благодаря школьному образованию народные классы получили понятия трудолюбия, морали и гражданственности в соответствии с социальной и политической жизнью, которую стремились построить элиты. Печатное слово также распространялось через школы: это были уже не отдельные страницы и политические газеты в стиле гаучо прошлых лет, а совершенно новые учебники.

Кроме того, более широкую аудиторию стали охватывать другие издания. С 1870 года пресса постепенно начала менять содержание и миссию. Она больше не ставила целью только вмешательство в политику, но расширяла свои интересы, включая новости всех видов, от международных отношений до общественной жизни, и стала печатать фельетоны или рассказы в нескольких частях, которые завоевали широкую читательскую аудиторию. Также появились журналы, рассчитанные на широкий круг читаталей, и публиковались книги на самые разные темы. Небольшая группа писателей, в то время только из богатых классов, начала строить литературную карьеру, среди них Поль Груссак, Мигель Кане и Лусио Викторио Мансилья. Многочисленные популярные библиотеки, которые помог основать Сармьенто, гарантировали, что его работы, как и работы других, доступны по всей стране.

Ближе к концу века интеллектуальная сфера переживала настоящий расцвет, движимая идеями позитивизма и верой в науку и прогресс. Ее общий тон был оптимистичным, хотя она и содержала критический взгляд на зло «современной жизни», риски массовой политики и препятствия на пути прогресса в странах Латинской Америки (обычно это воспринимали как неудачи на расовой почве). Среди выдающихся деятелей были Хуан Агустин Гарсия, Агустин Альварес, Хосе Мария Рамос Мехия, Карлос Октавио Бунге и Хосе Инхеньерос[120].

Школьная культура и литературная культура в целом прививали националистические чувства. В школах не было недостатка в символах, историях и патриотических ритуалах, которые поощряли в учениках гордость за то, что они аргентинцы. То же самое касалось и военной службы, обязательной для молодых людей с 1901 года.

Бартоломе Митре, которого считают отцом аргентинской историографии, написал первое повествование о национальной истории, очевидно, с точки зрения, благоприятной для его партии. «История Бельграно и аргентинской независимости» (Historia de Belgrano y de la independencia argentina), опубликованная в 1858–1859 годах, приписывала Буэнос-Айресу ключевую роль в достижении независимости и национального прогресса. Буржуазия и политики города, коммерция и дух свободной торговли, пронизывавшие его, сыграли решающую роль в окончательном торжестве свободы и цивилизации. С другой стороны, сельские пространства и внутренняя часть страны представали как места узкого локализма, отсталости и бурной демократии, которая могла найти выход только благодаря импульсу портеньо. Федеральных каудильо описывали в резко негативных терминах или просто игнорировали.

По мнению Митре, центральным компонентом успеха аргентинцев на пути к эмансипации и прогрессу было преобладание «европейской расы» среди населения Рио-де-ла-Плата, что отличало его от других менее развитых латиноамериканских стран. Благодаря широко доступной книге Митре и другим, дополняющим ее (например, «Факундо» Сармьенто), несколько поколений научились представлять себе национальную историю и чувствовать себя аргентинцами.

Часто говорят, что национализм, насаждаемый либеральными элитами, был «гражданским», а не «этническим» или «культурным», как это будет в следующем столетии. То есть он призывал людей всех происхождений идентифицировать себя с законами и государством, но не отстаивал никакого сильного представления о некоем однородном «национальном существе», имеющем ту или иную конкретную черту. Однако это неверно. Неявно либеральный национализм предполагал «отличительно аргентинскую» этническую принадлежность и культуру европейского происхождения.

Идея о том, что Аргентина была исключительно белой и европейской, на рубеже веков подкреплялась распространением мифа о «плавильном котле», согласно которому все этнические группы, населявшие страну, старые и новые, уже слились и создали однородную «аргентинскую расу». Концепция плавильного котла может показаться инклюзивной, но она скрывала неявную этническую и расовую иерархию: она утверждала, что все «расы» слились в одну, но в то же время – что это слияние привело к появлению новой, белой европейской расы. Присутствие метисов, темнокожих и коренных народов свели к минимуму, утверждалось, что их вклад, как биологический, так и культурный, исчез, смытый большой волной иммиграции. Как сказал в 1915 году родившийся в Италии Хосе Инхеньерос, время преимущественно метисской «Аргентины гаучо» закончилось: современная Аргентина уже была «белой».

Как открытый расизм поколения Сармьенто, так и более завуалированный расизм поколения Инхеньероса оказали глубокое влияние на то, как общество воспринимало себя и как каждая группа представляла себя публично. Речи, осуждающие все, что не было европейским, сопровождались преднамеренными усилиями сделать присутствие небелых невидимым. Вскоре власти объявили, что темнокожих аргентинцев практически не осталось и что индейцы находятся на грани вымирания. Оба утверждения были ложными, но перепись населения 1895 года определила, что нет смысла подсчитывать «жителей, которые не принадлежат к белой расе», поскольку их практически не существовало. Таким образом, они исчезли из статистики. В школах учили, что индейцы и темнокожие аргентинцы являются пережитками далекого прошлого. Визуальная культура, от изящных искусств до журнальных иллюстраций, воспроизводила изображения аргентинцев, которые неизменно имели светлый цвет кожи и европейские черты лица.

Жители, чьи тела и история не соответствовали этому идеалу, испытывали давление, и многие (хотя и не все) скрывали свою принадлежность к определенным группам. Коренные народы пампасы и патагонцы и выходцы из других мест пытались выдать себя за «креолов» и во многих случаях воздерживались от обучения детей своему языку и культуре. Сообщество афро-портеньо, которое в 1880 году было многочисленным, имело собственные газеты и ассоциации и сильное общественное присутствие, внезапно стало невидимым. Лидеры внутри сообщества афро-портеньо сами обсуждали наилучший способ интеграции в нацию. Некоторые утверждали, что они должны сделать это как меньшинство с особой и специфической культурой, которая не была белой, но тем не менее была частью аргентинского народа, значит, ее следовало уважать. Это была рискованная позиция, поскольку она бросала открытый вызов идее европейской нации, которую отстаивали элиты, и в то же время принимала на себя стигматизации ассоциации с «варварством» Африки.

В конце концов возобладала противоположная позиция: играть наверняка, оставить в стороне любые различия и интегрироваться, пользуясь тем, что закон гарантирует всем равные права. Таким образом, газеты афро-портеньо призывали читателей изменить свое поведение, забыть ритуалы и одежду предков, отложить в сторону свои ритмы, танцы и инструменты и вместо всего этого принять то, что имеет европейское происхождение. Идея состояла в том, чтобы смешаться с остальным населением. Лучше было оставаться незамеченным. Давление сработало: хотя некоторые и протестовали (и в частном порядке, почти тайно сохраняли религиозные и культурные практики африканского происхождения на протяжении десятилетий), афро-портеньо стали невидимыми. Похожие процессы происходили и в других частях страны.

Сообщения, образы и нарративы, которые элиты передавали через письменную культуру и школьную систему, были действительно мощными и создавали устойчивые идентичности. Тем не менее популярная культура все же смогла придумать свое собственное содержание, которое порой расходилось с государственным и бросало вызов его предположениям. Так же как элиты предлагали нарративы, ценности и символы для определения того, что является Аргентиной, народ вносил свой вклад, хотя и более фрагментарно и менее систематически. Одним из лучших примеров был удивительный рост креолизма[121].

Феномен начался с оглушительного успеха «Гаучо Мартин Фьерро» (El gaucho Martín Fierro). В 1872 году его опубликовал Хосе Эрнандес[122], один из нескольких федералистов, искавших способ вновь взойти на политическую сцену Буэнос-Айреса, которая стала враждебной по отношению к ним. В порыве энтузиазма, о котором он пожалел, Эрнандес поддержал восстание Лопеса Хордана, что сделало его изгоем. В период смятения, когда он был уверен, что его журналистская карьера окончена и он должен забыть о политических устремлениях, Эрнандес написал «Мартина Фьерро».

Поэма задумывалась как осуждение правительства Сармьенто, ведь он отвернулся от сельского населения. Собственные страдания Эрнандеса в этом роковом контексте позволили ему наблюдать за страной с точки зрения ее самых обездоленных классов и рассказать душераздирающую историю от их лица. Следуя традициям поэзии гаучо, он поведал о кротком гаучо, который подвергался всевозможным несправедливостям со стороны государства, пока не стал дезертиром и преступником. Фьерро с ножом защищается от полицейских, которые ищут его, и в конце концов покидает «цивилизованное» общество, чтобы укрыться среди индейцев, где чувствует себя свободным. Через отчаяние и одиночество главного героя, ностальгию и безнадежность концовки поэма Эрнандеса вдохновила жесткую критику, бросившую вызов оптимизму элиты. С точки зрения бедного креола, «прогресс», предложенный элитой, не казался прогрессом.

Напечатанный в виде дешевой брошюры, «Гаучо Мартин Фьерро» неожиданно стал бестселлером. В то время когда «литературный» текст мог считаться успешным, если было напечатано несколько сотен экземпляров, в сельской местности распространялись десятки тысяч, пайсано читали поэму (или ее читали им) с большим удовольствием, запоминали, передавали устно и проживали ее.

Это вызвало цепную реакцию, в ходе которой Аргентину наводнили публикации на тему гаучо, рассчитанные на массовую аудиторию, начиная с «Хуана Морейры», изданного Эдуардо Гутьерресом в 1879–1880 годах, который также завоевал сердца городской общественности[123].

В течение следующих десятилетий общественность читала десятки историй о гаучо, которые восставали против государства, тосковали по утраченным свободам, протестовали, потому что их игнорировали гринго, и жаловались, что «прогресс» приносит пользу только эстансьеро или городским жителям. Эти истории читали и гринго, и креолы: во времена олигархической политической закрытости обе группы отождествляли себя с мятежной фигурой, которая боролась против несправедливого государства. Цирк креолов адаптировал драмы гаучо для сцены и показывал их по всей стране. Позже их также ставили в театрах (и в итоге они появились в фильмах).

Таким образом, гаучо-изгой превратился в народного героя и неотъемлемый символ аргентинской идентичности. По иронии судьбы из-за культурного давления, которое оказывала массовая общественность, проект элиты по «деплебеизации» и культурной европеизации страны привел к тому, что простолюдин и мятежный креол стал национальной иконой. Хуже того, креольская литература также неявно ставила под сомнение идею белой Аргентины, поскольку ее главные герои часто описывались как смуглые пайсано, которые взаимодействовали с темнокожими креолами.

То же самое можно сказать и об историческом повествовании Митре, поскольку порой мятежные гаучо защищали пайсано, которые сражались в последних монтонерас, и даже каудильо «гаучо», таких как Чачо Пеньялоса. Поэтому, как раз когда Хосе Инхеньерос провозглашал конец «Аргентины гаучо» и появление современной нации, народ Аргентины воображал себя непокорным гаучо. Были даже анархисты, очарованные образом гаучо, потому что его можно было легко превратить в угнетенного героя, борющегося с государством, что идеально подходило для их пропагандистских памфлетов.

Примерно в то же время народ Рио-де-ла-Плата внес еще один решающий вклад, который также по-своему подорвал культурные послания, предложенные элитой, – танго. И музыка, и танец появились в начале 1880-х годов. Его корни были явно из низов: под влиянием африканских и креольских ритмов танго возникло на бедных окраинах Буэнос-Айреса, его танцевали в публичных домах и других неприглядных местах. Его тексты – они сочетали в себе стиль речи гаучо, лунфардо (сленг) городских простолюдинов и коколиче (смесь испанского и итальянского) иммигрантов – имели тенденцию прославлять мир бедняков и смотреть на высшие классы с насмешкой или презрением. Непристойность танца, озорство ранних текстов и отождествление с compadritos orilleros (хулиганами с окраин города) стали причиной, по которой элита немедленно его отторгла, хотя это не помешало ему увлечь молодежь высшего класса, которая часто посещала бордели.

К началу века танго уже распространилось на несколько рабочих кварталов, и его можно было встретить в кафе и танцевальных залах в центре города. Когда в начале 1910-х годов в Европе вспыхнула настоящая «тангомания», в Аргентине танго пережило триумфальное возрождение, постепенно его приняли в более «респектабельных» социальных кругах. Как и фигура гаучо, оно также стало национальной эмблемой, хотя и плохо вписывалось в образ «порядочной», трудолюбивой, белой и европейской страны, который пропагандировали школы.

Таким образом, нация достигла своего столетия не только с неоднородной массой жителей из разных стран, но и с противоречивыми образами аргентинского коллективного «мы», истории, стиля речи и физических черт, которые лучше всего его представляли. Более того, Радикальный гражданский союз (UCR) не прекратил вооруженные восстания, которые представляли собой вызов наряду с зарождающимся многоэтническим и космополитическим рабочим движением все более радикальных идей. Либеральные элиты сумели монополизировать государственный аппарат, но не смогли добиться политической или культурной гегемонии.