В конце XVIII века волна революций потрясла Европу и Америку, ознаменовав период беспорядков и глубоких перемен, который продлился десятилетия. В 1776 году несколько британских колоний в Северной Америке объявили о своей независимости от Англии. Французская революция началась в 1789 году, и в последующие годы другие европейские страны последовали за ней. Североамериканский пример был важен для французов, чьи действия, в свою очередь, вдохновили порабощенных людей колонии Сан-Доминго (ныне Гаити) организовать собственную революцию в 1791 году, кульминацией которой стала Декларация независимости 1804 года. Она была первой в Латинской Америке и первой с антирасистским содержанием[45].

К 1810 году почти вся Испанская Америка оказалась охвачена революциями, в которых нашли отклик примеры и идеи предыдущих восстаний. Были и другие локальные перевороты в разных частях Европы и в Бразилии[46].

У каждой революции были свои мотивы, но все они разделяли некоторые относительно новые идеи. Каждая по-своему поднимала вопрос самоуправления и права народа выбирать наилучший способ организации общества. Выдвигались идеи равенства между мужчинами (некоторые даже предлагали равенство для женщин), а привилегии рождения подвергались сомнению, хотя не все соглашались, до какой степени равенство следует доводить. Также начала укореняться идея, что существуют неотъемлемые права человека, которые ни один суверен не может нарушать. Во многих случаях обсуждались вопросы народного суверенитета и его расширения, чтобы устранить власть королей и знати, если необходимо. Связь между политикой и религией, особенно идея, что суверенитет монархов имеет божественное происхождение, уже не была столь очевидной.

Путешественники и моряки привезли новости о революционных восстаниях на берега Рио-де-ла-Плата, где они проросли на благодатной почве устоявшейся традиции местного сопротивления. К тому времени реформы Бурбонов способствовали распространению рационалистического мышления и расширению доступности образования, по крайней мере для детей богатых классов, для которых создали несколько школ. В 1779 году в Буэнос-Айресе появился первый печатный станок – единственный на территории современной Аргентины в течение оставшейся части колониального периода. Он прибыл из Кордовы, где почти не использовался. Это позволяло печатать издания скромными тиражами. По распоряжению Мануэля Бельграно в 1801 году была напечатана первая газета вице-королевства, Telégrafo Mercantil[47], в которой отводилось место некоторым интеллектуальным новинкам того периода. Бельграно был сыном богатого местного торговца и познакомился с этими идеями в 1786–1793 годах, когда изучал право в Испании. Они включали экономический либерализм, который сопровождал его всю оставшуюся жизнь, а также более радикальные идеи Жан-Жака Руссо и аббата Рейналя.

На заре нового века другой пытливый молодой человек с меньшим достатком, Мариано Морено[48], был сильно увлечен подстрекающими идеями французов. С этими мыслями он познакомился в одной частной библиотеке, когда изучал право в Чукисаке. Но революционные посылы также исходили с низов, что было далеко от небольшого «мира» образованного населения. В 1794 году во время пика событий на Гаити поступали сообщения, что порабощенные портеньо[49] стали неуправляемыми. А брошюра, которую распространяли среди местного населения – она была полна сочувствия к гаитянам, – вызвала серьезные опасения среди богатых классов. Началось судебное расследование, и в качестве меры предосторожности порабощенным людям из французских колоний запретили приезжать в Рио-де-ла-Плата.

Британские вторжения

Условия, подготовившие почву для революции в регионе Рио-де-ла-Плата, также были обусловлены тем, что колониальные власти утратили легитимность. Кроме того, уже был опыт организации народных масс, возникший в Буэнос-Айресе в результате неожиданного события – британского вторжения.

К концу XVIII века утверждение британского имперского господства начало вызывать трудности в Рио-де-ла-Плата. Сначала была морская блокада европейских портов, которая резко прервала торговлю с Испанией. Затем в 1806 и 1807 годах британцы дважды вторгались в столицу вице-королевства, считая ее отличным плацдармом для захвата контроля над регионом.

В первом инциденте флот из полутора тысяч человек сумел захватить Буэнос-Айрес без особых трудностей. Вице-король Рафаэль де Собремонте (1804–1807) не только не смог организовать эффективную оборону, но и бежал в Кордову, в то время как остальные колониальные чиновники – консульство, аудиенсия и епископство – быстро приняли власть захватчиков. Несмотря на это, вскоре в сельской местности и городе вспыхнуло сопротивление. В нем активно участвовали низшие слои, включая женщин, таких как знаменитая Мануэла Педраса из Тукумана, которая сражалась против захватчиков врукопашную. Сантьяго де Линьерс, французский чиновник, работавший на испанскую корону, организовал бригаду солдат и ополченцев, которая двинулась на столицу из Восточной полосы и в конце концов добилась ее освобождения.

Британцы предприняли еще одну попытку вторжения в 1807 году, на этот раз более 8000 человек, и снова не колониальные власти, а городское сопротивление, координируемое кабильдо, сумело отразить нападение. На улицах Буэнос-Айреса шли ожесточенные бои, погибло около 2000 человек с каждой стороны. Те, кто не участвовал в боях на земле, бросали все, что могли, со своих террас, чтобы ранить захватчиков. И снова ведущую роль сыграли простые люди. Даже группе рабов, вооруженных ножами, разрешили участвовать в борьбе.

Неэффективность, продемонстрированная колониальными властями, спровоцировала беспрецедентные политические изменения. После того как захватчики потерпели поражение в 1806 году, толпа из нескольких тысяч человек собралась на cabildo abierto (открытое городское собрание) и потребовала от вице-короля передать военное командование Линьерсу, герою Реконкисты. Собремонте отказался и укрылся в Монтевидео. Линьерс фактически занял предложенную должность и немедленно приступил к организации добровольческих ополчений, в которых участвовало 30 % взрослых мужчин города. В итоге они сыграли решающую роль в защите Буэнос-Айреса во время второй британской попытки захватить власть, после чего кабильдо решил отстранить Собремонте от должности. Позднее корона признала сложившуюся ситуацию и официально назначила Линьерса новым вице-королем.

Однако неоспоримым оказался тот факт, что простые люди бросили вызов колониальной иерархии, изгнали представителя короля и установили новые органы власти самостоятельно. И, что еще важнее, город организовал массовые ополчения, состоящие не только из «уважаемых» членов общества (весиньо), но и из представителей каст, с особым корпусом из индейцев, пардо (мулатов) и морено (темнокожих). Они получали более высокую зарплату, чем люди подчиненного класса могли зарабатывать в других сферах. Расходы покрывались взносами богачей. Кроме того, ополченцам позволили выбирать своих командиров.

Таким образом, чрезвычайная ситуация вмешалась в политическую, социальную, военную и расовую иерархию, лежащую в основе колониальной жизни. Военная мобилизация тех, кто был внизу, политический вес, который приобрели ополчения и их лидеры, дискредитация колониальной системы и атмосфера народных дебатов, вызванных британскими вторжениями, способствовали возникновению нового политического и социального порядка. Хотя в этот момент власть короля еще не подвергалась сомнению, вторжения тем не менее задали тон и подготовили некоторые организационные ресурсы, которые способствовали будущей революции.

Революционная волна в Испании

Внезапный конец колониального порядка можно понять только в контексте восстаний и войн, которые произошли на испанской земле после 1808 года и потрясли иберийскую монархию. К тому времени Наполеон Бонапарт, используя военную силу, проводил реформы, которые вывели Французскую революцию за пределы границ Франции. В 1808 году его войска оккупировали Испанию, подпитывая движение Сопротивления против захватчиков, которое слилось с недовольством королем Карлом IV. Народное восстание заставило короля отречься от престола в пользу своего сына Фердинанда VII, который был связан с мятежниками. Быстро отреагировав, Наполеон воспользовался неразберихой и пригласил обоих на встречу по другую сторону границы с Францией, в теории – для разрешения их разногласий. Однако, оказавшись там, он заставил их обоих отречься от престола в его пользу, после чего назначил своего брата Жозефа Бонапарта новым королем Испании. Карл и Фердинанд оказались в плену.

Действия Наполеона вызвали беспрецедентный политический кризис, за которым последовала освободительная война, длившаяся шесть лет. Несколько испанских городов восстали и заявили о своей лояльности Фердинанду VII. Но поскольку король отсутствовал, они решили создать хунты представителей, которые будут править от его имени до его возвращения. В сентябре 1808 года они созвали Центральную хунту, которой пришлось переезжать из одного места в другое (включая Севилью) под угрозой наполеоновских армий. В январе 1809 года хунта заявила, что территории в Америке являются не «колониями», а частью испанской монархии, и поэтому народам нового континента предложили избрать представителей и отправить их в Испанию. Однако в начале 1810 года хунта, загнанная в угол, распустила себя и передала власть Регентскому совету, состоявшему всего из пяти человек. Совет нашел убежище в Кадисе – городе, осажденном французами. Для тех, кто поддерживал хунту, совету не хватало легитимности: хунты могли по крайней мере утверждать, что они отражают волю жителей городов, но было трудно представить, что всего пять человек имели полномочия управлять от имени всех.

Из-за крайней слабости Регентский совет был вынужден созвать представителей со всего полуострова для создания Генеральных судов. Избранные представители, собравшись, объявили себя Учредительным собранием и в 1812 году обнародовали первую Конституцию Испании, которая по своей ориентации была либеральной. Новая хартия выбрала формой правления конституционную монархию. Она установила, что суверенитет теперь принадлежит не королю, а «нации», и что парламент, избранный непрямым всеобщим мужским голосованием, отныне будет ограничивать власть монархии. Колонии считались частью нации, хотя они вряд ли были бы достаточно представлены в парламенте. В этих условиях им предложили избрать и направить своих представителей. Некоторые американские территории так и сделали, но эта практика продлилась недолго.

Наполеон, понимая, что его влияние ослабевает, решил вернуть престол Фердинанду VII. Король вернулся в Испанию в марте 1814 года, полный решимости положить конец движению в поддержку хунты или, по крайней мере, ее наиболее прогрессивным секторам. Кадисская Конституция и парламент были подавлены. Восстановленный в качестве короля, Фердинанд VII правил как абсолютный монарх до своей смерти в 1833 году и несколько раз пытался подавить революционное движение в Америке. Однако почти постоянная политическая нестабильность, с которой он сталкивался на самом полуострове, накладывала серьезные ограничения на эти попытки.

Каждое из изменений в ситуации в Испании имело прямые последствия для американских территорий, либо создавая новые возможности, либо угрожая неопределенностью, которая влияла на ход революции.

Революция в Буэнос-Айресе

В июле 1808 года корабли, прибывшие в Буэнос-Айрес, принесли новости, все одновременно, о восстаниях в Испании, отречении Карла IV и пленении Фердинанда VII. Потрясенные городские власти присягнули на верность Фердинанду, но на противоположном берегу Рио-де-ла-Плата произошло нечто намекавшее на грядущие неприятности: Монтевидео сформировало хунту, которая, следуя примеру тех, что были на полуострове, объявила себя хранительницей прав заключенного короля. Таким образом, она поставила себя на равных с другими хунтами, что на практике означало следующее: она вышла из-под власти Буэнос-Айреса и вице-короля Линьерса. Это открыло ящик Пандоры, который не закрывался десятилетиями: без легитимного короля никто не знал наверняка, кто и кем мог править.

Буэнос-Айрес вскоре стал очагом политических интриг. Чтобы обеспечить лояльность местного населения, от всех спорящих сторон прибыли эмиссары – от наполеоновских до эмиссаров амбициозной инфанты[50] Карлоты де Бурбон, жены принца-регента Португалии (который в то время нашел убежище в Бразилии). Как сестра Фердинанда VII, она предложила выступить в качестве хранительницы династической легитимности. Известные весиньо, особенно из Испании, воспользовались ситуацией, чтобы напасть на Линьерса, который никогда не был им по душе, утверждая, что ввиду этих событий они не хотят, чтобы ими управлял «французский вице-король». В начале 1809 года от имени хунты, утвержденной кабильдо, они потребовали его отставки. Но вице-король с помощью ополченцев помешал попытке свержения.

Однако его удовлетворение было недолгим, поскольку в феврале того же года Центральная хунта назначила Бальтасара Идальго де Сиснероса[51] новым вице-королем. Его хорошо приняли в Монтевидео (где хунта была распущена), но неохотно – в Буэнос-Айресе, где сохранялась симпатия к герою битвы с англичанами. Приглашение направить представителей в Испанию вызвало невиданный интерес у избирателей, в котором весиньо участвовали через свои кабильдо в таких городах, как Ла-Риоха, Корриентес, Монтевидео и Санта-Фе. Буэнос-Айрес, напротив, не торопился. В любом случае избранные представители так и не смогли участвовать в судах.

В том же году появились новые предпосылки, которые помогут сформировать будущее. Это приведет к народным движениям, которые в итоге обернутся против местных элит. В июле 1809 года cabildo abierto в верхнеперуанском городе Ла-Пас сформировало хунту, которая, как и хунта в Монтевидео годом ранее, заявила, что не будет подчиняться никакой власти, кроме власти короля. В этом случае, однако, ее возглавил метис, которого отвергла городская элита. Лима и Буэнос-Айрес отправили туда войска, чтобы положить конец этой ситуации.

У колониальных властей возникли еще более серьезные проблемы, когда в начале 1810 года хунту заменил Регентский совет. Некоторые города в Америке – Монтевидео, Лима, Мехико – приняли совет, но в других городах вспыхнуло новое движение в поддержку хунты, заменившее колониальных чиновников, хотя и по-прежнему от имени Фердинанда VII. Так было в Каракасе, Буэнос-Айресе, Боготе, Сантьяго-де-Чили и Кито.

Новость о роспуске Центральной хунты достигла Буэнос-Айреса 18 мая и оказала прямое влияние на власть Сиснероса. Весиньо восстали против него. Они потребовали cabildo abierto, которое состоялось 22 мая, и постановили, что его заменит избранная хунта. Два дня спустя Сиснерос предпринял последнюю отчаянную попытку остаться у власти, предложив хунту, которая включала бы его в качестве президента. Под давлением ополченцев этот вариант отвергли, и 25 мая толпа собралась возле кабильдо, где была сформирована хунта, взявшая власть в свои руки. Все девять ее членов, несомненно, принадлежали к «респектабельным» классам, но те, кто приобрел влияние через участие в ополчении или журналистику[52], также сыграли заметную роль. С самого начала хунта разделилась на два течения: умеренное, которое возглавлял президент Корнелио Сааведра и поддерживалось ополченцами, и более радикальное, которое представлял секретарь Мариано Морено при поддержке образованной элиты. Среди членов также были Мануэль Бельграно и Хуан Хосе Кастелли. Позже она станет известна как Primera Junta de Gobierno Patrio (Первая патриотическая правительственная хунта).

Вскоре участники событий определили произошедшее как «революцию» – Майскую революцию (Revolución de Mayo). Однако в то время вопрос независимости не обсуждался, не говоря уже об устранении фигуры короля. Как и другие хунты, хунта в Буэнос-Айресе захватила власть от имени Фердинанда в соответствии с древним принципом, который гласил: если по какой-либо причине монарх отсутствует, суверенитет возвращается к пуэбло. Слово pueblo на испанском означает и «город», и «народ», но в то время оно имело иное значение. Оно относилось не к населению в целом, а к городу – к каждому городу – как к корпорации со своими собственными институтами и как к органу весиньо. Если короля нет, суверенитет должен вернуться к пуэбло. Однако на колониальной территории не было ясно, как применить этот принцип, поскольку пуэбло были частью интендантств[53] с губернаторами и главными городами, которые ими управляли, а те, в свою очередь, административно зависели от столицы. Итак, кто из них получит суверенитет? Только главные города? Любой город, у которого есть кабильдо? Если ответ – «вообще любой», то иерархия между городами перестала бы существовать, и ни один город не мог бы претендовать на юридическое господство над другим.

Первая хунта сразу же защитила статус столицы, который монархи предоставили Буэнос-Айресу, и объявила о своей власти над всем вице-королевством, пригласив другие города прислать своих представителей для присоединения к ней. Тогда будет единая хунта, и теоретически она станет представлять всех. Однако на деле, основав хунту, жители Буэнос-Айреса получили преимущество представительства в собственном городе и впоследствии не раз извлекали выгоду из борьбы за его сохранение. В последующие годы революция проводила интенсивные военные столкновения с роялистскими войсками и стремилась прояснить вопросы иерархии среди городов.

Война против роялистов

Как и любая революция, Майская должна была организовать вооруженную оборону от контрреволюционных усилий, которые пытались ослабить ее пыл. Это включало в себя срыв периодических заговоров. Среди них – заговор 1812 года в Буэнос-Айресе, организованный Мартином де Альсагой и закончившийся казнью 33 испанцев перед восторженной толпой. Однако в отличие от других регионов Буэнос-Айресу и, по сути, большей части вице-королевства не пришлось вести изнурительную войну против роялистских войск на собственной территории, поскольку их присутствие было ограничено областью, простиравшейся от Тукумана на север и Восточной полосой – двумя самыми слабыми точками революции. Именно там разыгралась битва между теми, кто стремился содействовать автономии Рио-де-ла-Плата, и теми, кто стремился помешать ей.

Вопреки частому предположению, это не было противостоянием между американос – теми, кто родился в Америке, и испанцами. Хотя первые среди сторонников революции преобладали, их было много с обеих сторон. Испания едва ли участвовала в войнах за независимость в первые годы: большинство офицеров королевских армий, пришедших из Перу, родились в Америке, как и подавляющее большинство ополченцев, которыми они командовали. Только после 1813 года из Испании начали прибывать подкрепления, что, впрочем, не изменило того факта, что большинство солдат роялистских войск родились в Америке. На самом деле это была не столько война за национальное освобождение против иностранной армии, сколько гражданская война между американос, которые хотели сохранить колониальный порядок, и американос, которые хотели его изменить. На карту было поставлено не только то, принадлежала ли территория Испании, но и преемственность общественного порядка, который приносил пользу тем, кто родился в Америке.

Как только начался революционный процесс, портеньо столкнулись с роялистским оплотом в опасной близости от дома. В начале 1811 года Регентский совет назначил губернатора Монтевидео, уже ярого противника Буэнос-Айреса, новым вице-королем Рио-де-ла-Плата (конечно, на другом берегу реки его не признавали). Монтевидео было преимущественно консервативным. Однако в том же году Хосе Артигас[54], капитан сельских ополченцев, возглавил стихийную мобилизацию в деревне и организовал армию патриотов, которую предоставил в распоряжение хунты в Буэнос-Айресе. Затем он возглавил восстание городов в деревнях Восточной полосы, которое угрожало роялистскому оплоту Монтевидео. Артигасу даже удалось осадить Буэнос-Айрес, но в 1814 году город пришлось оставить из-за разногласий с правительством портеньо, которое в том же году окончательно заняло его собственными войсками.

На севере дела обстояли гораздо сложнее. Тукуман, Жужуй, Сальту и Верхнее Перу втянули в длительную войну с наступлениями и отступлениями, которая продолжалась до 1824 года. Близость Лимы – главного оплота роялистов в Южной Америке – и важность серебряных рудников Потоси, которые никто не хотел терять, делали битву особенно ожесточенной.

Когда началась революция, элита Верхнего Перу колебалась. Буэнос-Айрес быстро отправил армию во главе с Хуаном Хосе Кастелли, сторонником Морено. Прибыв на территорию современной Боливии, Кастелли приказал казнить лидеров оппозиции и, к ужасу местной элиты, обратился за поддержкой к коренным народам, обещая отмену дани и полное равенство между ними и белыми поселенцами. В своей полной символизма речи, которую он произнес перед руинами Тиауанако[55], он говорил о «равных правах» для индейцев. Это был, возможно, самый радикальный момент революции, который по-настоящему раскрыл ее эгалитарный потенциал.

Действия Кастелли побудили местные «респектабельные» классы выступить против Буэнос-Айреса, а военная помощь, отправленная из Лимы, привела к тому, что революция на время потеряла Верхнее Перу. Армия патриотов была вынуждена отступить на юг. К тому времени она под командованием Мануэля Бельграно, назначенного на смену Кастелли, оказалась вовлечена в один из самых драматичных эпизодов конфликта. Во время отступления по приказу Бельграно солдаты уничтожили запасы продовольствия в Жужуе, чтобы затруднить продвижение врага. Они также заставили жителей города покинуть его и отправиться на юг (что вошло в историю как Жужуйский исход). Не подчинившись приказам из Буэнос-Айреса, Армия Севера расположилась в Тукумане и вступила в бой.

В сентябре 1812 года Армия Севера заставила роялистские силы отступить и в 1813 году снова разгромила их в Сальте, что позволило революционерам второй раз попытаться вернуть Верхнее Перу. Попытка закончилась поражением, и армии были вынуждены отступить в Тукуман. Сальта снова попала в руки роялистов в 1814 году. Восстание коренных народов и метисов в Куско в том же году принесло революционерам некоторое облегчение, но ненадолго. Армии Севера пришлось отступить. От Жужуя на север сопротивление продолжалось как партизанская война. В Сальте его возглавлял Мартин Мигель де Гуэмес, а в Верхнем Перу – Мануэль Падилья и Хуана Асурдуй. В 1817 году и снова в 1820-м войска роялистов оккупировали Жужуй и Сальту.

К 1816 году ситуация стала отчаянной. Вице-король Перу сумел победить революцию в своем вице-королевстве, и его военная мощь ощущалась на юге. Восстановленный на троне Фердинанд VII отправил большую военную экспедицию, которая разгромила движения за независимость в Венесуэле и Новой Гранаде. Революция устояла только в регионе Рио-де-ла-Плата. Ее руководство было разделено и с трудом обеспечивало безопасность своей северной границы. К тому времени командование революционными армиями передали Хосе де Сан-Мартину[56], который разработал совершенно новую стратегию. Было ясно, что им не удастся сломить роялистскую цитадель в Перу, продвигаясь по суше, как они уже пытались. Казалось, что целесообразнее собрать большую армию, чтобы пересечь Анды и попасть в Чили через Мендосу, разгромить там роялистов, объединить силы с чилийскими повстанцами и вместе атаковать Лиму с моря.

Сын колониального чиновника, Сан-Мартин получил военное образование в Испании. Революция началась, когда он был там, и Сан-Мартин сразу же принял ее. После посещения Лондона, где он связался с другими лидерами движения за независимость, в 1812 году он вернулся в Буэнос-Айрес. Как глава собственного тайного общества – ложи Лаутаро[57] – он вскоре стал влиятельной фигурой в политике портеньо. В 1814 году он получил должность интенданта Куйо и поселился в Мендосе, где провел три года, собирая профессиональную армию. В январе 1817 года, командуя более 5000 солдат, он пересек Анды, чтобы разгромить роялистские силы в Чили. После этого подготовил флот и, наконец, в 1820 году высадился в Перу. Вице-король оказал слабое сопротивление, обескровленный беспорядками в Испании и дезертирством части войск, которые перешли на сторону революции. Взяв Лиму, в 1821 году Сан-Мартин провозгласил независимость Перу (элита Лимы подчинилась этому решению, опасаясь народных восстаний). Нестабильность в регионе еще некоторое время сохранялась.

После знаменитой встречи в Гуаякиле 26 июля 1822 года Сан-Мартин приказал Симону Боливару[58] – другому освободителю, чья армия наступала с севера, – подавить последние оплоты роялизма. Триумф Боливара в битве при Аякучо в конце 1824 года фактически положил конец войнам за независимость. Революция восторжествовала.

Революция изнутри

Пока проходили эти масштабные военные кампании, революция слепо искала ответы на беспрецедентные вопросы. На каком основании можно претендовать на легитимность власти теперь, когда короля нет? Как решить вопрос территориальной организации и иерархии среди городов? Если каждый пуэбло обретет суверенитет, как им договориться о единстве? Нужно ли писать конституцию? И в таком случае кто будет выбирать представителей, и сколько каждый город сможет направить? И если решать и этот вопрос, то какая форма правления лучше? Республика? Монархия?

Столкнувшись с этими дилеммами, революция принялась за хаотичные политические эксперименты. Ее первое десятилетие ознаменовалось бешеной сменой различных форм правления, собраний, законодательных кодексов и проектов конституции, а также всевозможных идей, как организовать то, что неизбежно должно было стать новым обществом. Предложения и интересы редко совпадали, что выливалось в волнения. Пока создавалось новое законодательство, грубая сила часто навязывала свой закон.

После того как в Буэнос-Айресе появилась Первая хунта, несколько городов признали ее власть: кто-то с энтузиазмом, а кто-то с нерешительностью. Среди них были Тукуман, Санта-Фе, Корриентес, Сан-Луис, Сантьяго-дель-Эстеро, Катамарка, Сан-Хуан, правительство Мисьонес и, после некоторых сложностей, Мендоса. Мнения в Энтре-Риосе разделились, а остальные города отказались подчиниться хунте. Помимо Монтевидео, отказалась Кордова, власти которой во главе с бывшим вице-королем Линьерсом поддержали Регентский совет. Портеньо были категоричны: они немедленно отправили экспедицию из полутора тысяч солдат, которая заставила кабильдо признать хунту. Мятежников, включая Линьерса, безжалостно расстреляли. Сальту также покорили силой. В Асунсьон отправлили войска, чтобы навести порядок, но они были разбиты, что стало первым шагом к автономии Парагвая. В дополнение к восстаниям против столицы некоторые из городов поменьше пытались выйти из-под контроля главных городов интендантства, как в случае с Жужуем, Тарихой, Тукуманом и Мендосой. Иерархия разрушалась.

Представители внутренних районов передали эти противоречия хунте в Буэнос-Айресе. В декабре 1810 года прошли дебаты, следует ли интегрировать их в расширенную хунту или стать учредительным собранием. Второй вариант, который поддерживал Мариано Морено и более радикальное течение, подразумевал ускорение революции, поскольку означал не только сохранение суверенитета короля, но и изменение правового порядка. Однако более консервативная позиция, которую занимал Сааведра и представители внутренних районов, восторжествовала, и 18 декабря появилась Великая хунта.

Побежденный, Морено отправился с дипломатической миссией в Европу, чтобы заручиться поддержкой. Однако погиб в море, не добравшись до места назначения. В апреле следующего года, используя давление народной демонстрации, Сааведра добился изгнания из хунты членов, поддержавших Морено, и вернул личную военную власть, которую по просьбе Морено передали всей хунте.

Напряженность между столицей и другими городами быстро возобновилась. В сентябре 1811 года, игнорируя полномочия хунты, cabildo abierto в Буэнос-Айресе назначило триумвират, сформированный Фелисиано Чикланой, Мануэлем де Сарратеа и Хуаном Хосе Пасо с намерением консолидировать власть на всей территории. Было неясно, какие полномочия тогда обретет Великая хунта. Представители приняли свершившийся факт, утвердив постановление, в котором говорилось, что законодательная власть зарезервирована за хунтой, а триумвират был признан исполнительной властью. Тем не менее в ноябре триумвират приказал распустить хунту. Провинции остались без какого-либо представительства в правительстве. Это привело к росту напряженности.

Когда в 1812 году в Кадисе приняли новую испанскую Конституцию, она не оставила места для полумер. Нужно было решить: признать ее и послать представителей или, наоборот, рискнуть и выступить с открытым мятежом. Большая часть Испанской Америки приняла новую Конституцию, но Буэнос-Айрес ее отклонил. К тому времени ложа Лаутаро, которую поддерживали сторонники Морено, уже подталкивала правительство к независимости. В отличие от ситуации 1810 года теперь идея независимости обсуждалась открыто. С помощью народного митинга – к тому времени он стал обычным делом – ложе и ее союзникам удалось добиться падения Первого триумвирата. На смену ему пришел Второй триумвират, образованный Хуаном Хосе Пасо, Николасом Родригесом Пеньей и Антонио Альваресом Хонте, который в январе 1813 года созвал учредительное собрание, чтобы провозгласить независимость и предоставить стране собственную конституцию.

После того как жители каждого города собрались на так называемой Ассамблее XIII года, они решили принести присягу в качестве представителей не своих городов, а всей нации (точно так же, как это делали представители во время Французской революции и в Кадисских кортесах[59]). Это было нечто совершенно новое, поскольку относилось к нации, о которой никто еще толком ничего не знал. Принимая во внимание меняющиеся течения в Испании, где Фердинанд VII только что вернулся к власти, и то, что перспективы революции в остальной части Испанской Америки выглядели довольно мрачно, в конце концов Ассамблея не стала провозглашать независимость и разрабатывать конституцию. Вместо этого она приняла меры, которые оказались мощным стимулом для революции, среди них закон libertad de vientres (о свободе рождения). Он провозглашал, что дети рабов не унаследуют рабство. Он также предусматривал свободу прессы, конец «личной службы» коренных народов и системы миты (дань уже отменили незадолго до этого) и упразднение дворянских титулов. Это само по себе существенно ослабило старый колониальный порядок. Кроме того, чтобы сделать исполнительную власть более эффективной, в 1814 году решили положить конец трехсторонним правительствам и заменить их одним лицом – верховным правителем.

Артигас и Лига свободных народов

В Ассамблее шли жаркие дискуссии, особенно по вопросу территориальной организации. Одна группа выступала за централизованное правительство с единым и неделимым суверенитетом над всей территорией, в то время как другая, которая называла себя «федералистской», стремилась к системе, в которой провинции сохраняли бы свой суверенитет, по крайней мере частично. Среди последних были разные предложения, не всегда четко определенные. Некоторые представляли себе конфедеративную организацию, в которой провинции сохраняли бы суверенитет и очень ограниченную центральную власть, которая отвечала бы за внешнюю политику и имела еще некоторые полномочия. Другие предлагали скорее федеративную модель с сильным центральным правительством, которое тем не менее оставляло бы провинциям широкую автономию. Ассамблея находилась под сильным влиянием централистских групп портеньо, и вопрос так и не был решен.

Проблема территориальной иерархии стала очевидной в ожесточенном разногласии между Хосе Артигасом – каудильо, популярным военным лидером из Восточной полосы – и правительством Буэнос-Айреса. Артигас выразил готовность присоединиться к Ассамблее, но поставил два условии: он сможет отправлять большее количество представителей, и будущая конституция будет конфедеративной. Он хотел, чтобы Восточная полоса сохранила свою автономию, и не воспринимал Буэнос-Айрес как столицу. Власти Буэнос-Айреса сочли требования неприемлемыми, отвергли отправленных им представителей и объявили его предателем. Артигас, в свою очередь, разорвал отношения с ними.

В Уругвае и Энтре-Риосе артигизм развивался как популярное и эгалитарное движение с широким участием сельских жителей, к большому огорчению «респектабельных» классов. Он был республиканским по своей природе и способствовал политическому участию гаучо и индейцев. В 1815 году во время своего краткого правления в Монтевидео Артигас провозгласил, что «несчастные будут самыми привилегированными», и заявил, что «свободные темнокожие, самбо этого класса, индейцы, бедные креолы» должны получить земли, экспроприированные у «плохих европейцев и еще худших американцев». Местная элита боялась его и вздохнула с облегчением, когда португальцы, которых молчаливо поддерживал верховный правитель в Буэнос-Айресе, в 1816 году вторглись в Восточную полосу и отстранили его от власти.

Возможно, самым большим вызовом, брошенным Артигасом, стала Лига свободных народов (Liga de los Pueblos Libres). В 1814 году, после разрыва с Буэнос-Айресом, Лига организовала блок региональной поддержки, в который в итоге вошли Восточная полоса, Энтре-Риос, Корриентес, Мисьонес, Санта-Фе и ненадолго Кордова. Этот блок вообще не признавал авторитет Буэнос-Айреса, что заставило портеньо отправить против него армию. Во время краткого пребывания Карлоса де Альвеара на посту верховного правителя (январь–апрель 1815 года) централизм также приобрел диктаторские нотки. Недовольство, которое это вызвало во всех сферах, в 1815 году вылилось в военное восстание, сопровождавшееся беспорядками в Буэнос-Айресе, что привело к падению Альвеара и роспуску самой Ассамблеи. И снова вакуум власти заполнил кабильдо Буэнос-Айреса, который назначил следующего правителя. Тем временем автономизм распространился по всей территории страны.

Наконец-то независимость

Верховному правителю Игнасио Альваресу Томасу, сменившиму Альвеара, пришлось решить сложную задачу – установить легитимность центрального правительства. В качестве разменной монеты для роспуска Ассамблеи в 1815 году провинции пригласили на новое учредительное собрание. Представителей следовало выбирать на всеобщих выборах, что означало дальнейшее расширение политического участия и еще один шаг в сторону от исключительного контроля весиньо.

Конгресс созвали в Тукумане в 1816 году, и 9 июля он принял свое самое важное решение – провозгласить независимость. Однако не «Аргентина» стала независимой. Эта страна еще не существовала, и Конгресс даже не был отражением территории, которую она будет занимать в будущем. Напротив, декларацию создали от имени Соединенных провинций Южной Америки, и среди подписавших ее было несколько представителей территорий, которые сегодня входят в состав Боливии. Те, кто участвовал в принятии решения, вовсе не были уверены, что Верхнее Перу, Восточная полоса и Парагвай не войдут в состав этой новой страны (на самом деле это не было ясно еще некоторое время).

Население большей части современной территории Аргентины не участвовало в конгрессе. Весь регион вплоть до самого севера Патагонии, включая нынешние провинции Ла-Пампа, Неукена, большую часть Буэнос-Айреса и юг Мендосы, Сан-Луиса и Кордовы, по-прежнему представлял собой автономные территории коренных народов. То же самое было и с Чако, который простирался до современных провинций Формоса, севером Санта-Фе и обширными областями Сальты и Сантьяго-дель-Эстеро. Вся эта территория была намного больше, чем территория провинций, собранных в Тукумане. Более того, провинции Лиги Артигаса, занимавшие почти такую же обширную территорию, как и Соединенные провинции Южной Америки (фактически они могли бы образовать отдельную нацию, как позже сделала Восточная Республика Уругвай), также не прислали своих представителей.

Карта 2.1. Вице-королевство Рио-де-ла-Плата в 1816 году

Соединенные провинции Южной Америки на тот момент были союзом провинций, которые решили провозгласить свою независимость от Испании и пытались построить политическое сообщество. При этом пушки стреляли не только по роялистам, но и между самими провинциями. До 1819 года Буэнос-Айрес продолжал проводить разрушительные военные атаки против некоторых провинций, присоединившихся к Лиге, особенно Санта-Фе.

Конгресс Тукумана не смог прийти к согласию по другому важнейшему вопросу – форме правления. Некоторые представители поддерживали республиканские идеи, в то время как другие считали, что новая страна должна быть конституционной монархией. Конечно, найти легитимного кандидата на пост короля было непросто. Рассматривались варианты среди правящих европейских домов, но жизнеспособной фигуры не нашлось. Бельграно предложил возвести на престол потомка императоров инков, но его предложение отклонили. А затем возник вопрос территориальной организации.

В 1817 году Конгресс переехал в Буэнос-Айрес, чтобы продолжить заседания там, а в 1819-м он разработал первую Конституцию, строго централистскую по своей ориентации. Она не решила вопрос о форме правления, но установила следующее: какая бы форма ни была принята, она будет основана на разделении властей и будет иметь представительную систему. Поскольку требования автономии от внутренних провинций продолжали оставаться без внимания, несколько провинций отклонили ее.

Центральная власть окончательно рассеялась, когда верховный правитель приказал армии вернуться из Чили и атаковать артигистов. Поскольку Сан-Мартин отказался стрелять в своих соотечественников, Буэнос-Айрес остался без реальной власти, и в этом контексте каудильо Эстанислао Лопес[60] и Франсиско Рамирес[61], влиятельные лица Санта-Фе и Энтре-Риоса, воспользовались ситуацией, чтобы атаковать город. В битве при Сепеде в 1820 году силы портеньо разбили, и победители заставили власти подписать договор в Пиларе. Документ установил свободное судоходство по рекам (чтобы избежать контрольно-пропускной пункт в порту Буэнос-Айреса) и определил, что будущее устройство страны будет федералистским.

После этой катастрофы кабильдо портеньо снова взял на себя управление Буэнос-Айресом и под давлением победителей упразднил пост верховного правителя и распустил Конгресс. Центральное правительство было полностью ликвидировано. Эта ситуация распространилась и на Буэнос-Айрес. Кабильдо создало Хунту представителей, которая стала отвечать за назначение губернатора. Но борьба нескольких фракций за власть привела к головокружительной череде назначаемых и свергаемых губернаторов и хунт, которые неоднократно избирались и покидали пост. Позже этот период получил название «анархия 20-х годов».

Несмотря на победу, Лига свободных народов также распалась. В январе 1820 года Артигас попытался изгнать португальцев со своей родины, но предприятие было сорвано. Вскоре после победы над портеньо его союзник Франсиско Рамирес повернул свои войска против Артигаса и победил его. Артигас бежал в Парагвай, где и провел остаток своих дней. Рамирес погиб от рук своего бывшего союзника Лопеса. К 1821 году Лига полностью исчезла.

Раздробленность бывшего вице-королевства достигла пика в 1820-м, бурном году. Буэнос-Айрес оказался в одиночестве: он больше не был столицей, а провинции действовали автономно (на короткий период Тукуман и Энтре-Риос даже объявили себя независимыми республиками). Восточную полосу, оккупированную португальцами, в 1821 году присоединили к Португальской империи. В 1825 году Верхнее Перу наконец объявило о своем окончательном отделении от Соединенных провинций, когда провозгласило себя независимой республикой. А Парагвай, хотя не сделал того же до 1842 года, много лет жил автономно.

По иронии судьбы Сан-Мартин, который больше всех настаивал на провозглашении независимости, поскольку не хотел наступать на Чили во главе группы повстанцев, а хотел создать новую страну, обнаружил, что прибыл в Лиму, представляя силу, которой больше не существовало. Осознавая сложности руководства армией, которая не знала, каким властям подчиняться, он сказал своим офицерам, что они вольны выбирать себе командира. Однако его люди отказались подчиняться кому-то другому, утверждая, что власть Сан-Мартина исходит от народа, а не от назначившего его чиновника. Это было явным отражением политических изменений, вызванных революцией.

Руководящая роль подчиненных секторов

Революция, несомненно, становилась все более радикальной из-за ведущей роли в ней низших классов. Военные кампании, в частности, требовали от лидеров мобилизации все большего числа простолюдинов, что было для них своеобразным социальным лифтом и позволяло участвовать в политической жизни региона.

После Майской революции в местах собраний каждого города хунтисты приказали читать вслух газеты и прокламации, чтобы неграмотное большинство знало о происходящем. Сотни копий Декларации независимости 1816 года были напечатаны на языках кечуа и аймара (в дополнение к испанскому), чтобы вдохновить коренные народы. Другие прокламации перевели на гуарани. Более того, с самого начала народные демонстрации использовались как способ вмешательства в борьбу между фракциями. К низшим классам наконец обратились: их одновременно призывали к действию и боялись.

В Буэнос-Айресе начиная с британских вторжений участие народа имело решающее значение. Толпы, кричащие перед кабильдо, стали повседневной чертой революционного пейзажа. И хотя изначально эти толпы в основном состояли из весиньо, вскоре к ним присоединились и низшие классы. На демонстрациях 5 и 6 апреля 1811 года, которую Сааведра, президент Великой хунты, собрал, чтобы свести счеты со сторонниками Морено, в основном присутствовали простые люди. Более полутора тысяч собравшихся – чудовищное число для того времени – включали ополченцев (в том числе пардо и морено), а также людей из сельской местности. Они пришли поддержать Сааведру, но в то же время протестовали против умеренного характера революции, которая, по их мнению, оказывала слишком мало давления на испанцев. В их ненависти к испанцам уже присутствовало общее чувство враждебности по отношению к «начальникам». Это было как социальное, так и политическое явление: тех, кто поддерживал противоположную политическую точку зрения, даже если они родились в Америке, называли «готами» или «галисийцами». Демонстранты также представляли себя как el pueblo (народ), тем самым расширяя значение, которое слово имело ранее, в более демократическом и современном направлении. «Пуэбло» относилось не только к весиньо с их городскими корпорациями, но и ко всем свободным людям.

В последующие годы были и другие важные народные демонстрации, например та, что привела к падению триумвирата в октябре 1812 года и свержению Альвеара в 1815-м. Протест 1820 года против повторного введения должности верховного правителя был особенно сильным и по большей части исходил от простых людей, что напугало «респектабельные» классы. Подавление потребовало участия сельских ополченцев и привело к трем с лишним сотням жертв. Во всех этих демонстрациях были посредники – политические организаторы, известные как народные трибуны, которые приобрели большое значение. Некоторые выступали лидерами ополчения или пульперо.

Сельские низшие классы также обрели новую значимость. Это было особенно заметно в популярном и эгалитарном движении артигизма, которое поддерживали вооруженные отряды гаучо и мелкие производители. В Энтре-Риосе и Восточной полосе впервые было использовано слово «монтонерас»[62] для описания этих нерегулярных сил, которые сражались en montón (массово). Именно они придали движению эгалитарный тон, воплощенный в его знаменитом лозунге: «Naides más que naides»[63].

Аналогичным образом мобилизация крестьян разного этнического происхождения привела к радикализации политической жизни в Сальте, особенно когда мелкие землевладельцы, арендаторы и сельскохозяйственные рабочие начали подниматься до ранга офицеров. Возможно, в попытке противостоять оскорблению, нанесенному им роялистами, эти группы взяли пренебрежительное «гаучо», редко используемое на севере в то время, и превратили его в название и идентичность, которые объединяли их. Они были гаучо-патриотами. Гуэмес, лидер сопротивления в Сальте, сделал движение официальным, когда создал свою знаменитую División de Gauchos de Línea Infernales (Дивизию адских гаучо Линии). За свои заслуги гаучо Гуэмеса получили ряд важных уступок – право не платить аренду или не работать на землевладельцев, а также «военные привилегии», которые давали им определенные полномочия, например право забивать скот, принадлежащий землевладельцам, не спрашивая разрешения и не опасаясь наказания. Именно по этим причинам элита Сальты ненавидела гаучо и их покровителя Гуэмеса, которого они несколько раз пытались сместить с должности губернатора провинции. В 1821 году им удалось ненадолго свергнуть его, но решительные действия гаучо вернули ему прежнюю должность. Однако долго он на посту не продержался, его убили в том же году во время внезапного набега роялистов.

Коренные народы активно участвовали в войнах за независимость с обеих сторон (в некоторых случаях они также вооружали силы самообороны, чтобы защитить себя от обеих сторон). Касики предоставили тысячи солдат для роялистских армий Лимы. В этом нет ничего странного: коренным народам не казалось, что жизнь улучшится, если их станут угнетать местные элиты без посредничества чиновников короля. Фактически враждебность против коренных народов в период независимости усилилась. Некоторые из достижений революции, такие как равенство перед законом, парадоксальным образом принесли новые угрозы выживанию коренных общин, поскольку они привели к распаду pueblos de indios (индейских деревень) и концу общинных прав на землю. Отмена дани, безусловно, пошла им на пользу, но в таких местах, как Жужуй, ее вновь ввели под другим названием (contribución indigenal[64]), и вплоть до 1840-х сохранялись формы «личной службы».

Несмотря на это, многие индейские общины сражались на стороне патриотов. Их помощь была решающей в некоторых сражениях. В войсках Гуэмеса сражалось множество индейцев. Значительная часть воевала в Пуне, и в Верхнем Перу их был целый легион (легенда об «Инке Кастелли», который принесет им свободу, сохранялась там много лет). С другой стороны, в долинах народа кальчаки поддержка революции была незначительной или вообще отсутствовала.

На востоке люди энергично участвовали в революции, особенно в рамках артигизма. Несколько общин гуарани во главе с касиками присоединились к движению, добавив свои требования равенства перед законом и некоторую враждебность по отношению к белой элите. Самым известным лидером был Андресито Гуакурари, который стал командиром и играл центральную роль в артигизме. В августе 1818 года он и его войска заняли город Корриентес, где элита пыталась восстановить свою лояльность Буэнос-Айресу. Во время пребывания там он заставил некоторых весиньо самих убирать общественную площадь, а их жен – танцевать с солдатами: невыразимое унижение и компенсация за традиционное презрение с их стороны. Он также спасал детей коренных народов, которых содержали в плену в домах богатых семей и заставляли выполнять черную работу. Гуакурари попытался объединить бывшую провинцию иезуитов под своим контролем, но в 1819 году португальцы разбили его и взяли в плен. Другие лидеры гуарани продолжали поддерживать движение артигистов до самого конца.

Революционная волна также побудила к действиям коренные народы, которые все еще жили на автономных территориях. В Чако они воспользовались тем, что белые поселенцы заняты борьбой между собой, и двинулись на юг. В 1815 году они захватили земли на севере Санта-Фе, а в следующем году учинили беспорядки в Кордове. В Санта-Фе властям удалось сдержать их с помощью соглашений о поставках одежды и денег. При движении дальше на юг отношения оставались относительно мирными, и пеуэнчи[65] вели переговоры с Сан-Мартином, предоставляя свободный проход через свою территорию в обмен на то, что армия будет скупать их скот и иные товары. С другой стороны, к северу от Буэнос-Айреса коренные народы вели себя более агрессивно, особенно потому, что артигисты и портеньо поощряли касиков, в частности народа ранкель, выступать на той или иной стороне.

Со своей стороны, темнокожие американос активно участвовали в революции, которую горячо поддерживали. Именно раб раскрыл своего поработителя Мартина де Альсагу как лидера заговора, сорванного в 1812 году. Как и ранее в Буэнос-Айресе, в 1811 году в таких местах, как Кордова и Сальта, были организованы ополчения пардо (мулатов) и свободных темнокожих солдат. В том же году в них участвовали и рабы. В Восточной полосе им впервые предложили свободу в обмен на присоединение к военным действиям. Многие с энтузиазмом приняли этот вариант. На севере нечто подобное сделал Гуэмес, а в других местах патриотические власти обязали владельцев поставлять для армий рабов, которым обещали свободу после минимум пяти лет службы. Темнокожие солдаты сыграли решающую роль в освободительной армии Сан-Мартина: из 5200 человек, которых ему удалось собрать для переправы в Чили, 1550 были бывшими рабами (не считая других свободных темнокожих солдат). Сан-Мартин считал их своими лучшими пехотинцами, и несколько из них дослужились до офицерского звания.

Чтобы не настраивать рабовладельцев против себя, революция не торопилась с отменой рабства. В 1812 году запретили торговлю людьми, а в 1813-м провозгласили Закон о свободе рождения (libertad de vientres), который все же установил: дети, рожденные у рабов, должны оставаться в домах поработителей и служить им до достижения совершеннолетия. Чтобы обойти закон, недовольные отправляли своих рабынь рожать в Бразилию или напрямую регистрировали детей как порабощенных, чему матери сопротивлялись, подавая судебные иски. Отмена рабства не произошла до принятия Конституции 1853 года (за исключением Буэнос-Айреса, где правительство отложило ее до 1860 года).

Несмотря на скромный темп правовых изменений, в ходе революции положение в обществе морено или темнокожих изменилось: они стремились к большему радикализму, движимые обещаниями свободы и равенства. Хороший пример – неграмотный пардо Франсиско Бенитес, который стал одним из лидеров артигистов и командовал войсками, к большому ужасу элиты на востоке. Он был среди тех, кто подталкивал Артигаса принять политику распределения земли среди «несчастных», что стало отличительной чертой движения.

Темнокожие жители иногда переходили черту дозволенного, как в Мендосе в 1812 году, когда около 30 рабов планировали восстание. Два главаря – Хоакин Фретес, свободный темнокожий, который умел читать, и неграмотный раб по имени Бернардо – сплотили остальных слухом о том, что революция отменила рабство, но местные власти это скрывают. Позже сообщалось, что Бернардо подстрекал темнокожих из Мендосы подражать жителям Гаити и убивать белых, чтобы обрести свободу. Власти отреагировали со всей строгостью закона. В январе 1819 года мятеж ополчения портеньо привел к беспорядкам, ночным собраниям в черных кварталах и открытым проявлениям расовой напряженности. Страх побудил белых вооружиться, и мятеж подавили военным путем. Вскоре та же напряженность вспыхнула в Сальте. В порыве гнева после смерти Гуэмеса люди стали мародерствовать с криками «Смерть cariblancos [белолицым]!» – лозунг, который не обязательно подразумевал, что его идею разделяет темнокожий, но отражал расовую неприязнь.

Революция мало что изменила в правовом статусе женщин, которые по-прежнему были исключены из политической жизни и не имели права голоса на выборах. Тем не менее женщины принимали участие в борьбе того времени. В Буэнос-Айресе салоны и общественные собрания, организованные женщинами «респектабельных» классов, например те, что возглавляла Марикита Санчес, были ключевым местом общения среди революционеров и местом для дебатов, где женщинам иногда позволяли выступать. Среди женщин низшего класса во время войны некоторые заняли видное место. В Армии Севера было несколько женщин-бойцов, в том числе Мария Ремедиос дель Валье, афроаргентинка, получившая за свои военные заслуги звание капитана. Хуана Асурдуй, которая происходила из семьи метисов, вместе с другими женщинами-воинами играла центральную роль в партизанском сопротивлении Верхнего Перу и дослужилась до звания подполковника. Макача Гуэмес также активно участвовала в походах своего брата Мартина Мигеля.

Необратимые изменения

Революция породила немедленные социальные, политические, культурные и экономические изменения. Благодаря новым идеалам и участию простого народа последовала быстрая демократизация. Низшие классы (по крайней мере, свободные мужчины) получили доступ к правам, которых у них раньше не было, например право участвовать в cabildos abiertos и во всеобщих выборах. Для сельских крестьян, которые никогда не имели никакого политического влияния и вообще не могли участвовать в политической жизни страны, это было абсолютной новинкой. Будь то голосование или выступления на улицах или в ополчениях, обычные люди получили свое место в политике и не собирались его терять.

Враждебность к испанским монархам и «начальству» в сочетании с ценностью, которую приобрели эгалитаризм и народный суверенитет, сделали республиканизм неизбежным выбором. Как и во всей Испанской Америке, республика проложила себе путь в мире, который все еще был склонен к монархии. Конечно, у нее также были свои «начальники». Но эти изменения помогли гарантировать появление нового типа лидера. Старые элиты – колониальные бюрократии – быстро заменил политический класс, который в значительной степени опирался на богатые слои, но не всегда и не повсеместно. В период, отмеченный долгой войной и всевозможными потрясениями, это новое руководство вышло из рядов тех, кто отличился своими военными навыками и способностью снискать широкую поддержку, в том числе со стороны низших классов. Это было строго политическое или военно-политическое руководство, которое время от времени противостояло богатым элитам, требуя от них средств и взносов.

Наряду со всеми этими изменениями «священная догма равенства», как ее описал Морено (или федералистское «Никто не лучше никого»), стала высокой и важной целью. Именно в эти годы установилось равенство перед законом, а вместе с ним упразднилась система каст. Конечно, дискриминация продолжалась, как продолжалось и государственное насилие по отношению к небелым. Но больше не было официальной этнической иерархии или расовой сегрегации, подкрепленной конкретными законами, вроде тех, что сохранялись в таких странах, как США, еще полтора столетия.

Язык революции в те годы проникал повсюду, создавая общий словарь, который сопровождал и придавал смысл объединяющему опыту. Свобода, равенство, независимость и федерация были некоторыми из новых ключевых слов. Как и пуэбло с новым расширенным значением, которое приближалось к его современному смыслу: политический субъект, состоящий из всех свободных мужчин. Этот субъект, однако, еще не был pueblo argentino, или «аргентинским народом». Каждый утверждал, что сражается за «родину», но в тот период, как и в колониальные времена, слово все еще относилось к месту рождения. Человек мог быть кордованцем, тукуманцем, мендосино или портеньо, но еще не «аргентинцем». В то же время это была политизированная «родина», которая выходила за рамки места рождения: она была связана с нацией, образованной теми, кто родился в Америке и боролся с роялистами. В революции было «мы».

С самого начала это революционное политическое сообщество придумало церемонии, празднества и эмблемы для укрепления своей сплоченности. С 1811 года народ с большим энтузиазмом отмечал Fiestas Mayas (майские праздники) каждое 25 мая (позже появились Fiestas Julias в ознаменование годовщины провозглашения независимости в июле). В 1812 году генерал Мануэль Бельграно, желая отличить свои войска, впервые поднял сине-белый флаг (возможно, основанный на цветах дома Бурбонов). В следующем году Ассамблея XIII года востановила эмблему, которая стала национальным гербом, с дизайном, скопированным с якобинского во Франции, и заказала «патриотический марш», который позже стал национальным гимном.

В итоге революция и война связали людей из разных миров: бедные белые, темнокожие и коренные люди вперемешку с чиновниками из «респектабельных» классов, объединенные в общей оппозиции роялистам. Несомненно, это изначальное «мы», это первое политическое сообщество, сыграет основополагающую роль в последующем появлении «аргентинского мы», несмотря на то что внутренние разногласия были очевидны уже в то время, например сильный антипортеньизм[66], который проявился в провинциях (в противовес упорному портеньизму жителей Буэнос-Айреса).

Революция также привела к значительным культурным изменениям. В 1810 году единственный в регионе печатный станок оказался в руках патриотов, которые лихорадочно его использовали. Впервые печатное слово стало широко циркулировать в Рио-де-ла-Плата, где печатных материалов в то время было больше, чем в любом другом регионе Латинской Америки. Политические лидеры, стремясь охватить низшие классы, прямо указывали, что материалы следует зачитывать вслух неграмотным, которые составляли подавляющее большинство. Простые люди участвовали в процессе печати, читали газеты или просили читать им и использовали их для обоснования своих требований или определения своих политических взглядов. Это была первая встреча печатного слова с миром устного фольклора. Она имела колоссальные последствия в будущем, но сначала породила удивительный культурный феномен в районе Рио-де-ла-Плата. Он назывался «поэзией гаучо» и был первой литературой с отчетливым местным звучанием.

Первым известным поэтом гаучо был Бартоломе Идальго[67]. Монтевидец скромного происхождения и сын портеньо, он входил в движение артигистов. В его произведениях всегда присутствовал гаучо, говорящий стихами от первого лица, чтобы представить свои взгляды на текущие дела через cielitos (форма популярной танцевальной музыки того времени) или в диалоге с другим персонажем. Идальго публиковал свои стихи, но они были написаны разговорным языком с использованием сельской речи, типичной для региона Рио-де-ла-Плата, с искаженными версиями стандартного кастильского испанского языка. Другими словами, гаучо написал свой рассказ в народном стиле, обращаясь к аудитории, которая также происходила из народа. Это была довольно сильная позиция – защитить местного простого человека и бросить вызов авторитету языка колонизаторов. Более того, персонажи Идальго выражали голос народа: первые стихотворения поэта отражали энтузиазм по поводу революции, тогда как последние, написанные в начале 1820-х годов, демонстрировали разочарование и досаду из-за невыполненных обещаний.

Хотя Идальго и другие менее известные поэты были частью литературного мира, они объединили знания, которые почерпнули из своего образования, с устными традициями payadores (бардов) и песнями, которые пели бедные крестьяне, сражавшиеся против роялистов. Таким образом, поэзия гаучо возникла на перекрестке между «культурным» миром, который снизошел до народа в поисках поддержки, и голосами людей, которые в революционном климате заставили себя услышать. Голос народа и защита гаучо, которого ранее презирали, в итоге породили национальную литературу, и создали ее образованные писатели.

Существуют все признаки того, что именно эти черты позволили поэзии гаучо достичь аудитории со скромным достатком, которая слушала, как ее читают в пульпериях, на перевалочных пунктах и на рынках, а иногда даже запоминала стихи. В то время в Латинской Америке не было ничего подобного. Эта литература с местным колоритом возникла в регионе Рио-де-ла-Плата раньше, чем где-либо еще, и задолго до появления зачатков национальной «культурной» литературы. Примечательно, что она переплелась с голосом народа и политикой. Это имело глубокие последствия для последующего развития аргентинской культуры.

Наконец, произошли серьезные экономические изменения. Потеря Верхнего Перу означала ни много ни мало полный распад экономики, которая до этого была сосредоточена на серебряных рудниках Потоси. До 1810 года серебро составляло 80 % экспорта Буэнос-Айреса. Сальта и Жужуй были почти полностью сосредоточены на производстве для рынка Потоси, важного пункта назначения и для всей остальной страны. Все это внезапно исчезло.

Война имела разрушительные последствия и по ряду других причин: она требовала отправлять рабочих на передовую, налагала беспрецедентные пошлины и налоги на торговцев и уничтожала поголовье скота (особенно на северо-западе и в провинциях Литорали).

Как это часто бывает в войнах, уничтожение богатства с лихвой компенсировалось его распределением. Торговцы, землевладельцы и скотоводы, вынужденные финансировать военные действия, понесли тяжелые потери. Народ внес наиболее ценный вклад в качестве пушечного мяса. Но те, кто остался жив, получили доступ к военному жалованью, в то время как нехватка рабочей силы поддерживала высокие зарплаты. Таким образом, период независимости ознаменовался снижением уровня неравенства и более эгалитарным распределением богатства, которое сопровождалось большей политической открытостью и относительной демократизацией социальных отношений.

В то же время эти экономические изменения привели к росту уровня неравенства между регионами. Без Потоси таможня Буэнос-Айреса стала основным источником ресурсов, а стимулирование свободной торговли – финансовой необходимостью. Это усилило сдвиг в сторону Атлантики, который экономика уже переживала в поздний колониальный период. И конечно, больше пользы это принесло портеньо, а не жителям внутренних районов. В этот период население Буэнос-Айреса росло, в то время как население остальной части страны стагнировало (или сокращалось, как в случае Санта-Фе). Правительства провинций, со своей стороны, становились все более зависимыми от казны Буэнос-Айреса.

Кроме того, сдвиг в сторону Атлантики и война с Испанией укрепили положение Великобритании как нового торгового центра. Великобритания зарекомендовала себя как поставщик промышленных товаров, а вскоре и как потребитель основного аргентинского экспорта, которым в то время все еще была кожа. Британские торговцы и дипломаты в этот период приобрели значительное влияние, которое слабые местные органы власти едва ли могли обойти. Хлопчатобумажная ткань и другие товары из Британии были востребованы в Буэнос-Айресе, хотя еще не подорвали ремесленные производства внутренних районов, пока что защищенные стоимостью транспортировки. В любом случае новая реальность вскоре породила напряженность между элитой портеньо, сторонниками свободной торговли и их коллегами в провинциях. Таким образом, хотя связи с международным рынком создали новые экономические возможности для региона, они также связали его, усугубив региональное неравенство, социальные различия и политические разногласия.

В поисках порядка посреди хаоса

Опасаясь народных волнений и устав от войны, лидеры движения за независимость стремились как можно скорее завершить революционную фазу. Энтузиазм по поводу окончания испанской опеки сдерживался страхом перед народным политическим активизмом. Действительно, статут, обнародованный триумвиратом в 1811 году, провозгласил: необходимо установить «верховенство закона», чтобы контролировать «вспышки народной агрессии». Кажется, это не вопрос законодательства – контролировать народ или вспышки его агрессии: с одной стороны, был закон, а с другой – «народ», и они противостояли друг другу, как враги.

В то же время гражданские и военные власти уже привыкли прибегать к неподчинению, когда не соглашались с решениями руководства. Колониальный порядок рухнул, и возникла острая необходимость установить новый. Тукуманский конгресс в 1816 году провозгласил «конец Революции, начало порядка». Однако 1820 год ознаменовал провал всех попыток навести порядок. Крах власти оставил раздробленную территорию, лишенную общих институтов, с непрочными торговыми связями, едва ли помнящих о том, что когда-то они были частью одного вице-королевства. Появилось также зарождающееся чувство принадлежности к чему-то большему, которое сохранилось после победы революции. Но тогда его ощущали вооруженные люди, склонные к мятежу, которых очень трудно вернуть под свой контроль.

Поскольку централизованно навести порядок оказалось невозможно, он начал устанавливаться на уровне провинций. После 1820 года каждая провинция стала самоуправляемой и попыталась установить собственный правовой, фискальный и политический порядок. Все они выбрали представительную и республиканскую системы, но на этом этапе их результаты были очень разными. Энтре-Риос страдал от острой и хронической нестабильности. Соседний Корриентес, напротив, был образцом порядка. Большинство колебалось между этими двумя крайностями, а фракции постоянно враждовали. В итоге добиться общей централизации не удалось, тем не менее на локальном уровне все выглядело достойно. После 1820 года все провинции упразднили кабильдо городов и заменили их законодательными органами, представляющими всю территорию. За счет этого деревни приобрели большее значение.

В 1820-х годах и в последующие десятилетия доминировали могущественные провинциальные каудильо. Их власть основывалась на личной преданности подчиненных, близости к народу и военных навыках. Многие из них возглавляли ополчения, и большинство были выходцами из богатых классов (хотя и низкого происхождения). Подавляющее большинство поддерживало федералистское дело, но некоторые выступали с централистскими идеями. В последующие годы ведущие роли будут играть Хосе Феликс Альдао в Мендосе, Хуан Фелипе Ибарра в Сантьяго-дель-Эстеро, Факундо Кирога в Ла-Риохе, Хуан Баутиста Бустос в Кордове, Алехандро Эредия в Тукумане, Эстанислао Лопес в Санта-Фе и Хуан Мануэль де Росас в Буэнос-Айресе. Хотя некоторые из них обладали значительной личной властью, это не обязательно происходило за счет закона и институтов: напротив, сами каудильо помогали выковывать институциональные структуры в стране, где их все еще не было. И хотя они защищали провинциальные автономии, они никогда не оставляли надежды на достижение некоего формального порядка во всех провинциях. По-прежнему оставался другой вариант – созвать учредительное собрание. Провинции настаивали на том, что Буэнос-Айрес не должен получать все выгоды от международной торговли просто потому, что ему повезло быть портом. Каудильо Литорали постоянно требовали свободное речное судоходство.

В этом отношении Буэнос-Айрес оказался в уникальной ситуации. Имея под контролем таможню, местные элиты сосредоточились на развитии провинции, на время забыв о проблемах других регионов. Так называемая Партия порядка (Partido del Orden), либеральная по своей ориентации, объединила руководство, имевшее наибольшую поддержку со стороны высших классов, и пришла к власти. Одним из самых выдающихся лидеров в ее рядах был Бернардино Ривадавия, который продвигал ряд серьезных реформ, заложивших основы государственного аппарата и экономики, ориентированной на экспорт скота. По закону, принятому при Ривадавии в 1822 году, государство предлагало долгосрочную аренду огромных участков земли по очень низким ценам, способствуя укреплению класса могущественных землевладельцев, которые с этого момента будут иметь неоспоримое влияние. Также проводилась политика по привлечению иммигрантов-поселенцев, но без особого успеха. Начиная с этого периода высший класс портеньо сосредоточился в основном на скотоводстве для экспорта шкур и в меньшей степени на производстве на saladeros (заводах по изготовлению солонины) – здесь Буэнос-Айрес заменил разрушенную Литораль. Все эти факторы вызвали больший интерес к землевладению, которое постепенно перестало быть дешевым и обильным ресурсом.

В 1822 году по инициативе правительства консорциум местных и британских торговцев создал первый в Латинской Америке банк – Дисконтный банк Буэнос-Айреса (Banco de Descuentos de Buenos Aires), который печатал собственные бумажные деньги, чтобы заменить перуанское серебро в качестве валюты. В те годы для коммерческих сделок также использовались лондонские векселя, что отражало положение Британии на мировой арене.

В 1824 году провинция подписала документы о своем первом заеме с лондонской фирмой Baring Brothers[68] для финансирования инфраструктурных работ в порту. Заем был взят во время переговоров с Британской империей о признании независимости Соединенных провинций, что было крайне важно, учитывая угрозу испанского завоевания региона. Вскоре после этого Лондон признал независимость в обмен на соглашение о свободной торговле в свою пользу. Заем оказался разорительным: объявленные работы так и не выполнили, а проценты накапливались, создавая долг, в восемь раз превышающий полученные средства, на выплату которого стране потребовалось 80 лет. Партия порядка сформировала прочный альянс между либеральными политиками, коммерческим и скотоводческим секторами, а также империалистическими финансовыми и геополитическими представителями.

На политическом уровне реформы были еще глубже. Кабильдо, до этого игравший ведущую роль, в 1821 году был упразднен. Над новым законодательным органом больше не стояло структуры, которая бы мешала ему. В соответствии с постановлением, принятым в том же году, его членов следовало избирать на выборах: половину – городом, что давало вес непокорному городскому населению, половину – деревней, где наибольшее влияние имели крупные землевладельцы. Орган, который обрел баланс, среди прочего отвечал за выборы губернатора. Благодаря закону, принятому в 1821 году, голосовать на выборах могли все свободные люди без ограничений по цвету кожи или социальному положению (но, чтобы баллотироваться на должность, надлежало иметь землю). Это был первый закон такого рода в Латинской Америке, и он возник в то время, когда в большей части Европы выборы вообще не существовали или были доступны только владельцам собственности. Он отражал важное положение, которое низшие классы приобрели в политике. Одновременно с Буэнос-Айресом Корриентес также предоставил широкие гражданские права населению, а в последующие годы его примеру последовали и остальные провинции (за исключением Кордовы и Тукумана).

Однако было бы неверно утверждать, что закон вдохновила демократия или он стал знаком непоколебимой приверженности народной воле. Незадолго до этого, в 1817 году, Тукуманский конгресс установил, что голосование исключит самых бедных, и в 1826 году были предприняты новые шаги в том же направлении. «Демократия» стала термином, который элиты в то время использовали в негативном смысле для обозначения народных собраний, практики публичных дебатов на улицах и коллективных действий, типичных для низших классов. Несмотря на риск, заставляя простых людей голосовать определенным образом и делегируя им принятие определенных решений, можно было подавить эту «демократическую угрозу». Более того, существовало много способов контролировать избирателей: голосование не было ни индивидуальным, ни тайным, и мировые судьи и комиссары часто приводили на избирательные участки большие группы людей, чтобы публично выразить свои предпочтения, зафиксированные подсчетом голосов.

Наряду с политическими изменениями провели множество юридических, финансовых и церковных реформ. Новая власть гарантировала свободу вероисповедания, поощряла государственное образование, а в 1821 году был основан Университет Буэнос-Айреса. Ривадавия также установил правила, направленные на дисциплинирование населения. Военные реформы снизили значение ополчений и переориентировали их на защиту границ.

Однако вскоре возникла оппозиционная группа во главе с Мануэлем Доррего, которая начала получать народную поддержку, что поставило под сомнение способность Партии порядка побеждать на выборах. Чтобы привлечь электорат, Доррего одевался как простолюдин, он принял некоторые из их требований и критиковал иностранцев и высшие классы, что находило большой отклик у народа. А сторонников Ривадавии они, напротив, воспринимали как партию, которая имеет тесные отношения с богатыми классами. Партию порядка окончательно сместили с политического пьедестала во время новой попытки достичь национального единства – таково было требование Британии, чтобы она смогла признать страну.

Правительство Буэнос-Айреса созвало провинции на новое учредительное собрание, которое состоялось в Буэнос-Айресе в конце 1824 года. Среди прочего это собрание учредило должность президента и в начале 1826 года избрало человека, которому выпала честь стать первым, – никого иного, как Ривадавию. Неизбежно вновь обострился вопрос об отношениях между центральной властью и провинциями. Не только представители портеньо, которые имели влияние с самого начала, поддерживали идею либеральной и централистской системы. Ее также поддерживали несколько представителей из внутренних районов, которые видели в ней способ обуздать власть своих местных каудильо. Во время съезда стало очевидно, что существуют уже две партии, унитарии и федералисты, которым суждено столкнуться в ожесточенной борьбе. У обеих были сторонники как внутри страны, так и в Буэнос-Айресе.

Однако напряженность на этом не закончилась. В 1825 году Конгресс принял представителей Восточной полосы, что вызвало неизбежную войну с Бразилией, считавшей ее своей территорией. Война, которая длилась до 1827 года, вызвала недовольство в разных областях. Кроме того, Ривадавия встретил сопротивление со стороны высших классов своей провинции (и, кстати, низших классов тоже), когда поддержал идею национализации города Буэнос-Айрес, что означало бы следующее: портеньо потеряют контроль над таможней.

Наконец, встал вопрос о политических правах. Унитарии предложили лишить беднейших людей права голоса, против чего решительно выступили федералисты. Конституцию окончательно одобрили в декабре 1826 года. Она установила представительную, республиканскую и унитарную форму правления и стала называться Республикой Аргентина, что заменило «Соединенные провинции Южной Америки». Слово «Аргентина» – происходит от латинского argentum (серебро) – впервые использовали для обозначения всей страны. Изначально словом «Аргентина» обозначали только население, живущее в непосредственной близости к региону Рио-де-ла-Плата. То, что теперь оно применялось ко всей стране, свидетельствует о влиянии, которое портеньо имели в Конгрессе.

Неудивительно, что в провинциях росло недовольство. С 1825 года каудильо Риохи Факундо Кирога стал центром перераспределения лояльностей во внутренних районах, он был против Ривадавии и его централизма. К несогласным примкнули Куйо, Кордова, Сантьяго-дель-Эстеро и, конечно же, Ла-Риоха, и Кирога стремился расширить свое влияние на Литораль. Отчасти из-за него провинции постепенно отказались от поддержки нового президента, и почти все в конце концов отвергли проект конституции. В то же время, в 1827 году, Доррего, которого поддержала Партия федералистов, победил на выборах в Буэнос-Айресе и стал новым губернатором, тем самым сместив Партию порядка. Последним ударом для Ривадавии стали неумелые мирные переговоры с Бразилией. Условия, на которые они согласились, были крайне унизительны для Аргентины, что в середине 1827 года привело к отставке новоиспеченного президента. И пост президента ликвидировали вместе с Конгрессом. Как и в 1820 году, вся центральная власть рухнула, и провинции были предоставлены сами себе. Это была последняя попытка объединения до 1853 года.

После распада в 1828 году мирное соглашение с Бразилией было подписано на условиях, которые предложила Британская империя. Она требовала, чтобы Восточная полоса стала независимой страной. Два года спустя Восточная полоса приняла свою первую Конституцию и получила название Восточное государство Уругвай (Estado Oriental del Uruguay).

Возвышение Росаса и Федеральный пакт

Отстраненные от власти унитарии портеньо воспользовались возвращением армии, которая сражалась в Бразилии, чтобы вернуть себе власть, совершив государственный переворот. При поддержке лидеров этой партии 1 декабря 1828 года законодательный орган был распущен, и генерал Хуан Лавалье незаконно провозгласил себя новым губернатором. Доррего посадили в тюрьму, а несколько дней спустя казнили по приказу фактического губернатора и по наущению унитариев: они опасались поддержки, которой он пользовался среди народа. Убийство вызвало волнения по всей стране: до этого политика была относительно свободна от подобного насилия, по крайней мере на уровне высшего руководства.

Неожиданно народное возмущение, вызванное казнью, вывело на сцену низшие слои сельского населения – ранее незаметное действующее лицо в провинции Буэнос-Айрес. Беспрецедентное стихийное восстание тех, кто занят в сельском хозяйстве, пастухов и рабочих, а также коренных народов, всколыхнуло сельскую местность Буэнос-Айреса. Они воевали в основном в монтонерас (неофициальных повстанческих армиях) как партизаны и сумели загнать армию Лавалье в угол. Это было первое крупное сельское восстание, полностью изменившее условия политики Буэнос-Айреса. Повстанцы объявили командира Хуана Мануэля де Росаса своим лидером и единственным наследником Доррего. Отступая, Лавалье согласился уйти в отставку. После короткого перерыва в декабре 1829 года законодательный орган почти единогласно избрал Росаса новым губернатором, предоставив ему чрезвычайные полномочия для взятия под контроль нестабильной ситуации в провинции (те же полномочия получали предыдущие правительства, но на ограниченное время). Его приветствовали как «реставратора законов».

Росас был могущественным эстансьеро (владельцем ранчо), но пользовался популярностью благодаря тесным отношениям, которые установил с сельскими низшими классами, занимая должность командующего кампанией. Кроме того, он был хорошо знаком с коренными народами этого района и говорил на их языке. Внезапно оказавшись на посту губернатора, он также завоевал симпатии горожан и благосклонность экспортеров скота, экономическому процветанию которых способствовал. При поддержке этих групп населения он стал сильной фигурой в политике Буэнос-Айреса на следующие 20 лет – первый период чего-то похожего на стабильность после Майской революции[69].

После провала переворота Лавалье унитарии потеряли все позиции в Буэнос-Айресе, но не в остальной части страны. Другой ветеран войны с Бразилией, генерал Хосе Мария Пас, в 1829 году сумел закрепиться в Кордове и оттуда бросил вызов федералистской коалиции во главе с Факундо Кирогой. Пас, блестящий военный стратег, успешно отразил атаки каудильо Риохи в том же и следующем годах. Благодаря альянсам и убежденности своих войск Пас сумел собрать унитарную Лигу внутренних провинций[70] (Liga del Interior), которая вскоре взяла под контроль Мендосу, Катамарку, Сантьяго-дель-Эстеро и даже Сан-Хуан и Ла-Риоху. Некоторое время казалось, что Кирога проигрывает. Однако в ответ на эту ситуацию в январе 1831 года Росас и провинции Литорали подписали Федеральный пакт, который установил ряд совместных обязательств и был направлен на скорейшее устройство национальной организации. Имея в руках соглашение, они выдвинулись против Паса. С их точки зрения, ни стабильности, ни организации быть не могло, пока существовал унитаризм. Таким образом, страна разделилась на две лиги, унитариев и федералистов, каждая из которых была полна решимости уничтожить другую.

При поддержке Литорали Кирога вернул себе часть утраченной территории. По счастливой случайности в 1831 году союзникам удалось взять Паса в плен, не победив его армию. Без лидера Унитарная лига распалась. Федералисты достигли национальной гегемонии, сосредоточенной вокруг трех фигур: Кироги, Росаса и Эстанислао Лопеса из Санта-Фе. Одна за другой к Федеральному пакту присоединились другие провинции, и национальный порядок, казалось, уже маячил на горизонте. Однако Росас всегда находил какой-нибудь предлог, чтобы отказаться от своего обязательства созвать учредительное собрание, чего продолжали требовать его коллеги. Поскольку провинции делегировали ему контроль над таможней и управление внешними связями, он не спешил подчиняться конституции.

Двое каудильо, которые могли конкурировать с Росасом, вскоре исчезли с политической сцены. В феврале 1835 года Факундо Кирогу заманили в засаду и убили в Барранка-Яко, Кордова. Преступление нарушило баланс сил между провинциями и в итоге сыграло в пользу Росаса. Алехандро Эредия, губернатор Тукумана, попытался организовать новый северный альянс, но его убили в 1838 году. В том же году умер и Лопес, но своей смертью. Устранив все потенциальные препятствия, Росас начал неофициально контролировать национальную политическую сцену со своей базы в Буэнос-Айресе, вмешиваясь в дела других провинций различными способами – от заверений в личной преданности до угроз, интриг и, при необходимости, даже военной силы. С этого момента он пользовался полномочиями национального правителя, но без правовых ограничений.

Таким образом, Федеральный пакт стал краеугольным камнем фактической конфедерации, которая функционировала до 1853 года без конституции или центральных институтов. Однако следует отметить, что не все достижения Росаса основывались на его политических и военных маневрах. К концу 1835 года каудильо портеньо принял Таможенный закон, который четко отражал интересы скотоводческих секторов Буэнос-Айреса, но также ввел импортные пошлины, которые защищали определенные продукты некоторых провинций и ремесленников портеньо. Равновесие между провинциями, которого он достиг, было результатом зарождающегося компромисса между свободной торговлей и протекционизмом.

Однако этот шаткий порядок обошелся очень дорого. Конфликт между унитариями и федералистами развязал гражданскую войну с долгосрочными последствиями. Местная политика стала крайне фракционной и нетерпимой. Обе партии разработали целый ряд идей, выражений и эпитетов, чтобы демонизировать друг друга и лишить легитимности. Пресса и прокламации унитариев описывали федералистов как свирепые «орды дикарей», которые «жаждут человеческой крови». Приняв термины, которые европейцы использовали для оправдания своего колониального господства в Азии и Африке, в 1830-х унитарии ввели идею, что они сражаются за «цивилизацию», в то время как их противники представляют собой «варварство» и поэтому их следует раздавить без колебаний. Федералисты не были исключением: для них унитарии были «дикарями», «нечестивыми» и «грязными». Обе стороны постоянно кричали «Смерть…» друг другу. И это были не просто слова.

Конфликт перенес войну в регионы, которые не видели ее в период независимости, такие как Катамарка, Ла-Риоха, Кордова и Куйо. После казни Доррего политическое насилие стало постоянным явлением и приобрело ужасающие формы с проявлением крайней жестокости на полях сражений: людей забивали до смерти, перерезали им горло и даже сдирали с них кожу заживо. Обе стороны преуспели в подобных зверствах. Даже после окончания войны между унитариями и федералистами международные конфликты и последующие вызовы власти Росаса продлили практически непрерывную войну до 1847 года. Ненависть, которую исповедовали его враги, даже заставила их поддержать военные вторжения европейских правительств с явными империалистическими целями, лишь бы увидеть свержение Росаса.

Правительства Росаса

Унитарная лига была не единственным вызовом, который Росасу пришлось преодолеть, чтобы закрепиться у власти. Его годы в правительстве отмечены конфликтами и крупными разногласиями как внутри страны, так и за рубежом.

Когда Росас закончил свой первый срок на посту губернатора, законодательный орган предложил ему второй, но без чрезвычайных полномочий, которыми он пользовался прежде. Это произошло потому, что внутри самого федерализма существовало сильное сопротивление концентрации власти, которую желал каудильо. Столкнувшись с таким сценарием, Росас отклонил предложение и сосредоточился на укреплении своей власти за пределами официальной должности. В 1832 году он поддержал и лично возглавил так называемую Экспедицию в пустыню[71] – обширную военную кампанию на территориях, ранее захваченных у коренных народов, направленную на обеспечение безопасности приграничных земель, что представляло большой интерес для эстансьеро, которые финансировали это предприятие. Наступление представляло собой сочетание военной угрозы и мирных переговоров с населением и прошло весьма успешно. Росасу удалось обеспечить важный участок плодородных земель для белых поселенцев и обрести серьезный престиж.

Однако во время его отсутствия в городе все было не так просто, как он надеялся. Его преемник оказался менее сговорчивым, чем ожидалось, и группа федералистов организовала фракцию, выступавшую против Росаса, которая набрала силу в законодательном органе. Росас снова обратился к мобилизации. Пока он все еще был в отъезде, его сторонники основали Народное общество (Sociedad Popular) – организацию, которую возглавляла его жена Энкарнасьон Эскурра. Новое объединение стремилось запугать противников Росаса в законодательном органе и за его пределами, особенно с помощью своего вооруженного крыла, знаменитой Масорки – тайной силы, связанной с полицией, позже сеявшей ужас среди противников. В то же время, в январе 1833 года, Великобритания воспользовалась ситуацией, чтобы оккупировать Мальвинские острова, при этом правительство Буэнос-Айреса не смогло сделать ничего, кроме как выразить дипломатический протест.

Росасу снова предложили стать губернатором, и он опять отказался, потребовав, чтобы ему вновь предоставили чрезвычайные полномочия, на что большинство федеральных представителей не согласились. Их приверженность разделению властей окончательно пошатнулась, как только они узнали об убийстве Факундо Кироги. Опасаясь еще одного трагического периода хаоса и гражданской войны, законодательный орган предложил Росасу взять на себя «все бремя власти». Ему обещали пятилетний срок правления, в течение которого он будет иметь не только исполнительные, но и законодательные и даже судебные полномочия. Росас согласился (эта последовательность предложений и отказов станет своего рода ритуалом в последующие годы), но решил ратифицировать свое назначение еще одним беспрецедентным политическим событием. Он немедленно организовал народное голосование, на котором 9000 избирателей – впечатляющее число для того времени – высказались за его назначение. Легитимность была установлена на улицах и у избирательных урн, а также через государственные институты.

Это стало началом авторитарной тенденции, которую приобретут правительства Росаса. Хотя он всегда получал пост законным образом – проводились выборы наряду с частыми народными голосованиями для подтверждения его популярности, – в то же время выборы за выборами ему удавалось вводить в законодательный орган лояльных представителей, пока он не лишился какой-либо реальной власти. Росас также пристально следил за назначением судей и их решениями. Прессу строго контролировали и в то же время запустили официальную пропагандистскую машину. Оппонентов преследовали, и многие были вынуждены отправиться в изгнание в Энтре-Риос или Монтевидео. Общественная жизнь стала фракционной. Широкая общественность демонстрировала внешние знаки своей верности, такие как divisa punzó, красная лента, которую носили как символ преданности Партии федералистов. «Да здравствует Священная Федерация! Смерть диким унитариям!» – этот лозунг обязательно повторяли даже после исчезновения Унитарной лиги.

Учитывая эти черты, режим Росаса нельзя назвать архаичной личной диктатурой, он был скорее современным республиканским авторитарным режимом. Он разделял стили и ценности республиканской политики того времени и основывался на народной легитимности, выраженной через выборы и воплощенной в институтах власти. Конечно, ими постоянно манипулировали. Но нет никаких сомнений в том, что Росас пользовался активно подпитываемой популярностью. Кроме того, коррумпированность голосования, партийный захват институтов, вмешательство в дела других провинций и ограничения прессы не оказались исключительными для его правительства, а были устойчивой чертой аргентинской политики.

Худшими моментами авторитаризма стали столкновения Росаса с реальными угрозами, самая серьезная из которых произошла между 1837 и 1842 годами. Первым из этих вызовов была война против Перуано-Боливийской конфедерации[72] из-за города Тариха. Затем в 1838 году французский флот установил блокаду порта Буэнос-Айреса. Франция потребовала, чтобы ей также предоставили торговый статус «самой привилегированной нации», который Великобритания получила в 1825 году. Но конфликт переплелся с внутренней политикой и партийной борьбой в Уругвае, поскольку унитарная оппозиция в Монтевидео стремилась воспользоваться контекстом и содействовать союзу между французами, уругвайской Партией Колорадо[73] и другими партиями в Аргентине, чтобы свергнуть Росаса, который, в свою очередь, поддерживал уругвайскую Национальную партию.

Первоначальную атаку, которую предпринял в 1839 году губернатор Корриентеса, быстро отбили. В том же году Хуан Лавалье, сосланный в Монтевидео, получил от французов финансирование для нового наступления и двинулся на Буэнос-Айрес с армией. Осознав, что его войска не вызывают у народа той симпатии, на которую он рассчитывал, Лавалье отступил, опасаясь проиграть битву. В то же время на юге провинции группы землевладельцев вооружили ополчение рабочих и были полны решимости восстать против Росаса. Свободных людей Юга[74], как они себя называли, легко победило пограничное ополчение с помощью коренных народов. Росас завершил эту первую серию испытаний, заключив соглашение с Францией о снятии блокады в обмен на предоставление французам тех же привилегий, что и британцам.

В те годы в Буэнос-Айресе существовала группа молодых интеллектуалов, не представлявших такой угрозы, как те, которых Росас победил, но которые активно выступали против него. С начала 1830-х они стали объединяться вокруг Эстебана Эчеверрии, вернувшегося из пятилетнего пребывания в Париже с передовыми идеями. Их называли Новым поколением или Поколением 1837 года, и в их число входили такие люди, как Висенте Фидель Лопес, Хуан Баутиста Альберди и Хуан Мария Гутьеррес[75]. К этому первоначальному ядру присоединились и другие молодые люди, в том числе Бартоломе Митре[76] и Доминго Фаустино Сармьенто[77]. Находясь под влиянием европейского романтизма, они были известны своими нападками на Росаса, хотя изначально также весьма критически относились к правительству Ривадавии, обвиняя его в попытках копировать политику европейского либерализма без малейшего внимания к местным реалиям.

Группа сочетала восхищение прогрессивными и демократическими европейскими идеями с выраженным скептицизмом относительно способности низших классов креолов жить в соответствии с ними. Они объявили себя демократами, но в то же время призывали к подавлению или ограничению всеобщего избирательного права, поскольку считали, что низшие классы еще не готовы полноправно участвовать в жизни государства. По их мнению, преждевременное предоставление низшим классам права голоса в 1821 году закончилось уничтожением унитариев и проложило путь тирании Росаса. Новое поколение верило в необходимость интеллектуальной опеки над политической жизнью и «суверенитета разума», который был не чем иным, как правительством наиболее способных. Помимо продвижения европейских идей, они вели кампанию за европеизацию местных обычаев на всех фронтах, например через журнал La Moda[78], который редактировал Альберди. К 1838 году они действовали как подпольная политическая агитационная группа, за что многие оказались в изгнании.

В партнерстве со старыми унитариями молодые люди Нового поколения бросили очередной вызов режиму Росаса. В 1840 году была сформирована Северная лига, объединившая правительства Тукумана, Сальты, Жужуя, Катамарки и Ла-Риохи против Росаса, но в 1841 и 1842 годах Росас организовал против них военную кампанию, положив конец их нападкам. Также в 1840 году неутомимый генерал Пас попытался снова двинуться на Литораль, но к 1842 году Росасу удалось не только получить контроль над этим районом, но и сделать решающий шаг в уругвайской политике в поддержку своего союзника Мануэля Орибе. К 1842 году Росас держал конфедерацию в своих руках и не отпускал в течение следующих десяти лет.

В неспокойный период перед затишьем, между 1840 и 1842 годами, Масорка устроила настоящую волну террора в Буэнос-Айресе. В первый год по меньшей мере 40 человекам перерезали горло в их же домах и по меньшей мере стольким же в последний. Еще больше людей избили или пытали. Неясно, отдавал ли приказы сам Росас или организация действовала автономно, но правительство, безусловно, не сделало ничего, чтобы помешать. Как только в 1842 году наступило умиротворение, деятельность Масорки прекратилась, и воцарилось спокойствие. Некоторые изгнанники смогли вернуться, и Буэнос-Айрес возобновил свою бурную общественную жизнь.

Тем не менее Росасу предстояло решить еще одну проблему. В апреле 1845 года союзные британские и французские флоты начали новую морскую блокаду Буэнос-Айреса, чтобы ограничить вмешательство Росаса в дела Уругвая и обеспечить свободное судоходство по рекам вплоть до Парагвая. В ноябре войска портеньо яростно сражались в битве при Вуэльта-де-Облигадо, чтобы помешать вторгшимся кораблям пройти по реке Парана, но в итоге проиграли. Однако эта победа иностранцев не принесла желаемых результатов. Население Литорали встретило европейских торговцев совсем не дружелюбно. Было немало нападений, которые наряду с непростой навигацией по реке сделали торговлю нерентабельной. В результате Росасу удалось договориться о мире на приемлемых условиях. Франция и Великобритания согласились снять блокаду в 1848 году, если Росас пообещает не аннексировать Уругвай, и признали, что судоходство по рекам является исключительно местным делом. Росас вышел из ситуации непобежденным, получив уважение за борьбу с могущественными странами.

Последующие годы были необычайно спокойными. Страна пребывала в мире и находилась в руках федералистов. Конфедерация функционировала как национальный закон, даже не имея никаких центральных институтов. Губернатора Буэнос-Айреса, однако, поддерживали не все: оппозиция Росасу внутри страны продолжала существовать. Но на тот момент она утратила способность действовать. Если череда конфликтов, в которых Росас выходил победителем, что-то и продемонстрировала, так это военное преимущество армий Буэнос-Айреса, которое, в свою очередь, исходило из несравненно превосходящих экономических ресурсов провинции. Это оказало решающее влияние в последующие годы.

Установление порядка способствовало значительному росту экономики. Под эгидой Росаса Буэнос-Айрес усилил свою ориентацию на животноводческую отрасль. Росас отодвинул индейскую границу и заменил долгосрочную аренду, которую продвигал Ривадавия, на крупномасштабную приватизацию фискальных земель. Это привело к увеличению количества крупных эстансий, что уравновешивала политика дарения земли, которая приносила пользу пастухам и сельскохозяйственным рабочим со скромным достатком (к концу 1830-х половина семей, проживающих в сельской местности Буэнос-Айреса, имела собственные земли). В последние годы правления Росаса животноводство также переключилось на разведение овец для экспорта шерсти. Это был период процветания Буэнос-Айреса, и именно в эти годы экспорт скота наконец-то смог компенсировать дефицит, вызванный потерей Верхнего Перу.

Мир при Росасе также позволил восстановиться экономике других провинций. В середине 1820-х возобновилась торговля с Чили и Перу, что создало экономические возможности для таких областей, как Сальта и Мендоса. С 1840-х Энтре-Риос и Корриентес и в меньшей степени Санта-Фе восстановили собственное благосостояние, продолжая заниматься животноводством. Тукуман нашел рынок для своей ремесленной продукции в Литорали. Однако не произошло никаких серьезных изменений в способах производства, которые не изменились с колониального периода.

Хотя использование принудительного труда сократилось, это не случилось ежеминутно: чтобы смягчить нехватку рабочей силы, в 1831 году Росас возобновил косвенную работорговлю на два года. Кроме того, несовершеннолетние рабы, которых купили в Бразилии во время войны с этой страной, работали в качестве libertos (вольноотпущенников), они жили в этом регионе в состоянии полурабства до достижения совершеннолетия. Некоторые формы несвободного труда коренных народов также сохранялись. Асьенды и эстансии продолжали работать и сосуществовать с великим множеством мелких и средних производителей, а в некоторых областях и с натуральным сельским хозяйством. Низшие классы (в основном за счет женского труда) продолжали производить текстиль и продавать его торговцам. Шерстяные ткани ручной работы и местные пончо продавали даже в Буэнос-Айресе, где хлопковые пончо, произведенные в Манчестере, уже были широко доступны.

Сосредоточение на экспорте скота продолжало усугублять дисбаланс между Литоралью и северо-западом. В этот период первый регион превзошел последний по численности населения. В основном это произошло из-за внутренней миграции семей низшего класса, ищущих лучшей жизни, и в меньшей степени из-за притока европейских иммигрантов. Мобильный и многоэтнический характер населения подчеркивал более открытые и эгалитарные черты общества Литорали по сравнению с более традиционным и иерархическим обществом северо-запада.

Народ, политика и культура в эпоху Росаса

Стремление к порядку привело к усилению давления элиты на народ. В Буэнос-Айресе и Литорали ввели более жесткий контроль над так называемыми бродягами: все суровее становилось требование иметь при себе papeleta de conchabo (подтверждение занятости), а мировые судьи, которые были не кадровыми чиновниками, а «знатными» весиньо, получили расширенные полномочия. Больше всего это затронуло внутренних мигрантов, которые, как правило, были метисами или пардо: имея наименьшее количество связей, они были наиболее уязвимы. В то же время усилившийся государственный аппарат смог лучше контролировать собственность: доступ к земле осуществлялся по формальному договору купли-продажи, и стало сложнее занимать земли без законного права собственности или забивать чужой скот. Тем не менее последствия этих дисциплинарных мер были ограниченными. Рабочая сила оставалась в дефиците, что удерживало зарплату на относительно высоком уровне.

Фактически в эпоху Росаса наблюдался значительный рост покупательной способности. Есть все признаки того, что условия жизни беднейших слоев населения улучшились (отчасти благодаря государственной политике, но также и потому, что экспорт кожи привел к обилию мяса по низкой цене на местном рынке). В эти годы продолжалась тенденция к большей справедливости в распределении доходов и богатства, созданного революцией, а вместе с ней и к независимости и высокомерию рабочих, что так раздражало землевладельцев. Ремесленники портеньо пострадали от ввоза импортных товаров, но таможенный закон 1835 года также предоставил им некоторую защиту.

В остальных провинциях ситуация была иной: жизнь населения в целом не улучшилась, богатство оставалось в руках привилегированных групп, а дисциплинировать людей получалось более успешно. Например, в Сальте и Жужуе за смертью Гуэмеса последовала настоящая месть высших классов, постепенно уничтожившая уступки, которых гаучо добились во время борьбы за независимость. Тем не менее повсюду сохранялись открытые проявления народного сопротивления, мятежи солдат, дезертирство и множество форм бандитизма. Независимо от того, насколько были укреплены провинциальные правительства, все еще оставался архипелаг приграничных зон, где могли укрыться те, у кого были проблемы с законом.

Для коренных народов ситуация не принесла никаких очевидных улучшений. Конец pueblos de indios и этнических властей наряду с возросшим фокусом на право собственности часто приводил к потере общинных земель. На северо-востоке конец движения артигистов привел к упадку политической власти, приобретенной гуарани. Белые поселенцы теснили их в военных наступлениях, которые иногда заканчивались резней. Зона бывших миссий была стерта с лица земли, а многие деревни заброшены.

Для коренных народов, которые оставались автономными, это также были неспокойные времена. В Чако они воспользовались спорами между белыми поселенцами и сумели отвоевать у них землю и скот. В 1830-х мокови осаждали границу Санта-Фе, пока с ними не заключили мирное соглашение. Весь регион Патагонии вплоть до границы с Кордовой был ареной различных конфликтов между фракциями мапуче, теуэльче и ранкель, а также между ними и белыми поселенцами, чьи наступления встретили malones, или набегами, иногда весьма разрушительными.

Кампания Росаса и его предложение о диалоге и переговорах стали поворотным моментом. Несколько важнейших касиков, такие как Катриэль и Качул, стали союзниками и помогли укрепить мирную торговлю. Они зависели от скота и товаров, которые им давало правительство Буэнос-Айреса, и участвовали в политической жизни, при необходимости поддерживая федералистов. Другие группы, напротив, сохраняли свою автономию и время от времени договаривались о сотрудничестве с правительством – например, народы под предводительством Кальфукуры, могущественного касика Пампасы. Третьи оставались враждебными, например ранкель из Янкетруса. Мендоса и Буэнос-Айрес начали совместную военную кампанию против них в 1833 году (в ней также сражались союзные индейцы), что в итоге привело к усмирению.

Между тем афро-портеньо, портеньо африканского происхождения, приобрели беспрецедентную известность в общественной жизни. С 1820-х годов они основывали «африканские общества» по месту их происхождения в Африке, чтобы оказывать взаимопомощь и организовывать общественные мероприятия. Собираясь на танцы и празднества, они создали собственные культурные выражения, такие как кандомбе[79], сочетавшие музыку, танцы и религиозные ритуалы. Во времена Росаса «африканские общества» живо участвовали в политике. Губернатор защищал их и заручился их поддержкой. Он посещал их праздники вместе со своей семьей, а в 1838 году позволил им участвовать с барабанами в майских празднествах и карнавале, что «респектабельные» классы находили ужасным. Возможно даже, что темнокожие слуги, работавшие на семьи оппозиционеров, действовали как сеть информаторов на службе правительства.

Политическое положение народа менялось довольно непоследовательно. Нет сомнений, что он подвергался большему давлению со стороны элит и утратил определенную долю автономии, радикализма и спонтанности, которые характеризовали его участие в революции. Но не менее верно и то, что по крайней мере в Буэнос-Айресе и других районах народ мог влиять на государственную политику через Партию федералистов. Конфронтация между унитариями и федералистами впервые в рамках партийной системы отразила два разных взгляда на организацию страны, а также на классовые различия. Лидеры обеих партий явно принадлежали к богатым слоям, и было бы несправедливо сказать, что унитарии полностью лишились поддержки со стороны низших классов. Тем не менее федералисты делали акцент на близости к народу и сельским жителям, чего не удалось достичь их противникам, с самого начала отождествлявшим себя с городскими интересами и «респектабельными» классами. Например, Доррего предостерегал своих последователей от «аристократии денег» и защищал народное голосование, когда унитарии пытались его ограничить.

Федералисты также последовательно стремились ассоциировать себя с «родиной» и осуждали унитариев за их связи с иностранцами (в случае с Ривадавией это было совершенно очевидно). Помимо народного презрения к гринго, как называли европейцев, существовало признанное отвращение к привилегиям, которыми они пользовались, – освобождению от воинской повинности и возможности вместо этого посвятить себя процветанию в частном бизнесе, – и к их связям с «начальниками» и «денди». Партия федералистов разделяла эти идеи даже в их более косвенных проявлениях, таких как защита католицизма (что широко практиковали низшие классы) перед лицом политики Ривадавии, которая гарантировала свободу вероисповедания ради иностранцев, особенно британских англиканских торговцев. И неизбежная ассоциация унитарианства с интересами портеньо нашла сильный отклик у бедняков внутренних районов. Унитарии обвиняли своих противников в том, что база их поддержки – это отбросы общества (например, говоря о поддержке Росасом афро-портеньо). Тем самым унитарии невольно способствовали тому, что простые люди стали союзниками их оппонентов.

Чтобы федерализм мог воспользоваться народной поддержкой – а он это делал, – он должен транслировать устремления простых людей, хотя бы в некоторой степени. Федералистские каудильо в те годы не поощряли радикализацию низших классов, как это делали Артигас или Гуэмес, но действительно предлагали площадку для участия народа в политической жизни страны и удовлетворяли некоторые из его требований. То, что народные классы потеряли в автономии, возможно, было ценой за порядок, которого, в конце концов, они тоже жаждали после многих лет изнурительной революции. Случай Росаса очень показателен: лидер пришел к власти благодаря стихийному восстанию низших классов и намеревался направить энергию этого народного волнения в поддержку Партии федералистов. С устранением унитариев и диссидентов народная вовлеченность снизилась, и ранее непокорный Буэнос-Айрес стал спокойным. Таким образом, Росас оказал дисциплинирующее влияние на низшие классы – «заслуга», которую признавали даже его злейшие недоброжелатели. Однако цену выплатили уступками, воплощенными в некоторых политических мерах, которые Росас был вынужден принять, а также в федералистской идентичности среди низших классов, последствия которой ощущались еще долгие годы после его свержения.

Напряжение, воплощенное в этом компромиссе, было наиболее очевидным, когда дело касалось культуры. Газеты Росиста[80] в значительной степени извлекали выгоду из поэзии гаучо, чтобы сыскать поддержку и обличить врагов, тем самым укрепляя легитимность фигуры гордого гаучо как носителя истин аргентинского народа (и народной речи как способа их выражения). Например, в газетах, которые Луис Перес публиковал в 1830-х, в дополнение к поддержке Росаса и нападкам на унитариев персонажи гаучо утверждали, что представляют народные интересы, и противопоставляли свои голоса голосам городских «докторов», высмеивая их. В публикациях Переса темнокожие также могли выражать свое мнение, отраженное в их собственной уникальной манере речи. Таким образом, голос – непокорный и критический по отношению к грамотным людям и, очевидно, прошедший через перо Переса, – занял центральное место.

С этих пор главенствующее положение народного голоса стало неизбежным. Когда молодые писатели Поколения 1837 года приступили к созданию «культурной» национальной литературы, они попытались возродить образ гаучо, наделив его романтическими обертонами, далекими от политики. Учитывая ошеломляющий успех газет Переса, унитарии стремились подражать ему и публиковали собственных поэтов гаучо, таких как Иларио Аскасуби, которые тоже писали персонажей гаучо, но изображали их как друзей элиты, докторов и иностранцев. Они были гораздо менее успешны. Независимо от использования поэзии гаучо, враги федерализма столкнулись с серьезными трудностями, пытаясь справиться с повсеместностью и легитимностью, которые приобрела народная речь. Когда Эстебан Эчеверрия написал «Бойню»[81] (El matadero), – возможно, первый аргентинский рассказ, – он использовал его, чтобы демонизировать низшие классы, описывая их как жестоких и сквернословящих убийц. Хорошо это или плохо, знак легитимности или угроза, но мир простых людей и их чаяния заняли центральное место как в зарождающейся национальной литературе, так и в политической жизни.

Наконец, следует отметить, что в этой битве слов и печатных текстов, которая сопровождала противостояние партий, даже женщины имели голос, как реальный, так и вымышленный. В газетах Переса бедные креольские и темнокожие женщины играли видную роль, обсуждая политику наравне с мужчинами. Кроме того, между 1830 и 1831 годами Государственная типография (Imprenta del Estado) в Буэнос-Айресе издавала первую аргентинскую газету, ориентированную на женскую аудиторию, в которой защищались права женщин. Она называлась La Aljaba[82] и ее редактором была Петрона Розенде.