Вначале было насилие. Ничто на территории, которая сейчас известна как Аргентина, не указывало на будущее государство. Десятки народов, населявших эти земли до прибытия испанцев, не имели хоть сколько-нибудь тесных связей. Они не были объединены ни политическими союзами, ни общим языком, ни религией, ни обычаями или даже экономическими сетями торговли, которые охватывали всю или бо́льшую часть территории. Сама география региона не особенно располагала к единству. Пыльные возвышенности Пуны[1] и ущелья северо-запада были продолжением андского мира, простиравшегося от Эквадора. Жаркие и непроходимые низменности Гран-Чако были продолжением тех территорий, что сегодня составляют часть Парагвая и Боливии, граничащих с Амазонкой. Плодородные луга Пампасов не признавали границ того, что сейчас является Уругваем и Южной Бразилией.

Приход испанцев ознаменовал начало судьбоносных изменений, направленных на адаптацию жителей к новым социальным иерархиям и вплетение их в транснациональные экономические цепи, которые держала в своих руках Европа. Это был бесконечный водоворот завоеваний. Испанцы вторгались на эту территорию, оккупировали и реорганизовывали ее и ее народы, закладывая основы того, что столетия спустя станет Аргентиной. Это было насилие, произвольно соединявшее мужчин и женщин совершенно разного происхождения на земле, которая иначе, возможно, никогда не приютила бы единую нацию. До испанского завоевания не было «Аргентины», как не было и «колониальной Аргентины». Даже после 1810 года[2] все еще оставалось неясно, появится ли здесь страна, независимая от других южноамериканских территорий. Среди жителей этой части Испанской Америки не было четкой национальной идентичности, а их история была тесно связана с историей тех, кто жил на территории современных Парагвая, Боливии и Уругвая.

Конечно, контуры и характеристики, которые аргентинская нация в итоге обрела в XIX веке, были определены не только изначальным насилием (которое, кстати, со временем продолжалось в разных формах и степени), но и тем, как жители этих земель на него отвечали – они сотрудничали с завоевателями, оказывали им сопротивление и испытывали эмоциональную привязанность к ним. Каждый шаг в истории страны можно воспринимать как результат этой фундаментальной связи между властью и сотрудничеством, классовым угнетением и сопротивлением, насилием и привязанностью, иерархией и равенством, исключением и единством. Именно неизбежное столкновение между этими мощными и переплетенными силами подпитывало вихрь исторических изменений и привело к Аргентине нынешней.

Но в начале, в жестоком акте завоевания, преобладало насилие.

До вторжения

Территория, которую сейчас занимает Аргентина, была одним из последних мест, затронутых экспансией человека: первые Homo sapiens появились здесь всего 13 или 14 000 лет назад. Небольшие группы охотников-собирателей разными путями проникли в регион и начали искать места для поселения. 6000–8000 лет назад они уже прочно обосновались в нескольких районах – от Пуны на севере до Огненной Земли на юге. К этому времени они выработали особый образ жизни в ответ на имеющиеся ресурсы: плавали на каноэ и вылавливали моллюсков на островах и в каналах на самом юге континента, охотились на гуанако и нанду и собирали семена и корни у подножия Анд в Куйо и Пампасах, а также рыбачили на берегах рек, образующих бассейн Рио-де-ла-Плата.

В Патагонии, Чако, Пампасах и других областях охотники-собиратели после прибытия испанцев еще долго объединялись в небольшие группы или племена. Другие регионы прошли через невероятные процессы технологических и организационных инноваций. Около 4000 лет назад народы Куйо и северо-запада начали приручать животных и вызвали настоящую революцию, когда научились выращивать нужные растения. Земледелие позволило производить излишки продовольствия, что, в свою очередь, способствовало росту населения и формированию больших деревень и обществ, в которых были тысячи человек, а не несколько сотен. Эти общества породили формы власти и социальной дифференциации, ранее неизвестные эгалитарным охотникам-собирателям, хотя еще не особенно заметные. Примерно в то же время развилось гончарное дело, а 2000 лет спустя люди уже изготавливали металлические предметы и текстиль. Их торговые сети расширились, и циркуляция товаров связала Тихий океан с Чако. Около тысячи лет назад некоторые из этих обществ расширили и усилили свою политическую централизацию и классовое деление.

К концу XV века этот регион завоевали инки Куско[3] и включили его в могущественную империю, которая простиралась на юг через горы до территории, которая сейчас является Северной Мендосой. Полвека господства было достаточно, чтобы придать этой области однородность и распространить обычаи и административные практики инков. Кечуа стал языком межнационального общения во всем регионе, соединяя обширные округа благодаря необычной системе дорог инков. Власть местных вождей, сотрудничавших с инками, возросла, а социальное неравенство стало более выраженным. Завоеватели познакомили покоренные народы с обычаем мита[4], который вынуждал их отправлять рабочих за пределы своих общин. Восстания были не редкостью, особенно в долинах неукротимого народа кальчаки. Империя часто отвечала переселением мятежников подальше от их домов, что приводило к еще большему смешению и гомогенизации населения. Однако ни самобытность, ни отдельные языки таких народов, как диагита, омагуа и другие, не были полностью утрачены.

Менее радикальные технические изменения и прогресс были зафиксированы и за пределами современной Северо-Западной Аргентины. Скорее всего, к концу доиспанского периода народы Амазонии распространились через реки и принесли с собой свои методы ведения сельского хозяйства. Это касается гуарани, которые достигли дельты Параны, и воинов племени ава, которые продвинулись вдоль рек Пилькомайо и Рио-Бермехо к подножию Анд, откуда они часто нападали на территории инков. Комечигоны из Сьеррас-де-Кордова также практиковали мелкомасштабное земледелие. Теуэльче и пеуэнчи в Патагонии, селькнамы и ямана на Огненной Земле, а также керанди и другие народы в Пампасах, на северо-востоке и в других местах оставались, по сути, охотниками-собирателями. Однако некоторые из этих народов расширили сферу своей торговли, освоили гончарное дело, начали охотиться с луком и стрелами и производить текстиль.

Карта 1.1. Аборигены около 1500 года. Адаптировано из книги Пабло Янкелевича «Минимальная история Аргентины» (Historia minima de Argentina)

В целом территория современной Аргентины представляла собой слабо связанную мозаику с большим разнообразием народов. Их происхождение, культурные особенности, языковые семьи и образ жизни сильно различались. Отношения между ними, если вообще существовали, могли быть как кооперативными, так и враждебными. В районе Гран-Чако несколько особенно воинственных народов вели войны и соперничали. Там ава покорили чане, держа их в подчинении на протяжении столетий, эксплуатируя их труд и забирая их женщин. Напротив, другие народы, такие как теуэльче или уарпе в Куйо, были известны своей мягкостью и гостеприимством. В любом случае это был неоднородный мир, постоянно переживающий изменения и потрясения. У нас нет подробных записей о доиспанской эпохе дописьменных обществ, но археологические находки указывают на то, что это был период, несомненно, богатый инновациями, историей и культурой.

Завоевание

Приход испанцев повлиял на этот мир так, как никто из его жителей не мог себе представить. Ведь они были не просто очередным народом, прибывшим, чтобы навязать свою власть, как это делали инки. У иберийских конкистадоров[5] были другие цели.

Когда Христофор Колумб впервые прибыл в Америку, Европа выходила из длительного кризиса, начавшегося в XIV веке. Феодальные структуры, обеспечивавшие господство дворян и монархов в Средние века, больше не справлялись. Эксплуатация крестьянства стала более сложной и менее прибыльной, свободные земли кончались и больше не могли поддерживать людские амбиции. Масштабная торговля в городах и портах предлагала возможности для тех, кто стремился возвыситься над остальными.

Купцы, дворяне и монархи разделяли общий интерес – расширение торговых сетей посредством открытия новых территорий. Торговцам это предприятие обещало увеличение прибыли и, возможно, даже потенциальное дворянство. Дворянам оно несло новые земли для феодальных поместий и, следовательно, большее богатство. Монархам оно приносило финансы, необходимые во все более жесткой конкуренции с другими соперничающими сановниками. Даже те, кто не имел никакого положения, но был готов стать солдатом, на новых землях могли лелеять надежды на социальное продвижение. Все устремления были направлены за пределы границ своей страны, к завоеванию.

Это были первые шаги капитализма как мировой системы. С этого момента экономические интересы будут играть все более важную роль как организующий принцип общественной жизни, направляя человеческое поведение, создавая новые связи между различными регионами планеты и определяя место каждого человека в обществе. Америка, земля грабежа и завоевания, источник золота и серебра, сырья и человеческого труда, даст капитализму первый решительный толчок.

Завоевание проводилось от имени испанской монархии и под покровительством католической церкви. Однако на практике была, по сути, частным предприятием. Члены экспедиций, которые исследовали континент, были, как правило, не чиновниками, посланными испанской короной, а скорее авантюристами при поддержке капиталистов, которые обеспечивали дорогостоящее финансирование в надежде на будущие доходы. Понимая, что все завоеванные территории принадлежат им, монархи санкционировали вторжения посредством «капитуляций», контрактов, в которых они резервировали для себя долю прибыли и предоставляли конкистадорам права на землю, а иногда и на должности или дворянские титулы. Конкистадоры собирали несколько сотен (иногда всего несколько десятков) солдат, обещая добычу, вооружали их и отправляли прочесывать участок новых земель. От лидера до последнего рекрута – всех мотивировали наградой. На ранних этапах испанцы в основном занимались простым грабежом.

В Южную Америку они проникли через Тихий океан, сначала ступив на землю Перу. Парадоксально, но самые богатые и централизованные цивилизации оказалось проще всего завоевать. Франсиско Писарро в 1532 году было достаточно свергнуть руководство империи (как уже сделал Эрнан Кортес в Мексике), чтобы получить доступ к обширному обществу под властью инков, которое в какой-то степени уже привыкло к повиновению и уплате дани. Испанцы быстро заняли самые многообещающие земли и в 1545 году открыли гору Потоси в современной Боливии, которая стала самым важным серебряным рудником в мире и источником сказочного богатства для испанских монархов. Серебро Потоси оказалось мощным двигателем капитализма: покупательная способность металла дала стимул международным торговым сетям.

После 1545 года испанская экспансия замедлилась, поскольку уперлась в районы, населенные более фрагментированными, менее иерархичными обществами с меньшими возможностями производить излишки. Так было на территории, которую сейчас занимает Аргентина, – относительно малонаселенной и лишенной минеральных богатств. Здесь экспансия была обусловлена скорее политическими, чем экономическими импульсами.

Вскоре среди конкистадоров Перу начались соперничество и интриги. Те, кто оказался в подчиненном положении или прибыл позже, боролись за свою долю добычи. Все они стремились завоевать расположение короны и получить землю или особые права. Но ресурсов становилось все меньше, и вскоре начались жестокие столкновения. Чтобы не потерять контроль, власти стремились «очистить землю», как они называли это в то время, поощряя интриганов и недовольных попытать счастья на юге, на территориях, которые еще не были открыты.

В то же время корона давно была заинтересована в поиске более удобного пути через Атлантику и стремилась защитить свои владения от конкурента – Португалии. Таким образом, конкистадоры также пытались закрепиться в регионе, пройдя через Рио-де-ла-Плата.

Из этих двух точек решающий импульс шел с севера. Первые вторжения в землю, которая станет территорией Аргентины, начались в 1543 году: по суше из Верхнего Перу и по морю из Чили. Ими руководили солдаты и авантюристы, недовольные тем, что не смогли сколотить состояние в Перу. Либо за свои деньги, либо при поддержке капиталистов конкистадоры собрали небольшие армии и отправились завоевывать новые земли. Чиновники и вожди инков, знакомые с этой территорией, помогали им определять, кто есть кто среди касиков (индейских вождей) северо-запада. Пользуясь соперничеством между касиками и заключая временные союзы, испанцы медленно и с трудом продвигались на юг в поисках богатства и народов для завоевания. Частые мятежи среди войск, раздраженных столь большим вкладом ради столь незначительной выгоды, делали продвижение хаотичным и непредсказуемым. Жестокие столкновения с коренными народами были обычным явлением.

Тем не менее во второй половине XVI века конкистадорам удалось основать 30 поселений, хотя из-за нападений индейцев и нехватки припасов осталось только 12. Из них первым был Сантьяго-дель-Эстеро в 1553 году, за ним последовали Тукуман (1565), Кордова (1573), Сальта (1582), Ла-Риоха (1591) и Жужуй (1593). Продвигающиеся из Чили основали поселения в районе Куйо: Мендоса (1561), Сан-Хуан (1562) и Сан-Луис (1594).

Список заканчивается тремя городами, которые конкистадоры основали в Литорали[6], войдя через Атлантику. Первое плавание по реке Рио-де-ла-Плата[7] – названной так из-за легендарных богатств, к которым она, как считалось (но не подтвердилось), вела, состоялось в 1516 году. Первая попытка основать поселение была предпринята в 1527 году: в современной провинции Санта-Фе конкистадоры основали форт, который просуществовал всего три года. В 1536 году с более крупной экспедицией прибыл Педро де Мендоса и преуспел в основании Нуэстра-Сеньора-дель-Буэн-Айре (будущий Буэнос-Айрес), но через пять лет поселенцы были вынуждены покинуть его из-за голода и нападений коренных народов. Из этих первоначальных попыток испанцам удалось удержать только форт в Асунсьоне (1537), ныне столице Парагвая, который в течение многих лет существовал в изоляции. Оттуда исследователи сплавлялись по рекам под командованием Хуана де Гарая и в 1573 году основали Санта-Фе, а затем в 1580-м второй раз – Буэнос-Айрес[8]. В 1588 году последовал Корриентес.

Хотя эти поселения назывались «городами», изначально они были довольно нестабильными деревушками из самана[9], иногда с двумя-тремя десятками жителей. Сообщение между ними оставалось сложной задачей, жизнь была очень тяжелой. Довольно долго существовала реальная вероятность опустошительных нападений со стороны индейцев. На протяжении всего XVI века присутствие испанцев было минимальным: к 1570 году на всей территории современной Аргентины их было около 350 человек. К концу того же века во всем северо-западном регионе насчитывалось всего 250 европейцев, из них примерно 150 получили от короля право собирать дань с 270 000 коренных жителей[10].

Со временем города постепенно стали резиденциями гражданских, военных и религиозных властей, а также торговцев, которые координировали поток экономической деятельности. Города были центром письменной культуры и гораздо позже – печатного слова (печатных станков не было до XVIII века): островки цивилизации среди сельской местности, населенные группами дописьменных народов с очень разными обычаями. Таким образом, на территории современной Аргентины возникли городские пространства, совершенно отличные от городов Европы и других стран. Они вырастали не из культурного, политического или экономического развития народа, а из колониальных форпостов, опорных пунктов иностранного господства и бастионов, откуда можно было насаждать классовое, этническое и культурное превосходство и управлять землями, которые захватили испанцы.

Колониальные связи и энкомьенда

Колониальное правление было, прежде всего, суровым средством извлечения дани у местных жителей и ресурсов из земли. В Америке построили новый тип общества, который организовал работу и социальные классы в соответствии с фундаментальным разделением людей на победителей и побежденных. Сила завоевания послужила основой для юридического неравенства, которое оправдывалось этническими аргументами. Для простоты людей делили на две большие группы. С этих пор все коренное население, независимо от того, были ли они керанди, лулес или гуарани, и независимо от того, сопротивлялись они колонизации или нет, превратились в «индейцев» (согласно вводящему в заблуждение названию, которое Колумб дал им, считая, что достиг Индии). Их считали низшим слоем населения и приравнивали к детям, они и их потомки стали вассалами короля, который отдал их в составе «энкомьенд»[11] завоевателям: конкистадоры стали контролировать их и их работу. И монархия, и энкомендеро – конкистадор, обладавший энкомьендой, – конечно, претендовали на право получать от них дань.

Эти связи также привели к уравниванию среди испанцев, независимо от их различий при рождении. На Пиренейском полуострове вассалы, известные как pecheros (простолюдины), были обязаны платить дань. Напротив, идальго (от hijos-dealgo – «сыновья кого-то», то есть дворяне) были освобождены от уплаты. В этом состояло фундаментальное различие между классами: те, кто был наверху, не платили; те, кто был внизу, платили. Но в Америке испанцы, даже те, кому не посчастливилось родиться дворянами, были освобождены от уплаты дани просто потому, что они не были индейцами. Те, кто прибыл на новый континент, даже если они были бедными солдатами, моряками или ремесленниками, считали, что имеют право на особое отношение. Они отказывались выполнять определенные виды ручного труда, которые теперь считались «индейской работой», и стремились, чтобы местные жители их обслуживали. Поскольку в этом регионе жило так мало испанцев, между ними не должно было быть юридических различий, которые бы бросались в глаза. Из-за этой же демографической особенности им требовалось сотрудничество касиков, которые были освобождены от уплаты дани, получили почетный титул «дон» и, если еще не имели этой привилегии, стали наследственными вождями.

Немногим конкистадорам удалось разбогатеть на сравнительно бедной аргентинской территории. Не удалось им подняться по социальной лестнице: на всей территории, занятой Аргентиной, корона предоставила только одно дворянское поместье – маркизат Тохо[12], охватывающий часть Жужуя и Сальты, а также земли, которые сегодня принадлежат Чили и Боливии.

Каждый конкистадор стремился получить от короля индейцев в энкомьенду вместе с владением городскими или сельскими землями. Энкомьенда состояла из права взимать с индейцев дань, которая изначально в основном принимала форму труда (личной службы). Взамен энкомендеро должен был защищать владения короля, при необходимости с помощью военной силы, и обращать индейцев в католическую веру. Энкомьенды не предоставлялись в собственность: они были концессиями, хотя в некоторых областях они часто переходили наследникам. Их можно было отнять и передать кому-нибудь другому.

Режим энкомьенды был жестоким, особенно в первые годы. Например, проходя через Тукуман и Куйо по пути в Чили, конкистадор Франсиско де Вильягра захватил около шестисот местных жителей и перевез их в цепях, чтобы использовать в качестве носильщиков и слуг. Многие умерли по дороге. Иногда перед экспедициями индейцев делили гипотетически, не зная заранее, что конкистадоры найдут. В Парагвае, Кордове и Сантьяго-дель-Эстеро энкомьенда означала немедленный доступ к рабочей силе сотен или даже тысяч индейцев. Но в других регионах, таких как Санта-Фе, она не привела к немедленному контролю, и энкомендеро пришлось завоевывать разрозненное и не желающее подчиняться население.

На практике энкомьенда была сродни прямому рабству, особенно в первое время. Энкомендеро заставлял индейцев работать на его землях или в поместьях в качестве домашней прислуги или на текстильных фабриках. Он также мог сдавать их в аренду или отправлять на рудники Потоси и другие испанские предприятия в Чили и других местах.

Существовало два типа энкомьенд. Те, которые включали устоявшиеся андские общины, переосмыслили инкский институт миты (первоначально форма трудовой дани), требуя от членов общины, митайо, выполнять задачи, поставленные энкомендеро. Другой тип энкомьенд состоял из переселенных людей или семей, янакона[13]. Они не образовывали общины, а жили и работали постоянно в качестве личных слуг на земельных участках, которые энкомендеро получил или завоевал.

Первоначально не существовало никаких правил относительно того, сколько дани собирать или в какой форме. Также не было ясно, должны ли участвовать женщины и дети. Количество митайо, которых община должна отправить, и продолжительность их службы были предметом переговоров, которые зависели от власти или способностей касиков и энкомендеро или их управляющих. Чрезмерная эксплуатация была нормой. На территории Аргентины наиболее распространенной формой энкомьенды была личная служба, даже после того, как корона указала, что дань следует собирать только в денежной форме.

Испанцы, которым не предоставили энкомьенду, также сумели найти способ заставить индейцев заниматься чернорабочим трудом, причем не только арендуя их у энкомендеро. Долго время они организовывали то, что называлось корерия[14] или малока[15]. Это быстрые вторжения на территорию коренных народов для захвата индейцев, которые затем становились янакона или включались в энкомьенды, хотя изначально их просто порабощали. Даже в середине XVIII века колонисты в Тукумане все еще проводили подобную охоту на людей, чтобы поработить коренные народы Чако. Власти также «по заказу» предоставляли индейцев торговцам, которые не были энкомьендеро, для помощи в различных делах, в частности транспортировке. Их же использовали при строительстве общественных сооружений.

Помимо горнодобывающей промышленности, сама земля была ценным ресурсом. Поскольку с юридической точки зрения корона считала все завоеванные территории своими, король мог предоставить доступ к собственности только в качестве благосклонности или концессии. Первоначально концессии были бесплатными (или, точнее, предоставлялись в обмен на услуги), но вскоре их начали продавать на аукционах. Теоретически земли, принадлежащие коренным общинам, должны были оставаться в их руках, чтобы они могли сохранять самодостаточность и платить дань, но земли часто узурпировались.

Завоевание и гендер

Завоевание также установило для мужчин систему привилегий, превосходящих европейские. Коренные общества были патриархальными и до прибытия испанцев. Но значение и организация патриархата могли сильно различаться. Мужчины были главными, но женщины иногда занимали влиятельные должности, особенно в области ритуалов и религии. Задокументированы исключительные случаи, когда женщины становились касиками или командовали мужчинами на войне.

Будучи преимущественно мужским предприятием, колонизация основывалась не только на этнических и классовых, но и на гендерных различиях. Привилегия проявлялась в том, что мужчины контролировали сексуальную и трудовую жизнь женщин из коренных народов, а также деторождение. Хотя в коллективной памяти сохранилась только «драма белых пленниц»[16], испанские малока часто похищали индианок. Почти полное отсутствие европеек в первые десятилетия завоевания означало, что для своего удовлетворения конкистадоры использовали коренных женщин. Такое присвоение и сексуальное обладание принимало различные формы: от похищения и изнасилования до принудительного случайного секса, длительного сожительства и в некоторых случаях законного брака. Женщины составляли часть колониальной добычи.

Торговля и контроль над женщинами также имели решающее значение в отношениях между конкистадорами и коренными народами. Союз с мужчинами гуарани, который позволил испанцам выжить в Асунсьоне, скрепил обмен подарками – европейскими украшениями и утварью для местных молодых женщин[17]. Некоторые испанцы собирали гаремы, в которых было до 60 женщин, и даже десяток не был редкостью (что считалось немыслимым в Европе). Женщин не только использовали для сексуального удовлетворения, но и воспринимали как источник богатств – благодаря тому, что они были заняты в сельском хозяйстве и текстильной промышленности, – и власти, потому что через них заключались союзы с их родственниками.

Репродуктивный контроль имел решающее значение: как только стало ясно, что жесткое разделение между испанцами и индейцами невозможно, многочисленные метисы, рожденные местными женщинами, обеспечили завоевателей критической массой сторонников. Эти «парни земли», как их называли, были незаменимы при основании первых городов. Литораль заселяли почти исключительно метисы. Из 76 первоначальных поселенцев Санта-Фе только семь были испанцами, а из 70, которые заново основали Буэнос-Айрес, по крайней мере 50 были метисами из Парагвая.

Контроль над женщинами также был ключевым фактором в системе энкомьенд. В своих общинах женщины из числа коренного населения часто являлись рабочей силой, которую митайо уже не могли предоставить. Когда местных мужчин отправляли на рудники или заставляли служить вдали от общины, оставшиеся влиятельные мужчины – энкомендеро, касики, метисы, чиновники – использовали «избыток» женщин различными способами, в том числе и для секса. Это укрепляло их власть и союзы. Напротив, подступиться к белым женщинам было практически невозможно. Среди мужчин определенного социального статуса девственность девушек брачного возраста была обязательным условием. Брак нельзя было расторгнуть, а муж имел полную власть над общим имуществом и детьми. Прелюбодеяние, совершенное женщинами, строго каралось законом (тогда как на прелюбодеяние мужчин обычно закрывали глаза).

Организация колонии, таким образом, привела к перестройке отношений между людьми на разных уровнях. Классовое неравенство, укорененное в этнических разделениях, слилось с гендерным неравенством таким образом, что поставило коренных женщин в особенно тяжелое угнетенное положение. После этого метисация (mestizaje), или смешение рас, стала свидетельством победы испанцев – и не только потому, что способствовала разрушению сплоченности коренных общин. Сами тела метисов служили очевидным результатом успеха конкистадоров, свидетельством обладания женщинами.

Первоначальное сопротивление и демографическая катастрофа

Хотя испанцев было немного, им удалось установить доминирование над местным населением благодаря способности заключать союзы с определенными народами, которые поддерживали их в военных предприятиях. Это также позволило выстоять первым городам: конкистадоры укрепились в Асунсьоне, потому что их присутствие приносило пользу местным гуарани-кариос – испанцы помогали им сражаться с традиционными врагами, гуайкуру из Чако. В Сантьяго-дель-Эстеро также имелись союзники – хурие.

Разница в вооружении была существенной: испанцы привезли с собой арбалеты, огнестрельное оружие, хорошие мечи, щиты, доспехи. Их сопровождали свирепые мастифы и лошади. У коренных жителей были только копья, боласы[18], луки и стрелы, рогатки и камни. Тем не менее сопротивление было ожесточенным. Некоторые из первых исследователей аргентинской земли погибли от рук местных жителей, например Диего де Рохас, Хуан Диас де Солис и Хуан де Гарай. В ряде случаев союз с испанцами устанавливали только после того, как первоначальное сопротивление терпело неудачу. Так было с кариос в Асунсьоне, которые, впрочем, с 1555 года возобновили свою борьбу, как только поняли, что «союзники» разделили их на энкомьенды. Поднимались и другие восстания, включая крупный мятеж в 1575–1579 годах, который был жестоко подавлен.

В других областях местное сопротивление оставалось непоколебимым, как в долинах народа кальчаки[19], где шли масштабные восстания. Там также стало очевидно, что коренные народы могут создавать военные союзы против захватчиков. Касик Хуан Кальчаки возглавил первую коалицию в 1560 году: союзные силы омагуаков, лулесов, оклоясов и чича разрушили Каньете, Кордову-дель-Кальчаки и Лондрес (вскоре подобная судьба постигла и другие города).

Еще более масштабную коалицию организовал в 1578 году Вильтипоко, касик омагуака. Ему удалось объединить почти все горные народы северо-запада, включая закаленных в боях авасов Чако. Вместе они собрали около 10 000 воинов, готовых совершать внезапные нападения на главные города, которые наверняка были бы разрушены, если бы не предательство со стороны индейских союзников конкистадоров. Испанцы поймали Вильтипоко и подавили восстание.

Народы в других областях также сопротивлялись. Их успеху мешали раздробленность и соперничество между касиками, а также ограниченная способность производить достаточный экономический излишек для поддержания длительных военных усилий. Испанцы использовали эту слабость, нанося молниеносные атаки на лошадях, уничтожая посевы и оставляя непокорное население на грани голода.

Сопротивление означало, что испанское завоевание было неравномерным. Долины народа кальчаки оставались непобедимыми на протяжении всего XVI века. Некоторые общины вдоль реки Уругвай сохраняли свою независимость до середины XVIII века. Патагония, Пампасы и Чако оставались автономными в течение всего колониального периода.

Завоевание Америки вызвало одну из величайших демографических катастроф в истории. Ничто не уберегло территорию, которая сейчас является Аргентиной, от ее худших последствий. Сочетание различных факторов привело к резкому сокращению численности населения. Началось все с истребления тех, кто сопротивлялся конкистадорам вскоре после их прибытия. Тех, кто пытался избежать порабощения в последующие годы, также убили. Кроме того, появление болезней, неизвестных в Новом Свете, таких как оспа и корь, опустошило целые общины.

Чрезмерная эксплуатация привела к общему росту смертности и, вероятно, к снижению рождаемости. Свою роль в этом сыграло также разрушение общинного производства из-за лишения земли или использования рабочей силы в других целях. Некоторые бежали, чтобы избежать этой участи. Присвоение женщин испанцами и метисация также внесли свой вклад.

Катастрофу невозможно оценить количественно, но имеющиеся у нас цифры указывают на резкое сокращение населения. По оценкам специалистов, на момент вторжения гуарани было около полумиллиона. После 50 лет контактов с европейцами осталась только треть или, возможно, четверть от этого числа. В регионе Тукуман сокращение, по-видимому, было более серьезным. Из полумиллиона жителей в начале завоевания спустя столетие осталось только 15 %.

Данные об индейцах, работающих в энкомьендах, столь же показательны. В Сантьяго-дель-Эстеро в 1553 году в энкомьендах содержалось более 80 000 человек, 30 лет спустя – только 18 000. В течение XVII века спад продолжался. В регионе Тукуман в 1596 году насчитывалось 56 500 коренных жителей, плативших дань. К 1607 году это число сократилось до 16 200, а в начале следующего столетия их осталось едва ли 2000.

Колониальный порядок

Первые исследователи часто сами выполняли роль гражданских властей в городах, которые основали. После первоначального разграбления постепенно развивался колониальный порядок с законами и институтами, контролируемыми испанской монархией, хотя решения оставались за местными властями. Это было не государство как таковое, а скорее сеть соперничающих друг с другом гражданских и религиозных властей с пересекающимися юрисдикциями.

Территория, которую сейчас занимает Аргентина, изначально входила в Вице-королевство Перу, колониальный административный округ, который охватывал большую часть Южной Америки, находившейся под властью испанцев. Как представитель короля, вице-король обладал широкими исполнительными, законодательными и судебными полномочиями. Король также назначал губернаторов важнейших административных подразделений. В определенные периоды эти должности можно было купить, что приводило к вопиющим злоупотреблениям, чтобы отбить инвестиции, а также к нескольким скандальным увольнениям. Другие должностные лица – главные магистраты, лейтенанты, капитаны и верховные судьи – принимали решения в округах поменьше.

Кроме того, было создано несколько королевских советов (Reales Audiencias) в качестве апелляционных судов. Первоначально территория Аргентины подчинялась Аудиенсии Чаркаса (современный Сукре), за исключением городов в Куйо, которые подчинялись Королевской аудиенсии Чили. В каждом городе был свой кабильдо (муниципальный совет), который отвечал за местные дела, включая дела прилегающих сельских районов. Членов кабильо избирали весиньо[20] или мужчины, которых считали «уважаемыми» членами общества с точки зрения класса и расы. Основная функция колониального административного аппарата – управлять механизмом извлечения прибыли из земли и труда коренных народов. Следить за тем, чтобы торговля шла бесперебойно, собирать налоги, бороться с контрабандой, сдерживать восстания и нападения коренных народов на города, защищать товары при транспортировке, охранять свои владения от европейских соперников – все эти задачи требовали административного аппарата.

Прежде всего, было важно обеспечить поток металлов из Потоси и других рудников на Пиренейский полуостров. Для этого корона организовала торговую монополию под контролем чиновников, «систему флота и галеона»[21]. В теории все довольно просто: лишь несколько портов на Пиренейском полуострове имели право торговать с вице-королевством Перу (и еще несколькими портами в Америке). Вице-королевству было строго запрещено торговать с другими испанскими территориями. Торговцам в Лиме предоставили местную монополию на все, что поступало из Европы. Товар отправлялся туда, а затем агенты распределяли и продавали его в различных общинах. Система требовала, чтобы как можно больше золота и серебра накапливалось в Лиме, а затем отправлялось на Пиренейский полуостров.

Если в теории это было просто, то на практике – чрезвычайно сложно. Товары, прибывающие в Лиму, и металлы, отправляемые оттуда, перевозились вдоль Тихоокеанского побережья на судах, которые соединяли Перу с Панамой. После прибытия на Панамский перешеек товары приходилось перевозить по суше от одного океана к другому. После прибытия на Атлантическое побережье их загружали на другие корабли, которые отправлялись в Старый Свет большими группами, чтобы защищаться от нападений пиратов. Длительное и дорогостоящее путешествие и многочисленные агенты и посредники делали эту схему невероятно дорогой. С точки зрения покупательной способности металлы из Америки теряли большую часть своей стоимости.

Поэтому обход этой монополии путем контрабанды был непреодолимым искушением для торговцев в Америке (за исключением торговцев из Лимы, конечно) и всячески поощрялся в конкурирующих странах, которые не хотели, чтобы их исключили из прибыльного дела.

Имея прямой доступ к Атлантике, портовый город Буэнос-Айрес оказался идеальным местом для нелегальной торговли, которая долгое время была его основной деятельностью. Суда самого разного происхождения выгружали товары и порабощенных людей, которых затем торговцы в Буэнос-Айресе продавали по всему континенту. В качестве оплаты иностранные торговцы получали драгоценные металлы и товары, которые они перевозили обратно в Европу.

Корона колебалась между тем, чтобы подавить контрабанду и проигнорировать ее, ведь только так можно было финансировать и поддерживать Буэнос-Айрес – город, который был нужен Испании в качестве оплота борьбы против экспансии португальцев и других соперников. Чтобы извлечь выгоду и установить ограничения на нелегальную торговлю, в 1622 году в Кордове была создана внутренняя таможня (которую тем не менее некоторые контрабандисты обходили). Кроме того, на торговлю рядом товаров выдавались временные разрешения, чтобы Буэнос-Айрес мог торговать некоторыми товарами на временной основе. Ни одна из этих мер не смогла снизить растущий уровень контрабанды в Буэнос-Айресе, постепенно ставший центром международной торговли.

Католическая церковь и миссии

Церковь внесла свой вклад в колониальное предприятие. Фактически гражданская и религиозная власть пересекались и на самом Пиренейском полуострове, где те, кто находился у власти, называли себя «католическими монархами».

Императив «евангелизации неверных» и спасения их душ обеспечивал идеологическую легитимность для завоевания коренного населения. Крест и меч шли бок о бок. Но духовенство также напрямую вмешивалось в контроль и усмирение индейцев. В соответствии с политикой короны по объединению местных жителей в поселения, известные как «редукции», религиозные ордены контролировали самые значительные из них. В течение первых десятилетий завоевания в Америке было очень мало священников. Только к концу XVI века светское духовенство и ордены францисканцев, иезуитов, мерседарианцев и доминиканцев обосновались на территории современной Аргентины. С тех пор Церковь играла центральную роль в новом порядке, хотя монархия оставила за собой право назначать епископов в Америке. Это добавило согласованности усилиям захватчиков, но не предотвратило разногласий и конфликтов.

Священники сыграли важную роль в аккультурации[22] коренных народов. Индейцы говорили на десятках разных языков и имели различные мировоззрения, хотя, как правило, все они не были знакомы с европейским чувством ответственности или индивидуальной автономии (их культуры были коллективными) и не разделяли европейские моральные принципы. Конечно, ни один из коренных народов региона не понимал той одержимости, с какой европейцы блюли невинность своих молодых женщин. Женщины коренных народов могли иметь сексуальные отношения с несколькими партнерами по собственной воле или по просьбе своих отцов или мужей: предложить собственную женщину незнакомцу было обычной формой гостеприимства по отношению к нему. Союзы могли быть стабильными или исключительными в соответствии с обычаями конкретного народа. Например, мокови обычно практиковали моногамию. Напротив, среди мапуче и гуарани процветала полигамия. Хотя на эту тему нет подробных отчетов, существуют упоминания о гомосексуальности среди гуарани и двудушных мапуче[23]. Религиозные ритуалы коренных народов иногда включали употребление алкогольных напитков или галлюциногенов.

Церковь сыграла важную роль в разрушении этих традиций. Везде, где могла, Церковь запрещала многоженство и усиливала мужское доминирование над женской сексуальностью. Вместе с гражданскими властями Церковь активно преследовала «колдунов» и «искореняла идолопоклонство» посредством ужасающих наказаний, включая сжигание людей заживо. Но успех состоял не только в репрессиях: частично его можно объяснить способностью Церкви допускать синкретизм[24] с местными верованиями, которые преобразовывались в часть католического богослужения. Несмотря на это, в течение многих лет проникновение христианства среди коренных народов было довольно поверхностно, сохранялись традиционные верования и формы двойного поклонения.

Церковь была крупной экономической силой и накопила столько богатств, что даже могла выступать в роли ростовщика. Религиозные ордены были одними из самых могущественных производителей в области сельского хозяйства. На огромной территории, охватывавшей части современных Аргентины, Уругвая, Бразилии и Парагвая, иезуиты основали свои известные миссии, которые стали настоящими политическими и экономическими центрами.

Сосредоточившись на христианизации коренных народов, миссии были грозными механизмами производства. Гуарани, жившие там, имели определенные преимущества по сравнению с теми, кто жил под деспотическим командованием энкомендеро. Их дань была ниже (какое-то время им вообще не нужно было ее платить), и они не были подчинены мите. Каждая семья получала собственный участок земли и должна была выполнять часть работы на общинных землях миссии. Иезуиты управляли процессом и продавали излишки. Система сочетала семейные и коллективные элементы и даже опиралась на некоторые обычаи самих гуарани. Она делала производство более эффективным и позволяла коренным народам жить лучше. Это отражалось в изменении демографической ситуации: в то время как число индейцев в энкомьендах резко сокращалось, население в миссиях увеличивалось.

Более полутора столетий иезуиты контролировали целую империю в пределах влияния испанской короны. Более того, миссии могли мобилизовать индейцев для любых военных нужд властей. В 1644 году мобилизованным индейцам позволили использовать огнестрельное оружие, что было запрещено другим коренным народам. Миссии также защищали гуарани от набегов бандейрантов – банд странствующих налетчиков из Сан-Паулу, которые охотились за рабами для сахарных плантаций на северо-востоке Бразилии. К 1730 году 140 000 человек жили примерно в 30 иезуитских миссиях, некоторые насчитывали от 1500 до 7000 жителей – больше, чем большинство городов того времени.

Церковь также играла центральную культурную и «морализующую» роль в жизни городов, которые были задуманы как католические общины. Бо́льшая часть образования, предоставляемого в монастырях, приходах и нескольких школах, оставалась в ее руках. Она также контролировала Университет Кордовы – единственный университет на территории современной Аргентины, который существовал в колониальный период. Религия занимала видное место в жизни общины. В типичном религиозном стиле барокко большое внимание уделялось экстернализации[25] веры через ритуалы и театральные постановки с музыкой и религиозными изображениями. Красочные шествия, похороны и празднования дней святых занимали центральное место в общественной жизни того времени и служили поводом для общения между людьми разного социального и экономического статуса (хотя в то же время в церквях наблюдалась тенденция к этнической сегрегации).

Экономика и труд

Новый колониальный порядок также повлек за собой другие изменения в местной экономике. Вскоре энкомендеро начали сосредоточивать рабочую силу на производстве товаров, пригодных для продажи, особенно в Потоси, который к началу XVII века насчитывал более 100 000 жителей и не производил ничего из того, что потреблял. Иногда коренное население объединяли в организованные деревни, чтобы производить определенный товар, например текстиль.

Постепенно начали появляться региональные специализации. На северо-западе современной Аргентины женщины и дети кампесино[26] производили полотно и одеяла из хлопка и шерсти. В XVI веке регион Тукуман стал одним из главных центров производства хлопка на континенте, а город Тукуман стал известен производством различных ремесленных товаров. Парагвай был источником йерба мате[27] (иезуитские миссии преуспели в выращивании этой культуры), как и Корриентес, где также выращивали табак. В Латерали и в Кордове, Тукумане, Жужуе и Сальте разводили мулов для Потоси. В середине XVIII века Сальта запустила сахарную промышленность, а район Куйо стал крупным производителем вина и агуардиенте[28].

Буэнос-Айрес, Санта-Фе и другие земли Литорали были уникальны тем, что на их зеленых лугах коровы и лошади, брошенные после первых неудачных попыток колонизации, невероятно расплодились. Процветали вакериас[29] – конные экспедиции, которые охотились на диких животных для продажи. Лошадей объезжали и продавали живьем. У крупного рогатого скота либо перерезали сухожилия, либо оглушали боласами или набрасывали лассо на полном скаку, чтобы забить на месте, как только животное рухнет. После того как шкуру и жир снимали, мясо и остальную часть оставляли гнить на солнце. Кожа в основном предназначалась для экспорта за границу. К началу XVIII века симарроны[30] (cimarrón – дикий скот) исчезли, и местная экономика переключилась на разведение мулов и крупного рогатого скота. Специализация и сосредоточенность на рынке горнодобывающей промышленности подпитывали поток товаров в Потоси, а также стимулировали торговлю между различными зонами, которые поставляли друг другу то, что сами не производили.

Существовали различные по масштабу и типу хозяйства. На северо-западе преобладали асьенды (крупные поместья) с большими участками земли, хотя также существовали и небольшие, и средние ранчо. На асьендах делали множество вещей: выращивали продукты, разводили животных и ткали ткани. Асьенды обеспечивали жильем немалое количество иждивенцев, включая поденщиков, рабов и фермеров-арендаторов. В Литорали было мало асьенд такого типа. Вместо них создавались эстансии (скотоводческие ранчо), которые специализировались на животноводстве. Там работало гораздо меньше людей – рабов и рабочих. В крупных городских центрах процветало мелкое и среднее кустарное производство, а сельское хозяйство помогало снабжать продуктами города по всему региону. Одни фермеры обрабатывали землю своими руками, другие привлекали рабов или сезонных рабочих.

В Пампасах сельское хозяйство было очень примитивным: фермеры использовали деревянные плуги и даже мотыги, сделанные из коровьих лопаток. Кроме того, там все еще были пастухи и крестьяне, которые вели натуральное хозяйство, пасли скот и выращивали культуры, характерные для европейских стран. Все было очень неоднородно: крестьянин мог быть зависимым – как те, кто жил на асьендах, – или свободным, общинным или быть сам по себе, арендатором или владельцем земли.

Например, в Сантьяго-дель-Эстеро процветало обширное коренное крестьянство с очень неустойчивой сельскохозяйственной системой. Хотя крестьяне были свободны, сельскохозяйственные рабочие и кампесино тоже создавали излишки для других отраслей экономики. По сельской местности бродили торговцы, предлагая товары в кредит. Те, кто покупал их, влезали в долги, которые выплачивали за счет будущего производства, преимущественно ремесленного. Поскольку торговцы также брали деньги в долг, чтобы финансировать свои сделки с крупными торговцами в городах, излишки кампесино в итоге перетекали к последним.

Коренные народы, которые проживали за пределами территорий, контролируемых испанцами, все больше вовлекались в экономический обмен. Пончо, изготовленные женщинами-мапуче, были важнейшим текстильным продуктом региональной торговли XVIII века. В конце того же века длительный период мира на границе способствовал расширению торгового потока: коренные народы продавали текстиль и украшения белым поселенцам и покупали оружие, мате, алкоголь и другие товары. Начиная с 1784 года по меньшей мере 30 делегаций коренных народов из Пампасов прибыли в Буэнос-Айрес, где их принимали высшие власти и где они вели переговоры с торговцами.

Женщины всех этнических групп играли важную роль в производстве. Они трудились в энкомьендах в качестве домашней прислуги, на швейном и текстильном производстве. Некоторым удавалось стать владелицами пулпериас (торговых точек) или маленьких магазинов, главами небольших ферм и эстансий. Они также торговали кожей. Кто-то был вынужден заниматься проституцией.

Проблемы с рабочей силой возникли с самого начала. Как всегда на периферии капитализма, формы труда сильно различались, повсеместно использовался труд рабов. В этом не было никакой «отсталости»: свободный наемный труд только в конце XIX века стал исключительной практикой в Европе, где до этого в основном сохранялись различные рабские или полусвободные трудовые отношения.

Первоначально энкомьенда была доминирующей системой в регионе, но постепенно утратила экономическую значимость. Ее вытеснили другие схемы трудовых отношений, и она сильно пострадала от резкого сокращения численности коренного населения. К концу XVIII века она оставалась значимой только в Жужуе и Парагвае. Более или менее свободный наемный труд использовался все чаще. Кампесино и даже представителей коренных народов Чако, которые не жили в «редукциях», часто нанимали на сезонные работы для сбора урожая в Сальте и Жужуе. Затем они возвращались в свои общины.

В таких областях, как провинция Буэнос-Айрес и другие части Литорали, где земли и скота было много, а плотность населения – низкой, поиск рабочих превращался в трудную задачу. В результате зарплата была относительно высокой. Несмотря на это, спрос на рабочую силу иногда превышал предложение. В этой области проживало сельское население без постоянной работы, которое пользовалось свободой передвижения (их было трудно контролировать) и находило способы зарабатывать на жизнь, не работая на других или, по крайней мере, делая это не на постоянной основе. В XVIII веке их называли гаучо, или гаудериос, и власти винили их в «лени и праздности», а также уверяли, что те угоняют скот. Тогда появились законы и принудительные меры, призванные заставить гаучо работать на эстансии. По крайней мере, поначалу законы были не очень эффективными.

Демографическая катастрофа в сочетании с нехваткой рабочей силы побудила производителей по всей Америке ввозить рабов. Таким образом, капиталистическая экспансия опиралась на рабство, которое обеспечивало рабочую силу. Это явление часто кажется нам «древним», но каждый раз оно возрождается и повсюду идет рука об руку с капитализмом.

Захваченные в Африке или – что случалось реже – привезенные из Бразилии рабы играли очень важную роль на территории будущей Аргентины[31]. Между 1580 и 1640 годами около 25 000 человек прибыли через порт Буэнос-Айреса, большинство направлялись в Чили, Верхнее Перу и регион Тукуман, где их использовали в производстве хлопка.

В самом Буэнос-Айресе, где не было других источников ручного труда, они были необходимы для выполнения различных работ как в самом городе, так и на небольших фермах и эстансиях. Во многих районах их использовали в качестве домашней прислуги. Согласно одной из оценок, к 1650 году на территории современной Аргентины уже насчитывалось 10 000 темнокожих и 10 000 смешанных рабов-метисов, и их число продолжало расти. Между 1680 и 1777 годами прибыло около 40 000 человек, и по крайней мере еще 70 000 ввезли между 1777 и 1812 годами. Многих из тех, кто прибыл в порт Буэнос-Айреса, ввезли контрабандой.

Работорговля сопровождалась беспрецедентным уровнем насилия. Африканцы прибывали в Буэнос-Айрес на переполненных кораблях, избитые и истощенные до такой степени, что пятая часть из них обычно умирала по пути. В Африке охота на рабов обескровила население и в течение трех столетий уничтожала местных жителей, забирая самых молодых и сильных, подвергая их экстремальной межэтнической жестокости. Несомненно, это привело к замедлению развития континента, оставив след, последствия которого ощущаются и сегодня.

Противоположностью великолепия европейской «цивилизации» было варварство, которое его финансировало: европейцы поработили Африканский континент и привели Америку к рабству. Можно сказать, что территория современной Аргентины (и Америки в целом) сыграла неоднозначную роль в международном разделении преимуществ и недостатков, установленном капиталистической системой. С одной стороны, она страдала от порабощения коренного населения и разграбления своих ресурсов в пользу Европы. С другой, особенно в лице торговцев Буэнос-Айреса, – пожинала плоды порабощения целого континента.

Sistema de Castas

С появлением рабов в Америке возникла третья категория людей, правовой статус которых отличался как от конкистадоров, так и от индейцев. Первоначально испанцы рассчитывали на сохранение трех четко разграниченных групп. Для этого были созданы «индейские деревни» (pueblos de indios) со своими органами власти и кабильдо, которые должны были сосуществовать с властями белых поселенцев. Это отличало их от рабов, не имевших никаких политических прав. Большинство из этих деревень в конце концов исчезли, но некоторые сохранились (в Жужуе и Сантьяго-дель-Эстеро они даже просуществовали до периода независимости) и стали оплотом сохранения традиций коренных народов.

Гражданские и религиозные власти стремились помешать белым поселенцам завязывать отношения с людьми из двух других групп. Но неудержимая метисация сделала это стремление неосуществимым. В результате контакта с местными традициями, удаленности от Пиренейского полуострова и отсутствия испанских женщин моральные стандарты и ухаживания европейских мужчин стали более либеральными, чем в Старом Свете. Помимо того что испанцы время от времени силой брали молодых темнокожих или местных женщин, для них было обычным делом иметь наряду со своими «законными» семьями метисок, коренных или порабощенных наложниц, от которых у них были дети.

Белые женщины, особенно те, кто занимал определенный статус в обществе, имели гораздо меньше свободы для моральных проступков. Они редко могли избежать мужского контроля, если только не выбирали жизнь в монастыре, что некоторые и делали. Те, у кого был более скромный достаток, подвергались менее пристальному вниманию, иногда у них были дети от небелых мужчин.

Несмотря на это, люди совокуплялись и размножались с полным пренебрежением к предрассудкам и предписаниям властей. Будь то в результате изнасилования, необходимости или по любви, они рождали детей, само существование которых выходило за рамки этнических границ. Первоначально метисы, рожденные от матерей – коренных жительниц, наследовали права и правовой статус от своих белых отцов (рабство, с другой стороны, передавалось по материнской линии). В городах Литорали, где подавляющее большинство основателей были метисами, они считались весиньо и имели те же права, что и их белые соседи. Однако ситуация в других регионах отличалась, и со временем эта первоначальная вседозволенность исчезла вовсе. Социальные различия основывались на этнических различиях, поэтому нельзя было допустить, чтобы родословные смешались и потеряли всякое значение.

В результате в XVII веке социальную иерархию изменила новая, более сложная система, которая сочетала этнические критерии с различиями, основанными на цвете кожи. Известная как sistema de castas (кастовая система), в XVIII веке она получила официальный статус: появился сертификат «чистоты крови», который открывал доступ к преимуществам белых людей, то есть испанцев.

Те, у кого кровь была «нечистой», распределялись по кастам. Первоначально было пять основных каст: темнокожие, индейцы, самбо (потомки от смешанных союзов первых двух каст), мулаты и метисы (потомки от смешанных союзов каждой из первых двух каст с белой соответственно). Самбо, мулаты и метисы позже разделили на подтипы с более конкретными наименованиями, которые указывали долю каждой расы в смеси: tercerón (третья часть), cuarterón (четвертая часть), mulato prieto[32] и многие другие.

Касты были задуманы как система этнической иерархии, подкрепленная как правовыми нормами, так и неформальными практиками. Те, кто принадлежал к касте, не могли занимать государственные, военные или церковные должности. В некоторые периоды им не разрешалось носить оружие, ходить в одиночку по ночам, получать образование вместе с белыми людьми или роскошно одеваться. Но каждый имел право вести судебные тяжбы. Даже порабощенные люди могли подавать иски против своих поработителей и делали это – порой успешно – в случаях крайнего насилия, чтобы избежать разлуки со своими семьями или чтобы им разрешили вступить в брак. Очевидно, что судьи обращались с ними небеспристрастно. Кастовая система сопровождалась верой в превосходство «чистой крови» и неполноценность других, а также распределением труда и экономических возможностей в соответствии с кастовым делением, так что те, кто находился в худшем положении по шкале этнического и расового престижа, также были наиболее экономически неблагополучными.

Теоретически касты определялись по рождению и на всю жизнь. Однако существовала некоторая мобильность. Тех, кто сумел подняться в социальном плане благодаря деньгам, семейным связям или политическим контактам и мог скрыть свое происхождение, принимали за испанцев. Они даже могли получить официальный сертификат «чистоты крови» (что было доступно лишь людям с не очень темной кожей). Это во многом определялось контекстом и зависело от консенсуса, которого мог достичь рассматриваемый человек среди своих уважаемых весиньо, которые должны были принять его как пэра. В городах сегрегация шла жестче, чем в сельской местности и на границах, где общество в целом было более терпимым. Также можно было перестать быть метисом путем многократного смешивания с европейцами: любой, у кого было менее одной восьмой крови индейца, считался белым. И наоборот, нередко очень бедного человека исключительно европейского происхождения называли метисом. Этнические и классовые категории пересекались.

Демографическая динамика привела к постоянно меняющемуся и весьма разнообразному населению. В 1778 году процент людей, зарегистрированных в переписи как «черные», в некоторых городах был очень высок: более 40 % в Сальте и Кордове, более 50 % в Сантьяго-дель-Эстеро и Катамарке и 64 % в Тукумане. «Индейцы» также составляли значительную часть населения, достигая 53 % в Ла-Риохе и 82 % в Жужуе. Те, кого считали белыми, то есть «испанцами», были меньшинством, за исключением Буэнос-Айреса (68 %), Мендосы (51 %) и Сан-Луиса (53 %).

Существует вероятность, что эти региональные различия были несколько меньше, чем предполагают цифры. Лишь немногие из переписей 1778 года включали «метисов» как категорию, хотя они представляли значительную часть населения, поэтому в некоторых местах их классифицировали как испанцев, а в других – как индейцев или темнокожих. Большое количество «испанцев» в Буэнос-Айресе, вероятно, говорит о более открытом обществе с большей социальной мобильностью, чем общества северо-запада, что позволяло метисам, достигшим определенной степени благосостояния, легче позиционировать себя как белых.

Учитывая относительную мобильность и связь между цветом кожи и социальным статусом, sistema de castas породила «пигментократию», которая сохранилась даже после отмены системы в период независимости. Цвет кожи и другие физические черты, такие как текстура волос, продолжали играть решающую роль в определении того, кто лучше, а кто хуже. Следовательно, местная классовая структура развивалась иначе, чем в современной Европе, где правящие классы считали себя выше рабочих на основе ряда атрибутов, которые тем не менее не включали расовое превосходство. Этот предрассудок привел к различным последствиям в отношениях между высшими и низшими классами в Латинской Америке, включая современную Аргентину. Классовые различия в обществе людей, которые считают себя частью одного «мы» и делят территорию, – это одно, а неравенство, которое появляется, когда одна группа считает себя расово выше остальных и занимает территорию, считая ее своей колонией, – это нечто совсем иное.

Межэтнические отношения и городская жизнь

Отношения между этническими группами складывались непросто. Система каст, очевидно, подразумевала этническую иерархию и неравные права. Кроме того, существовали рабы и поработители, энкомендеро и те, кто на них работал. Из тех, кого считали белыми, люди, родившиеся в Америке, не пользовались всеми правами тех, кто родился в Европе. Для многих коренных общин метисация была формой этноцида[33], которая ускорила их исчезновение. Это произошло отчасти потому, что метисы часто не были интегрированы в общину, но также и потому, что некоторые индейцы стремились выдать себя за метисов, чтобы повысить свой статус, и таким образом сами покидали общины. Часто метисы были чужаками: они не принадлежали полностью ни к миру индейцев, ни к миру белых. Эта амбивалентность, воплощенная в их внешности, несомненно, имела особое психологическое воздействие.

Темнокожее население столкнулось с различными условиями жизни. Те, кого привезли в качестве рабов, жили крайне тяжело. Они теряли имена и получали фамилии своих поработителей. Нередко их подвергали телесным наказаниям, а женщин насиловали хозяева или их родственники. По этим причинам порабощенные люди прилагали огромные усилия, чтобы добиться свободы. Часто случались попытки побега. Те, кто мог накопить немного денег, пытались купить свободу, и нередко это удавалось. Также были случаи, когда поработители в итоге освобождали некоторых порабощенных из искренней привязанности к ним или к рожденным детям, чтобы потомки рабов перестали быть рабами.

К 1810 году более 20 % темнокожих жителей Буэнос-Айреса были свободны. Однако из 43 000 жителей города в то время 10 000 все еще были рабами. Свободные или пленные, африканцы и их потомки играли ключевую роль в обществе. В сельской местности они выполняли всевозможные задачи, включая работу бригадира на ранчо: иногда рабы даже руководили белыми рабочими. Значительное число сельскохозяйственных рабочих провинции Буэнос-Айрес были темнокожими. В городе рабы занимали центральную роль в домашнем хозяйстве, в то время как свободные темнокожие рабочие преуспели в ремесленном производстве (некоторые даже сами стали рабовладельцами).

Хотя они были выходцами из самых разных народов и стран, у темнокожих на этой земле сформировалось сильное чувство собственной идентичности. В Буэнос-Айресе в XVIII веке они организовывались по «нациям» (в соответствии с местом их захвата в Африке), встречались в тамбо[34] и устраивали танцы по воскресеньям. У них также были собственные католические братства. В отличие от других регионов они не вели повседневную жизнь отдельно от остальных народных классов, с которыми работали и общались. Отношения между бедными белыми мужчинами и темнокожими, коренными женщинами или метисками не были редкостью, а связи между бедными белыми женщинами и мужчинами иного происхождения встречались реже.

Этническая неоднородность и сложные отношения между людьми разного социального положения наиболее ярко проявлялись в городах. Изначально основной класс состоял из крупных торговцев, землевладельцев и, в зависимости от региона, других групп, которые разбогатели за счет различных видов деятельности, – владельцев винных погребов, лесопилок, скотобоен, верфей и караванов. Они были белыми и, как правило, родились в Америке. Этот класс также включал высокопоставленных чиновников – в основном испанцев – и духовенство.

В течение XVII века ситуация менялась. Традиционные элиты, сформированные «выдающимися» семьями, связанными с основателями и первыми энкомендеро, сменились семьями, которые прибыли позже и разбогатели за счет торговли. Так было в Буэнос-Айресе. В Сальте, Жужуе, Кордове и Тукумане семьи конкистадоров сохраняли свое превосходство до середины XVIII века, когда их вытеснили торговцы, многие из которых прибыли с Пиренейского полуострова или из других частей Америки. В некоторых случаях именно «выдающиеся» семьи доминировали в торговле в своих городах, так что конфликты и перемещения не всегда были необходимы.

Белые жители, не принадлежавшие к этому классу, занимали промежуточное положение. Испанцы, прибывшие первыми, легко поднимались наверх, но это давалось все труднее по мере того, как колониальный порядок становился все более прочным. Социальные различия проявились среди испанцев и, конечно, среди белых поселенцев, родившихся в Америке, – это пульперо[35], трактирщики, мелкие торговцы, ремесленники, бригадиры асьенд и лесопилок, владельцы транспорта и мелкие производители.

Во всех этих категориях были также люди из каст, особенно в низших профессиях: поденные рабочие, торговцы, доставщики воды, молока и хлеба, рыбаки, забойщики, мясники, грузчики и т. д. Женщины из каст часто работали гладильщицами, прачками или кормилицами или работали на бойнях. Порабощенные люди составляли низший эшелон народных классов. Наверху были ремесленники – сапожники, портные, изготовители упряжей, серебряных дел мастера, кожевники, кузнецы и т. д. – наиболее уважаемые из доступных простым рабочим людям профессии.

Как и в Европе, ремесленная работа была организована иерархически: мастер возглавлял заведение и руководил производством. Ему помогали один или несколько наемных подмастерьев и один или несколько учеников – молодых людей, чьи семьи отдавали их на попечение мастера, чтобы они научились ремеслу и помогали ему в обмен на жилье, еду и иногда одежду. В ремесленной мастерской также могли работать собственные или арендованные рабы.

Среди ремесленников были различные этнические группы, включая свободных темнокожих рабочих, которые внесли значительный вклад в развитие таких городов, как Буэнос-Айрес. В некоторых ремеслах они пытались организоваться в гильдии, подобные тем, что существовали в Европе, чтобы регулировать свою деятельность и коллективно защищать свои интересы. На территории Аргентины эти слабые попытки, как правило, не увенчались успехом отчасти из-за этнических разногласий среди мастеров.

К концу колониального периода в этом разнообразии стало очевидным более нехитрое разделение, которое противопоставляло «уважаемых людей» «простолюдинам». Эта дихотомия не всегда совпадала с цветом кожи. Уважаемыми могли быть только белые люди, но простолюдины включали всех бедняков, в том числе тех, кто был исключительно европейского происхождения. «Позорные бедняки» из низшего класса тем не менее отличались от «трагичных бедняков», людей из хороших семей без гроша в кармане, которых признавали частью «уважаемой» половины. Таким образом, родословная, класс и этническая принадлежность объединились в иерархию, определявшую место для каждого.

Городами управляли кабильдо, которые отвечали за снабжение, правосудие первой инстанции, общественные празднества, распределение доступных земель и содержание дорог. Они также организовывали ополчения в защиту города.

Городскую жизнь контролировали те, кого считали «респектабельными» весиньо, те, кто имел право избирать и быть избранными в качестве представителей в кабильдо и вступать в ополчение. Колониальным властям не следовало вмешиваться в дела кабильдо, но иногда им удавалось добиться избрания своих кандидатов.

Категория весиньо включала не всех, кто жил в городе, а более ограниченную группу людей. Первоначально весиньо были энкомендеро и конкистадоры. Позже и другие группы постепенно получили эту привилегию – владельцы асьенд, торговцы и в итоге главы богатых семей и те, кто имел определенный экономический статус. «Чистота крови» была обязательным условием для весиньо, что исключало людей из каст. Однако метисы считались весиньо на этапе основания некоторых городов и даже позже, если они могли скрыть свое происхождение. Сельское население, все женщины (как из деревни, так и из города) и большинство городских мужчин исключались из категории весиньо, поскольку принадлежали к «низшим классам».

В таких условиях в городах начали развиваться региональные особенности. Поскольку в Буэнос-Айресе не существовало коренного населения, которое можно было бы подвергнуть энкомьенде, ручной труд изначально выпал на долю самих колонистов, которые в подавляющем большинстве были метисами. Долгое время потенциала для экономического накопления не существовало. Сочетание региональных черт привело к относительно эгалитарному тону в социальных взаимодействиях и к более энергичной местной политике. Нечто подобное произошло и в других городах Латерали, где возможность выжить, охотясь на дикий скот, привела к тому, что население было небогатым, но высокомерным и рьяно защищало свою независимость. Города северо-запада в этом смысле отличались. Местные элиты смогли выделиться на основе более четких и выраженных классовых и этнических различий, а преобладающий тон был более иерархическим и феодальным.

Восстания и социальная напряженность

Колониальный порядок сохранялся в течение двух с половиной столетий, хотя и не без напряженности. Коренные народы продолжали сопротивляться разными способами.

В долинах народа кальчаки между 1630 и 1643 годами произошла вторая волна восстаний. Самое крупное возглавлял касик Чалемин при поддержке нескольких коренных народов в регионе (другие, такие как пуларес и фаматинас, присоединились к испанцам).

Третья волна вспыхнула между серединой 1650-х и 1660-ми во главе с испанцем Педро Бохоркесом[36], которого восставшие индейцы провозгласили монархом «инков». Реакция была суровой. Побежденные народы депортировали далеко за пределы страны. Последних, кто сдался, кильмес, переселили на юг провинции Буэнос-Айрес, где возник одноименный город – Кильмес.

В 1781 году произошли восстания в Сальте и Жужуе, совпавшие с великими восстаниями Тупака Амару II в Перу и Тупака Катари на территории современной Боливии. Восстание в Жужуе возглавил Хосе Кирога, метис, воспитанный в иезуитской редукции. У него были явно выраженные проиндейские и антиколониальные взгляды. Когда на севере появился «король инков», он объявил, что с этого момента «править будут только индейцы», поскольку «бедные хотят защитить себя от тирании испанцев».

Его последователи были неоднородной группой метисов, индейцев и «креолов» – это люди европейского происхождения, родившиеся в Америке, хотя это слово также могло подразумевать некоторую степень метисации. Они попытались атаковать город Жужуй, но потерпели поражение. В других частях вице-королевства их поддержали, что вызвало значительную обеспокоенность среди высших классов. Восстание подавили очень сурово. В Жужуе власти убили около 90 вичи[37], включая женщин и детей. В Верхнем Перу ситуация обстояла еще хуже: в Ла-Пасе из общего населения 20 000 человек убили около 6000 мятежников.

Помимо крупных восстаний или в промежутках между ними сопротивление также проявлялось в меньших масштабах. Коренные народы научились использовать испанское колониальное право в своих интересах и судиться с властями в попытках законно защитить свои земли. Иногда им это удавалось.

Коренные народы, сохранившие независимость, также не сидели сложа руки. Пампасы и Патагония значительно изменились под влиянием арауканов, которые жили на территории современного Чили. Народы по эту сторону Анд переняли некоторые из их обычаев, все они говорили на языке мапудунгун, или мапуче. Индейцы научились обращаться с испанскими лошадьми и стали в этом вопросе настоящими экспертами, что позволило им стать мобильней. Появились и новые народы, например ранкель, которые сформировались путем слияния других ранее существовавших народов. Политического единства между различными фракциями не наблюдалось, но их связи стали крепче.

К XVIII веку главными лидерами коренных народов Патагонии были в основном метисы. Они говорили по-испански, активно торговали с европейцами, заключали с ними дипломатические соглашения и содержали поселения или лагеря, где находились беглецы и белые пленники. Малоны – молниеносные набеги на колониальные поселения или асьенды для кражи животных – стали обычным явлением. Хотя малоны были в первую очередь экономическим предприятием, их также использовали как политический инструмент для разрешения споров. Они помогали определить, кто из вождей главный, принуждали к переговорам с белыми поселенцами и были наказанием за несоблюдение соглашения. Пленников, похищенных в малонах, часто использовали для этой цели.

С середины XVIII века возобновившаяся угроза со стороны коренных народов побудила власти Буэнос-Айреса создать систему фортов и военных аванпостов вдоль границы. В последующие годы была разработана политика, направленная на преобразование этих фортов в сельскохозяйственные поселения. В сельской местности Буэнос-Айреса были основаны Часкомус, Рохас, Ареко и Сальто, хотя изначально они были больше сосредоточены на животноводстве, чем на сельском хозяйстве. Вскоре после этого аналогичная политика была введена в Кордове, Сан-Луисе, Мендосе, Сальте и Энтре-Риосе, также страдавших от вторжений коренных народов. Эти новые поселения вместе с политикой заключения союзов и договоров с коренными народами надолго подарили христианам душевное спокойствие.

Граница с «дикими» индейцами проходила не четко. Напротив, там постоянно заключались соглашения и происходил коммерческий, культурный и политический обмен. Этот широкий участок земли заселяли люди, которые жили вне досягаемости закона. То были попавшие в беду христиане, беглые рабы, индейцы, которые сбежали из энкомьенд, и предприимчивые скотоводы, которые селились там по частным соглашениям с касиками.

Граница с неукротимым народом чако также допускала контакты и обмены, хотя и в гораздо меньшей степени. В XVII веке они преследовали жителей поселений на северо-западе, а также в Парагвае. В XVIII веке они представляли серьезную проблему в Санта-Фе. Как и их патагонские единомышленники, они сохраняли независимость еще долгое время после окончания колонизации.

С другой стороны, рабы не могли открыто или массово сопротивляться, хотя и случались отдельные разрозненные и единичные мятежи. В любом случае, как мы увидим в следующей главе, к концу XVIII века появились некоторые намеки на беспорядки, а в 1803 году случилось несколько крупных побегов рабов в Монтевидео, по-видимому, с намерением основать свободное сообщество, киломбу[38], на севере страны.

Метисы и белые, родившиеся в Америке, также по-разному выражали свое недовольство. С самого начала привилегии, которыми пользовались испанцы, вызывали некоторую напряженность, и уже в 1573 году они стали причиной восстания в Санта-Фе. XVIII век ознаменовали более масштабные движения. В Парагвае произошла серия восстаний комунерос (простолюдинов), в которых метисы, кампесино и солдаты устраивали беспорядки. Они стали довольно заметными между 1720 и 1735 годами и в 1733 году привели к смерти нового губернатора от рук мятежников, которые затем назначили собственного лидера.

В Корриентесе произошло несколько восстаний, включая мятеж в 1732 году против высших местных властей – отголосок парагвайских волнений. В 1764 году жители организовали собственное восстание комунерос против вице-губернатора, в нем принимали активное участие простолюдины.

В Трасласьерре в Кордове в 1774 году произошло восстание от имени «общин» против властей кабильдо, в котором участвовали как зажиточные крестьяне, так и метисы. Они требовали, чтобы ими управлял не европеец. Воинская повинность на границе также вызывала восстания – например, 1752 года в Катамарке и Ла-Риохе.

Городские массы были постоянным источником страха для богатых классов. Публичные празднества – карнавал, бои быков, даже религиозные праздники – иногда служили поводом для народных волнений и нарушения иерархии, поэтому власти тщательно контролировали крупные мероприятия.

Возвышение Буэнос-Айреса и реформы Бурбонов

Колониальный порядок возник вместе с первоначальным ядром мировой капиталистической экономики, которая расширялась за пределы своей европейской родины. Учитывая эти отношения, территория современной Аргентины сильно зависела от колебаний международной торговли.

XVII век был периодом всеобщего кризиса из-за истощения горнодобывающей промышленности Потоси, нехватки местной рабочей силы и упадка европейской торговли. Осложнения в торговом потоке особенно сильно повлияли на Буэнос-Айрес. Упадок Потоси, проблемы в Испании, а также враждебность и воровство со стороны голландцев на иберийских судах в Атлантике пагубно сказывались на экономике Буэнос-Айреса.

С середины XVIII века зависимость от международной торговли существенно возросла. В Англии промышленная революция вызвала технические и организационные изменения, которые подстегнули дальнейшее распространение капитализма. Развилась система фабрик, что значительно снизило стоимость производства, а вместе с ней появилась сеть банков и торговых компаний, которые поддерживали производство и обращение товаров. Эти события побудили Англию, а позже и другие европейские державы искать новые рынки сбыта своей продукции и поставок сырья, необходимого для снабжения фабрик.

В этом контексте монополия иберийской торговли стала невыносимой. Крепнущая Англия в союзе с Португалией оказывала значительное давление на Испанию и в конце концов получила доступ к рынкам Испанской Америки (давление усилилось после потери собственных североамериканских колоний в 1776 году). В попытке остановить неумолимое преобладание британцев Испания вступила в союз с Францией и приняла участие в Семилетней войне между имперскими державами (1756–1763). К несчастью, Испания оказалась на проигравшей стороне, что сделало ее положение в Америке более уязвимым, особенно в регионе Рио-де-ла-Плата, где португальцы наступали с севера.

Чтобы не потерять контроль над американской территорией, испанская корона приняла решение, которое имело колоссальные последствия. В течение нескольких десятилетий новая династия королей, Бурбоны, пыталась оживить экономику своих владений и укрепить свою власть в Америке. Льготы для горнодобывающей промышленности в Потоси позволили возобновить производство, что увеличило доходы короны и принесло процветание всему региону. Пик реформ произошел во время правления Карла III (1759–1788), который приложил значительные усилия для создания централизованного и более эффективного государственного аппарата. Он стремился поставить у власти в колониях чиновников, которые могли бы сломить сопротивление местных элит, защищая интересы короны. С этой целью он отменил продажу должностей и консолидировал ряды чиновников из Испании.

Но самым важным был ответ, который Карл III дал на вызов португальцев и британцев в Рио-де-ла-Плата. В 1776 году он отправил большую экспедицию под руководством Педро де Себальоса[39], чтобы утвердить военное присутствие Испании. Чтобы дать ему бо́льшую власть на местах, Себальос получил полномочия вице-короля – временная мера, в результате ставшая постоянной. Таким образом, появилось вице-королевство Рио-де-ла-Плата, независимое от Перу, с юрисдикцией над территориями современных Аргентины, Парагвая, Уругвая и Боливии. Провинции Куйо, которые до этого входили в состав генерал-капитанства Чили, попали под новую юрисдикцию. Богатства Потоси были вверены новому вице-королевству, чтобы поддерживать его.

Эта территориальная реорганизация подтвердила господство Буэнос-Айреса и дала значительный импульс для его развития. Он стал столицей вице-королевства и местом расположения Королевской аудиенсии[40], а также консульства, которое отвечало за торговлю. Через два года роль города существенно возросла, когда «Регламент и королевские тарифы свободной торговли Испании и Индий» (1778) позволили ему свободно торговать с другими территориями короны и легально импортировать рабов и испанские товары. Эта свобода означала конец монополии Лимы. Торговцы Буэнос-Айреса стали доминировать в экспорте серебра, которое продолжало составлять бо́льшую часть всего экспорта, и они также контролировали торговлю с внутренними территориями, включая Верхнее Перу.

Таможенные доходы росли в геометрической прогрессии. Буэнос-Айрес перешел от экспорта 150 000 шкур крупного рогатого скота[41] в год в 1778 году к 1,4 миллиона в 1783-м. Население города также росло в геометрической прогрессии – с 22 000 жителей в 1770 году почти до 40 000 в 1800-м, что сделало его крупнейшим городом вице-королевства и главным потребительским рынком.

Эти изменения породили региональный дисбаланс, оказавшийся долгосрочным. Центр колониальной экономической жизни переместился из Тихого океана в Атлантический. До создания вице-королевства правительство Тукумана было экономическим и демографическим центром территории, которая впоследствии стала Аргентиной, а Потоси был его движущей силой. К 1778 году 58 % населения проживало на северо-западе, и в Кордове по-прежнему было больше жителей, чем в Буэнос-Айресе. В то время Литораль была сравнительно слаборазвитой территорией.

Взрывной демографический рост Буэнос-Айреса и новый экономический фокус на Атлантике привели к серьезным изменениям. Связанная с экспортом кожи и в меньшей степени солонины Литораль (Буэнос-Айрес, Корриентес, Энтре-Риос, Санта-Фе, юго-восток Кордовы и Восточная полоса[42]) стала такой же движущей силой экономики, как Потоси. Северо-запад вступил в стадию относительного упадка, вызванного, среди прочего, свободной торговлей, которая оказала влияние на некоторые из его товаров. Например, производители вина и агуардиенте из Сан-Хуана и производители агуардиенте из Катамарки не смогли конкурировать с алкогольными напитками, которые импортировали из Европы, и переживали серьезный спад.

Таким образом, международное разделение труда, при котором ранее в колониях в основном производили металлы, теперь работало по-другому. Это способствовало распаду зарождающихся внутренних экономических связей, порождало региональный дисбаланс и ориентировало производство, отличное от добычи полезных ископаемых, на внешние рынки. К концу XVIII века из всех испанских колоний в Америке территория Рио-де-ла-Плата была четвертым по величине экспортером в Европу после регионов с центрами в Мексике, Перу и на Кубе и стремительно развивалась. Однако в то же время периферийное и подчиненное положение региона и его внутренний дисбаланс усиливались.

Из-за ориентации нового вице-королевства на Атлантику торговцев Буэнос-Айреса воспринимали как основной класс, что также привело к определенным последствиям. Буржуазия Буэнос-Айреса, белая и родившаяся в Новом Свете, процветала в торговле и активно перевозила контрабанду. Городская элита разбогатела за счет работорговли и связей с различными регионами мира. У нее не было доступа к шахтам или асьендам, поэтому она практически полностью сосредоточилась на торговле. Преуспев в предпринимательстве, она обеспечила себе собственные суда (некоторые даже за границей) и обросла торговыми связями во всех частях света. Однако это практически не было связано с производством товаров.

К концу колониального периода буржуазия Буэнос-Айреса пыталась производить солонину, чтобы продавать ее морякам и на рабовладельческие плантации Антильских островов. Но это все еще была в основе своей торговая буржуазия (ее интерес к сельской местности и животноводству не разовьется до следующего столетия). Капитал этих предпринимателей уже был значительным, но все еще скромным по сравнению с капиталом элиты других регионов. Накопления успешного торговца в Буэнос-Айресе соответствовали лишь трети капитала кубинца и пятой части богатств мексиканца. Благодаря ориентации на торговлю и положению портового города буржуазия Буэнос-Айреса ценила свободную торговлю и отвергала любые виды монополии. Либерализация, начатая реформами Бурбонов, безусловно, приветствовалась. Однако это была свобода, которая применялась почти исключительно к торговле с Испанией и ее территориями. Ограничения на торговлю с другими странами оставались в силе, а вместе с ними и контрабанда.

Реформы Бурбонов привели к другим значительным изменениям, которые повлияли на общественные отношения. Стремясь централизовать власть и усилить контроль в регионе, корона наложила ограничения на деятельность религиозных орденов. Больше всего пострадали иезуиты, которых в 1767 году неожиданно изгнали из Америки[43]. Мощная империя, которой они управляли через свои миссии на северо-востоке, быстро рухнула. Мелкие миссии, которыми они руководили в других областях, также закрылись. Несвоевременное вмешательство короля вызвало значительное недовольство и несколько актов сопротивления в регионе Гуарани, в Кордове и Буэнос-Айресе. Несмотря на это, общины, организованные иезуитами, вскоре распустили. Население деревень резко сократилось. Сельские жители были вынуждены работать скотоводами или податься в город. Земли и животные, находящиеся под их контролем, перешли в руки частных лиц.

В соответствии с той же логикой централизации корона постановила, что с этого момента все назначаемые должностные лица должны быть испанцами, а те, кто родился в Америке (теперь власть потерявшие), должны занимать только второстепенные должности. Местные элиты восприняли это как попытку подорвать их господство. В рамках новой колониальной структуры кабильдо Буэнос-Айреса имел меньше власти. Элиты в Буэнос-Айресе все еще формировали альянсы с новыми должностными лицами либо через общие деловые предприятия, либо выдавая за них замуж своих дочерей. Таким образом, они смогли смягчить потерю власти, которую влекли за собой эти реформы. Но у элит других городов такой возможности не было.

Те, кто находился ниже элит в социальной иерархии и родился в Америке, также чувствовали, что их вытеснили испанцы: они занимали привилегированные позиции в ремесленных промыслах и мелкой торговле в Буэнос-Айресе и других регионах. Реформы Бурбонов также реорганизовали налоговую систему, внеся несколько нежелательных изменений, таких как увеличение налога на табак. Испанцы, или готы, как их уничижительно называли[44], в те годы заслужили себе антипатию американского населения.

Примерно в то же время по инициативе местных элит ввели правовые меры, призванные увеличить предложения в сфере ручного труда. Появилось требование, обязывающее независимых сельских жителей носить papeletas de conchabo – документы, подписанные работодателем, доказывающие, что они не «бродяги». Требование было введено между 1772 и 1791 годами на северо-западе и в Кордове, а в 1804 году – в Буэнос-Айресе, хотя и до этого существовало нечто подобное.

Свободные жители были вынуждены искать работу. Безработным приходилось идти на военную службу или переселяться ближе к границе, чтобы заселить форты и новые города. В то же время переориентация на скотоводство из-за окончательного вымирания симарронов сделала землю невероятно ценной, что в долгосрочной перспективе также нанесло ущерб независимым жителям деревни.

В целом конец XVIII века был временем сильного давления, направленного на поддержание социальной иерархии, классовых различий и контроля над низшими классами. Новое законодательство усилило власть отцов над брачными решениями детей, чтобы избежать нежелательных союзов (особенно тех, которые пренебрегали кастовыми барьерами).

Церковь также подталкивала к изменению народных привычек. В результате, например, власти неоднократно пытались отменить празднование карнавала. Элиты начали поощрять якобы более «просвещенные», личные и строгие способы выражения веры, далекие от более ревностных и публичных форм, которые были распространены среди обычных людей.

Таким образом, период реформ Бурбонов усилил напряжение, зародившееся в колониальный период. Белое население, рожденное в Америке, получило больше поводов для недовольства испанцами, а низшие классы – высшими. Однако до начала XIX века ни фигура короля, ни колониальный порядок, который удавалось поддерживать без европейской армии, не подвергались серьезным сомнениям.

Это кажущееся спокойствие вскоре нарушил сильнейший шторм, который пошатнул сами основы мира, возведенного испанцами.