Большие плоские часы на стене в ризнице медленно отсчитывали минуты. Маленькая стрелка приближалась к цифре один – минуло добрых три четверти часа с тех пор, как завершилась служба. Но пока никто так и не постучал в дверь, выходящую на церковный двор.

Преподобный Джеймс, убрав в шкаф облачение для службы, сел против двери на стул с прямой спинкой, слегка подался вперед и сцепил руки перед лицом. Окна в ризнице были маленькие, а их разноцветные стекла были так густо затянуты побегами плюща, что свет едва просачивался внутрь.

Г. М. в своем темном костюме расположился в дальнем углу, оставаясь почти невидимым. Красновато-желтое свечение касалось головы неподвижно сидевшего викария.

– Скажите-ка, сынок, – сонно протянул Г. М., – не произошло ли во время службы чего-то такого, что вам досадило бы?

– Не надо было мне с ходу обрушиваться на них. – Викарий говорил сдавленным голосом, не отводя рук от лица. – Ведь всего несколько дней назад я сам писал о милосердии. Мне казалось, что это мой долг. Но теперь я об этом сожалею.

– Ну-у, – задумчиво произнес Г. М., – ничего дурного в этом нет. Это их встряхнуло, как хорошая доза патоки и серы. Но одно обстоятельство меня все же смутило. Я думал, вы зачитаете письмо, опустив имя девушки.

– А какой бы в этом был прок? – спросил преподобный Джеймс, все еще прижимая пальцы к глазам. – Они бы заподозрили меня в лукавстве. Если уж я намереваюсь сделать хоть что-то полезное, мне необходимо быть с ними совершенно откровенным.

– Как бы то ни было, – сказал Г. М., – именно такой вариант я предложил полковнику: письмо вы зачитаете, но имени девушки упоминать не станете. Если оно всплывет позднее, то затеряется среди многих других имен и никому не будет дела до подробностей. Видит бог, вы зарделись как помидор и даже застопорились на таком простом слове, как…

– Сэр Генри!

– Хорошо, хорошо. Знаете, отговорить полковника мне не удалось – он все-таки позвонил епископу. – Г. М. вздохнул. – Будьте уверены, сынок, что скандал последует нешуточный.

Преподобный Джеймс выпрямил спину и хлопнул ладонями по коленям.

– Вы полагаете, – процедил он сквозь зубы, – это имело бы для меня хоть какое-то значение, будь мой призыв услышан? Он, однако, не возымел никакого действия. Моя попытка провалилась – сюда так никто и не пришел.

Не успел он произнести эти слова, как дверь открылась.

На пороге появились те, кого викарий, пожалуй, хотел бы увидеть меньше всего: Джоан Бэйли и ее дядя.

Джоан, в платье приглушенного зеленого оттенка, чулках телесного цвета и туфлях на низком каблуке, обеими руками сжимала зеленую сумочку. Позади нее стоял полковник в костюме, предназначенном для тропиков, и широкополой шляпе. Он был настолько взбешен, что не мог вымолвить ни слова.

Джоан же рассерженной не выглядела. Ее лицо было бесстрастным, если не считать холодной неприязни в глазах. Преподобный Джеймс довольно неуклюже вскочил со стула, однако его взгляд был столь же бесстрастным, как и у Джоан.

– Мисс Бэйли, – начал он, – я… э-э-э… не видел вас сегодня утром в церкви.

– В текущих обстоятельствах вас это удивляет? – подняла брови Джоан. – Известие о вашем отчаянном, прямо скажем, призыве тем не менее дошло до нас в мгновение ока.

Сбоку от рабочего места викария располагался вытянутой формы стол, в центре которого красовалась плетеная корзина с плоским дном.

– Полагаю, – продолжила Джоан, – что эта корзина предназначена для пожертвований в виде анонимок, которые избежали сожжения?

– Честно говоря, не знаю. Я даже не подумал, куда…

Джоан направилась к корзине, а полковник Бэйли наконец вошел в ризницу.

– Молодой человек… – начал он и тут же осекся. – Не хочу предстать в ваших глазах напыщенным кретином, – продолжил он тоном, в котором не было и намека на кретинизм, – но знаете ли вы, как бы с вами поступили в Индии лет этак тридцать— сорок тому назад?

– Боюсь, что нет, сэр.

– Вас бы оставили наедине с заряженным пистолетом и дали бы десять минут, чтобы им воспользоваться.

– Я человек невоенный, сэр.

– И слава богу! Но вы бы раз и навсегда научились не называть вслух имя женщины.

– Сэр, – сконфуженно воскликнул викарий, – для меня вопрос не в том, чтобы, как вы выразились, не называть вслух имя женщины, а в том, чтобы исполнить свой долг и не изменять своим принципам.

Полковник Бэйли решительно направился к двери и, поколебавшись пару секунд, резко обернулся.

– Придержим коней! – обратился он то ли к викарию, то ли к самому себе. – Возможно, я высказался чересчур эмоционально. Вероятно, вы пока не дозрели до понимания сути. Однако я бы предпочел, чтобы в дальнейшем вы держались подальше от моего дома.

– Как скажете, сэр. – Преподобный Джеймс почувствовал, как после эмоционального взлета у него вдруг наступил упадок сил.

Джоан, стоя возле плетеной корзины, открыла свою сумочку и искоса взглянула на викария холодными, как лед, голубыми глазами.

– Вот письма, которые я получила. Семь… Прошу прощения, шесть. – В приглушенном красно-желтом свете пальцы Джоан двигались проворно, но обладающий орлиным зрением наблюдатель заметил бы, что одно письмо она придержала. – Некоторые из них в конвертах, а другие – нет. Почтовые штемпели разнятся. – Она быстро опустила письма в корзину. – А это послание адресовано моему дяде, – пояснила она, кладя в корзину и его. – Что касается мистера Уэста…

– Да, мисс Бэйли?

– Он свои письма уничтожил. Однако кое-какие отвратительные сентенции из них он сумел вспомнить и записал их. Как меня обвинили в… порочащей связи с вами, мистер Хантер, так и ему приписали любовные отношения с миссис Лэйси.

Будто имея дело с ядовитым пауком, Джоан с отвращением извлекла из сумочки пару вырванных из блокнота листков и швырнула их в корзину. Ее голос оставался невозмутимым, хотя к лицу прилила кровь.

– Благодарю вас, – промолвил преподобный Джеймс. – Сегодня утром я был рад впервые увидеть мистера Уэста в церкви. Э-э-э… А он, значит, с вами не пришел?

– Нет. Полагаю, он прохаживается взад-вперед позади порохового склада. Он хотел бы обменяться с вами парой слов, когда все уйдут.

– Буду счастлив с ним увидеться, мисс Бэйли. Как бы то ни было…

– Итак, – произнесла Джоан на полтона выше, – раз уж дело касается всех нас и нам предстоит сравнить письма, вы не будете возражать, если я задам вам один вопрос? Наверняка миссис Лэйси уже была здесь. Сколько писем получила она и какого они содержания?

У двери раздался порывистый вздох, будто кто-то собирался заговорить, но сдержался. Оказалось, это Марион Тайлер. Она рассчитывала застать в ризнице только викария, но, обнаружив, что это не так, смутилась и теперь явно не находила способа повежливее ретироваться.

– Джоан! – решилась она наконец. – Вы спрашивали о Стелле Лэйси, не так ли? И о том, сколько писем она получила?

– Да! – отозвалась Джоан. – Да, да, да!

– Дело в том, – в задумчивости протянула Марион, – что она не получила ни одного письма. Ни единого. Она сама мне это сообщила, когда мы выходили из церкви. Еще она посмеялась и сказала, что рада тому, что ей не придется стоять в очереди.

– Миссис Лэйси, – проговорила Джоан ровным голосом, делая, однако, акцент на фамилии, – не получила ни одного письма?

– Нет, Джоан, – не выходя из задумчивости, ответила Марион.

– Ясно, – выпалила Джоан и устремилась к двери.

Увлекая за собой дядюшку, будто тот был пятнадцатилетним подростком, и невзирая на его невнятное бормотание, она вывела его за порог и прикрыла дверь с преувеличенной осторожностью.

Казалось, Марион тут же о них забыла. Как и полковник с племянницей, она даже не заметила сидевшего в темном углу сэра Генри Мерривейла.

Дородная, с блестящими гладкими волосами, она глядела на преподобного Джеймса, сжав руки в замок. Он же церемонно склонил голову, а потом уселся на свой стул и отвел взгляд в сторону.

– Джеймс, – начала Марион подрагивающим голосом, – вы были восхитительны! – Тут ее тон резко изменился: – Однако вы большой хулиган! Очень большой!

Невидимая исполинская фигура в углу вздрогнула, как от удара током.

Звучное контральто Марион казалось воплощением здравого смысла в той же мере, как голосок Джоан говорил о ее порывистости, а мурлыканье Стеллы выдавало чувственность. Однако в интонациях Марион проскальзывала такая душевность и едва ли не материнская сострадательность, что в ее чувствах сомневаться не приходилось. Уши у преподобного Джеймса запылали, но он был явно не против подобного обращения. Сэр Генри Мерривейл же считал такое обращение отвратительным. Столь же отвратительным казалось оно и Гордону Уэсту, который зачастую, в гневе пиная мебель, объяснял безропотной Джоан, что не потерпит, чтобы с ним сюсюкали. А вот преподобный Джеймс…

– Я просто попытался сделать то, что посчитал правильным, – с достоинством ответил он.

– О, я понимаю! Ну конечно же! – приблизилась к нему Марион, в голосе которой теперь, помимо укоризны, слышалась и материнская заботливость. – Однако вчера вечером вы, Джеймс, кажется, пообещали этого не делать.

– Простите, Марион. Ничего подобного я не обещал. – Викарий, осознавая присутствие в ризнице третьего лица, вдруг с ужасом подумал, что еще немного – и она погладит его по голове. Встряхнувшись, он резко поднялся со стула. – А что вы, собственно, здесь делаете? – поинтересовался он и тут же умолк. – Неужели и вы… даже вы…

– Получала анонимки? – закончила за него Марион и усмехнулась. – Конечно получала. Не будьте наивны, Джеймс!

– Это просто отвратительно! – воскликнул преподобный Джеймс и так грохнул кулаком по столу, что корзина с письмами подпрыгнула. – Не далее как десять минут назад мисс Бэйли оставила здесь шесть писем, где ее – как и меня – обвиняют в порочащей связи.

– Да что вы говорите? – спросила застигнутая врасплох Марион, широко раскрыв свои карие глаза. – Значит, и Джоан тоже? Как интересно!

– Кроме того, – саркастически заметил викарий, – мистеру Уэсту, как я понял, приписывают связь с мисс Лэйси. Вот так! А в чем, по мнению нашего анонима, провинились вы, Марион?

– А вы не догадываетесь?

– Нет. Как я могу догадываться?

На руке Марион вместо дамской сумочки висела кожаная сумка для покупок. Тряхнув своими черными короткими волосами, Марион сунула руку в сумку и достала из нее толстую пачку все тех же сложенных вдвое листов, некоторые из которых были в конвертах.

– Простите, Джеймс, – проговорила она. – Мне следовало давно вам рассказать. Но я боялась поставить под угрозу нашу дружбу. – Она бросила письма в корзину. – Вот они. Целых пятнадцать штук. В них нас с вами обвиняют… Мне продолжать?

В наступившей тишине слышалось лишь неторопливое тиканье часов. Преподобный Джеймс резко опустился на стул, развернулся и обеими руками облокотился на столешницу.

Ну и дела! Он мог поклясться, что всегда воспринимал Марион Тайлер исключительно доброй приятельницей, помогавшей ему в работе, женщиной, чью заботу – пусть и чрезмерную – он ценил.

Под тиканье часов он вспомнил слова, обращенные к нему в годы учебы. Их произнес мудрый старик-каноник, сидя у увитой плющом стены с трубкой во рту: «Всегда найдутся недалекие женщины, которые ошибочно примут свой интерес к викарию за интерес к церкви. И вы можете этого даже не заметить. Но если заметите, вам придется быть более изобретательным дипломатом, чем Талейран».

Но ведь Марион была не такой. Марион была лишь помощницей, к которой он (по-дружески, конечно) испытывал все бóльшую симпатию. Все эти мысли пронеслись в голове викария за пару секунд под пристальным взглядом Марион.

– Пятнадцать писем, – повторил он. – И все обращены против вас.

– И против вас, – уточнила Марион, не отводя от него глаз. – Хотя я ничего не имею…

– Я будто в джунглях, из которых не в состоянии выбраться! – воскликнул викарий, вновь вскакивая со стула и пытаясь изобразить улыбку. – Но мы с этим справимся! Не беспокойтесь! – Тут он показал на часы. – Взгляните только!

– А вы… о чем, Джеймс?

– Совсем недавно я пребывал в унынии, поскольку на мой призыв, как я решил, никто не откликнулся. Каким же я был тупицей! Мне следовало понять, что людям нужно прежде зайти домой за письмами. Ну и конечно, они… испытывали определенные сомнения. Как и вы сами, Марион! Однако держу пари, что через несколько минут здесь соберется целая толпа! – Викарий хлопнул в ладоши. – Возьмите, к примеру, сквайра Уайатта. Мы сразу с ним подружились. Сквайр Уайатт явится сюда, и не только он…

– Джеймс, – взволнованно перебила его Марион.

– Да?

– Боюсь, что он не явится.

– Сквайр Уайатт?

– Да, Джеймс. Прежде чем уехать домой, он устроил протестный митинг на Хай-стрит.

– Какой еще митинг?

– О господи! – прогудел бас из темного угла, будто заговорило привидение.

Отпрянув, Марион разглядела нечеткие очертания лысой головы, а потом и злобное лицо сэра Генри Мерривейла. На лице самой Марион промелькнуло недвусмысленное выражение: «А не ляпнула ли я чего-то лишнего? Да вроде нет, слава богу!» Однако, когда обеспокоенный викарий представлял их друг другу, Марион не проявила достаточного дружелюбия.

– Сквайр Уайатт! – повторял викарий. – Но это невозможно! Что же он сказал?

– Ну, он… сел в свою машину вместе с женой, которая была вся в слезах, и тут его понесло.

– Продолжайте, прошу вас.

– Он раза четыре повторил, что он сквайр и церковный приход со всеми доходами – его собственность, он также может сам назначить викария, не считаясь с мнением епископа, – что он и сделал. И никому, мол, не позволено называть его лицемером. Еще он сказал, что похоронил двух жен и в свое время кое-кто утверждал, что он их отравил. А теперь, мол, в этих (прошу прощения, Джеймс) чертовых анонимках утверждается то же самое.

Марион была непревзойденной актрисой и бесподобно изображала Уайатта:

– «Самому-то мне плевать! Но черт побери, когда расстраивается Люси, – рука сквайра в исполнении Марион похлопала по плечу рыдающую жену, – это другое. И учтите: она единственная подарила мне сына!» – Тут Марион снова стала самой собой: – О Джеймс, не берите в голову! Он повел себя настолько… вульгарно, как сказала бы Стелла Лэйси. И это представитель старинного рода, джентльмен, а показал себя таким хамом!

Викарий выглядел озадаченным.

– Но он ведь не…

– И что же случилось потом, дорогуша? – густым басом перебил его Генри Мерривейл.

Марион смутилась, будто он, подобно сквайру Уайатту, похлопал ее по плечу.

– Да ничего. Он укатил прочь на всех парах. А митинг переместился к аптеке. Мистер Голдфиш, аптекарь… – Марион с беспокойством взглянула на викария. – Джеймс!

– А?

– Они устроили такой гвалт. Когда я шла сюда, слово как раз взял мистер Булл. А что, если они вздумают явиться в ризницу?

Возможно, викарий и был на пределе эмоциональных сил, однако впервые на его лице мелькнул проблеск надежды – пусть и не вполне христианской, но очень естественной, смешанной с радостью.

– Вы полагаете это вероятным? – спросил он.

– Ну конечно нет! Они не посмеют! Но если вдруг… боюсь, помощи вам будет не дождаться. Если только не…

В этот момент дверь внезапно распахнулась и так же резко захлопнулась – возможно, ради пущего драматического эффекта. Перед ними предстал коренастый коротышка-доктор Иоганн Шиллер Шмидт собственной персоной.

Его лицо почти всегда излучало удовольствие, и он постоянно издавал смешки, отчего на лбу у него выступали капельки пота. Лишь с пациентами он говорил таким торжественно-зловещим голосом, что у тех душа уходила в пятки. Доктор Шмидт глядел на мир сквозь огромные очки в массивной золотой оправе. В данный момент на нем были плохо скроенный сюртук и брюки в полоску, которые подчеркивали его кряжистость. Довершал образ цилиндр, который доктор держал в руке (к слову сказать, цилиндры никто, кроме него, в Стоук-Друиде не носил).

Его лицо излучало удовольствие, которое он, словно прожектор, обратил на викария.

– Полагаю, мне выпала честь видеть пастора Хантера? – глубоким баритоном спросил он и с улыбкой поклонился. – Простите! Я к вам по серьезному делу, хотя в некотором смысле не такое оно и серьезное.

– А… ну да! Приятно познакомиться, доктор.

Доктор Шмидт склонил голову набок. Было очевидно, что украшавший ее реденький пушок скоро совсем опадет.

– Пастор Хантер, – сказал он, – я давно хотел выразить вам свое почтение. Ваши проповеди восхитительны. Вам следовало бы стать актером.

– Откровенно говоря, в детстве я и хотел им стать.

– Ну вот! – просиял доктор Шмидт. – А знаете, как я догадался?

– Вообще-то, нет, я…

– Вы плохо приспособленный, – заявил доктор Шмидт.

– Что, простите?

– Эмоционально нестабильный, – пояснил доктор Шмидт, делая энергичный жест, будто нажимал на велосипедный звонок. Потом он опять заколыхался от смеха.

Этот беспрестанный хохот изрядно действовал на и без того натянутые нервы присутствующих. Сэр Генри Мерривейл издал рык, который явно ни о чем хорошем не говорил. И проницательный доктор Шмидт намек уловил.

– Однако, – продолжил он, – ближе к делу. В церкви вы спрашивали о письмах, верно? – Его рука юркнула во внутренний карман и извлекла оттуда четыре конверта. – Вот те, что получил я, – объявил доктор, помахивая ими, словно веером. – Меня обвиняют в том, что я, уж простите, нацист.

Тут и преподобный Джеймс невольно издал смешок. Доктор Шмидт презрительно скривил губы.

– Я человек науки, – взмахнул он руками. – Какое я имею отношение к политике? Тьфу! Я послужу великой новой науке, и, возможно, скоро. В общем, вот так. – Он шагнул к столу с плетеной корзиной. – Что за ребячество! – добавил доктор Шмидт, качая головой. – Хотя, – призадумался он, – вероятно, мне лучше промолчать. Бросаю письма в корзину – вот!

Затем доктор резко развернулся на каблуках:

– А теперь я, с вашего позволения, откланяюсь. Но… Пастор Хантер, я желаю вам добра! И полагаю, мне следует предупредить вас.

– Предупредить меня? О чем?

– Значит, так! – передернул плечами доктор Шмидт, затем кивнул в сторону закрытой двери. – Там, на улице, собралась целая толпа каких-то черных людей. Я насчитал человек тридцать. И не думаю, что они желают вам добра. Они сюда не войдут. Они ждут, чтобы вышли вы.

– Правда?! – воскликнул викарий, и его глаза сверкнули.

Марион пришла в такое волнение, что, не совладав с нервами, чуть ли не прокричала:

– Кто это делает? Кто пишет эти письма?

– Ах, – произнес доктор Шмидт, глядя на нее проницательным взглядом поверх очков в золотой оправе. – Боюсь, иногда врачу приходится говорить все как есть. Вы согласны, пастор Хантер?

Однако преподобный Джеймс его не слушал. Он размашисто шагнул к двери.

– Простите, я ненадолго отлучусь, Марион.

Обернувшись на пороге, он одарил ее блаженной улыбкой, а в следующий момент дверь за ним захлопнулась.