Мельком заглянув в коттедж Уэста, мисс Марион Тайлер стала проворно удаляться от него. Бросив взгляд на небо, она увидела почти полную луну, лучи которой касались верхушек деревьев мертвенным светом.

Марион была деятельной натурой. Это не означает, что она являлась одной из тех невыносимых женщин с резким голосом и грубоватыми манерами, из-за которых каждый, кто находится от такой женщины на расстоянии выстрела, мечтает ее убить. Как раз наоборот! Скажем так: если бы в компании мужчины травили пошловатые анекдоты, они немедленно умолкли бы, появись там Стелла Лэйси, например, или Джоан Бэйли, но они совсем не постеснялись бы Марион.

У Марион, которая часто смеялась, сверкая ровными зубами, была прекрасная статная фигура и отменного качества наряды, в ее коротко подстриженных волосах, подвитых по последней моде, не было и намека на седину; Марион была ласкова с детьми, собаками и лошадьми. Что касается мужчин, то она иногда признавалась, что для них в ее жизни места почти не остается, хотя она с ними отлично ладила.

Ступая по грунтовой дорожке, Марион заметила в ярком свете луны два силуэта, которые приближались со стороны дома полковника Бэйли.

– Здравствуйте! – тихо произнесла Марион.

Ей навстречу шли Стелла Лэйси в легкой шали, накинутой поверх василькового платья, и ее четырнадцатилетняя дочь Памела. Сэр Генри Мерривейл, который уже видел Пам в тот день, теперь мог бы приглядеться к ней повнимательнее.

Было бы несправедливо утверждать, что Пам – уменьшенная копия своей матери, хотя они обе были стройными, с пепельного оттенка волосами, которые волнами спадали на плечи, и так же, как и мать, девочка была одета в красивое платье и старалась держать осанку, как взрослая. Удавалось ей это с переменным успехом, поскольку ее подростковой непосредственности и угловатости было не скрыть. На круглом лице Пам выделялись проницательные серые глаза, которые передавали гораздо больше, чем она говорила.

– Здравствуйте! – погромче повторила Марион, когда они встретились на залитой лунным светом дорожке. – Надеюсь, вы не к Гордону Уэсту направляетесь, – сказала она. – Я тоже к нему заглянула – хотела взять почитать «Меч в камне»[4], который он считает едва ли не шедевром. Только его нет дома.

– К Гордону? – эхом отозвалась Стелла, вскинув брови, будто никогда о таком не слышала. – Нет, что вы, Марион. Мы просто прогуливаемся. Вы ведь знакомы с Пам? Правда она так редко приезжает домой на каникулы…

Марион улыбнулась девочке:

– Конечно мы знакомы. Приветик, Пам. И как мы поживаем?

Девочка взглянула на нее исподлобья.

– Да, – тут же добавила Марион, – знаю, что звучит глуповато. Но как же к вам, подросткам, обращаться?

В глазах Пам отразилось снисходительное понимание.

– Добрый вечер, мисс Тайлер, – сказала она.

По какой-то причине Стелла в тот вечер была несколько расстроена и на редкость словоохотлива.

– Вообще-то, – заметила она, – ничего глуповатого в ваших словах я не вижу. Временами Пам любит почудить. Верно ведь, Пам? Представьте только, ей нравится играть во всякие примитивные игры, типа хоккея, и при этом изваляться в грязи. А учителя в школе даже поощряют подобные развлечения. А ее круг чтения! Вы можете вообразить себе юную леди, почти взрослую, которая не любит Достоевского и Толстого?

– О-о, – невозмутимо произнесла Марион.

Пам возвела глаза к небу.

– Мама, – мягко сказала она, – ты все время их путаешь. И кому вообще интересно, что происходит с людьми, даже имен которых не произнести?

Стелла издала свойственный ей деликатный смешок, который один из ее почитателей (история умалчивает, который именно) однажды сравнил с перезвоном серебряных колокольчиков.

– Пам, – с укором сказала она, – сколько раз я тебе говорила? Нельзя замыкаться в своем мирке.

– А почему бы и нет? – возразила Марион, которая за словом в карман не лезла.

Стелла пропустила ее реплику мимо ушей.

– Бедняжка, знаете ли, не совсем хорошо себя чувствует, – заметила она.

– Мама!

– По виду и не скажешь, – несколько отстраненно продолжала Стелла, обращаясь к Марион и уныло покачивая своими пепельными локонами. – Я полностью доверяю доктору Шмидту. Но все же как-то… – Она запнулась. – Вы знаете, что, помимо диплома врача, который он получил в Эдинбурге, доктор Шмидт… – Стелла внезапно замолчала, будто пробудившись ото сна. Даже в лунном свете было заметно, как у нее на щеках вспыхнул румянец. – Боже, о чем это я? Простите.

Именно на это и рассчитывала Марион.

– Идемте, – сказала она бодрым, не терпящим возражений тоном, ловко подхватив мать и дочь под руки и развернув их в обратном направлении. – Раз вы прогуливаетесь, пойдем вместе.

– А куда вы направляетесь?

– К церкви. Вернее, к дому викария.

– Ну-у… думаю, туда и обратно мы успеем, до того как Пам надо будет ложиться спать.

– Мама! – неожиданно вмешалась в разговор Пам. – А мы заглянем по пути на пороховой склад?

– Возможно, Пам, возможно. – Стелла даже не услышала вопроса.

Они шли по грунтовой дорожке, изредка отбрасывая ногами опавшую листву, и со стороны выглядели вполне счастливыми, как три человека, которые отправились на поиски волшебника из страны Оз.

– К дому викария? – задумчиво повторила Стелла. – Вы ведь много помогаете мистеру Хантеру в делах прихода, не так ли?

– И очень давно, – энергично подтвердила Марион, глядя на луну. – У него столько дел! Через неделю благотворительная ярмарка, ему и там потребуется помощь. Джеймс… – Тут Стелла искоса взглянула на нее с удивлением. – Джеймс такой добросовестный пастырь…

– Мистер Хантер, – заметила Стелла, – всегда казался мне очень… молодым.

– Стелла, дорогуша, – усмехнулась ее собеседница, – вы знаете, сколько ему лет?

– Ну, я… никогда об этом не задумывалась, – смутилась Стелла, будто в размышлениях о возрасте викария было что-то постыдное.

– Ему тридцать восемь, – сообщила Марион. – Скоро тридцать девять, – радостно добавила она.

– Марион! – воскликнула Стелла. – Вы уверены?

– О, это давняя история. Джеймс – третий отпрыск очень почтенного семейства, да.

Стелла, почувствовав себя на своей территории, коротко кивнула:

– Хотите сказать, что родители не знали, куда его определить?

– Точно, – небрежно подтвердила Марион. – В Оксфорд его отправили, когда ему было уже около тридцати. Вот и считайте: три года в университете и полтора в духовной семинарии. Потом он три года служил младшим приходским священником. Эти высокие светловолосые мужчины, – Марион легко коснулась своих шелковистых черных волос, – обычно выглядят очень молодо, верно?

Напомним вскользь, что самой Марион было всего сорок два.

– Кстати о добросовестности… – начала Стелла и, как обычно, зашла издалека: – Вас ведь, дорогая, не было сегодня на лугу, когда случился этот кавардак?

Марион просияла:

– Меня там не было. Но миссис Дум из кондитерской мне все рассказала. – Марион запрокинула голову, и ее светло-карие глаза в обрамлении густых черных ресниц блеснули в лунном свете. – Я бы отдала пять лет моей жи… То есть я бы отдала все на свете, чтобы это увидеть!

– Ничего забавного в этом не было, дорогая. Бедный полковник Бэйли чуть не убился.

– Конечно-конечно, но все же…

– Однако должна признать, – продолжила Стелла, едва заметно улыбнувшись, – элемент комедии в этом был. Боюсь, что кое-кто – по невежеству или недалекости – считает, что во всем виноват мистер Хантер.

– Вот как? – сказала Марион слегка изменившимся тоном. – И почему же?

– Не знаю, помните ли вы тот случай, несколько месяцев тому назад, когда мистер Хантер ругался отборным матом в течение нескольких минут, после того как послал теннисный мяч в аут?

– Я при этом присутствовала, – холодно сказала Марион. – Джеймс чертыхнулся, только и всего. Он ведь живой человек.

– Конечно, я-то это знаю, – мягко заверила ее Стелла. – Но ведь многие из местных обывателей стали относиться к нему предвзято. А после сегодняшнего происшествия, насколько я поняла, они утвердились в своем мнении. Судачат, что мистер Хантер намеренно пнул чемодан, чтобы обеспечить себе преимущество на старте, прежде чем сэр Генри Мерривейл успел сказать «марш!». А когда мистер Хантер помчался за чемоданом, то по пути еще и собак пинал, которые могли составить ему конкуренцию.

Марион Тайлер задрожала от негодования.

– Да это ведь настоящий бред! – воскликнула она.

– Полностью с вами согласна. Кстати, по иронии судьбы, сэр Генри Мерривейл, который… э-э-э… действительно происходит из старинного знатного рода, стал героем дня, особенно у детей.

– Ну, что же вы ожидали?

– В каком смысле?

– Он раздает мальчикам сигары, а девочкам – губную помаду. – (Последнее было не совсем правдой, но это не имело значения.) – Стелла, милочка, в детских глазах он выглядит единственным разумным взрослым, с которым можно иметь дело. Я не уверена, – добавила Марион, усмехнувшись, – что они далеки от истины. И мне непонятно, – с достоинством заключила она, – почему вас так забавляет эта история с Джеймсом.

– Забавляет? Марион, ничего подобного я не говорила!

– А что же вы говорили?

Откинув от лица прядку пепельных волос, Стелла невинно повела глазами:

– Я говорила только, что разглядела элемент комедии или даже трагедии в том, как развивались события. Незначительные нелепые происшествия вдруг разрастаются до грандиозных масштабов и влекут за собой серьезные, а то и разрушительные последствия. Вот… к примеру…

Марион пристально посмотрела на нее.

– К примеру, анонимные письма? – отчетливо произнесла она.

И женщины замерли на месте, будто увидели на тропинке змею.

Они и думать забыли про Пам Лэйси, которая задумчиво и чинно шла между ними, держа каждую из них за руку. Поэтому, когда они резко остановились, Пам по инерции дернулась вперед. Впрочем, они застыли на месте не из-за вопроса, который задала Марион. Причиной стал резкий мужской голос, прорезавший вечернюю тишину.

Они уже были недалеко от дома полковника Бэйли. Тропинка уступила место гравийной дорожке, которая тянулась мимо парадной двери дома – постройки из гладких каменных блоков, с остекленной верандой на фронтоне и продолговатыми окнами по бокам.

Свет горел лишь в одной комнате – гостиной, среднее окно которой было занавешено тяжелыми черными шторами, в то время как вытянутые боковые окна, футах в тридцати от того места, где стояли Марион и Стелла, были широко распахнуты, и на них висели лишь легкие тюлевые занавески. За этими занавесками, словно сквозь дымку, они увидели тучного джентльмена с опущенными на кончик носа очками и лысой головой. Вскинув вверх сжатую в кулак руку, он что-то вещал, обращаясь к какому-то человеку, профиль которого вырисовывался на фоне окна.

– …Правду, так что помогите мне разобраться с этими анонимками.

Марион пугливо огляделась, словно опасалась, что эти слова слышит кто-то еще, кроме них. Стелла, однако, и бровью не повела.

– Пам, дорогая! – шепнула она.

– Да, мама?

– Боюсь, что погулять у нас сегодня не получится. Беги домой и через полчасика ложись спать. Будь умницей!

– Но мама! Ты ведь обещала…

Возражать было бесполезно – все возражения потонули в сладкоголосых речах Стеллы:

– Признаю, дорогая, я совершенно не права! Даю честное слово, что в следующий раз мы и погуляем, и еще много чего сделаем. А теперь беги, или, – ее тон стал более строгим, – мне, возможно, снова придется вызвать доктора Шмидта.

Пам взглянула на нее. Нельзя сказать, что в ее взгляде была ненависть к матери. Скорее в нем было безмолвное отчаяние, которое начинающие поэты выражают риторическим вопросом: «Отчего, отчего мир таков?»

Дом Стеллы Лэйси находился несколько на отшибе, на противоположной стороне парка, если идти прямиком от дома полковника Бэйли, в то время как коттедж Марион располагался по прямой от жилища Уэста. Их разделяла усадьба сквайра – вытянутое в длину массивное строение. Пам лишь сжала кулаки и припустила по покрытой гравием дорожке.

В волнении Марион кивнула в сторону освещенных окон, за которыми, как они обе знали, находился кабинет полковника Бэйли.

– Вы и правда думаете, что нам стóит…

– Я думаю, это наш долг, – с добродетельной решимостью заявила Стелла.

Тогда они как бы ненароком пересекли лужайку и, остановившись у ближайшего окна, которое доходило чуть ли не до земли, прислушались.

– Именно поэтому, – гудел сэр Генри Мерривейл, – я и рассказал вам о том, что случилось после вашего ухода. Викарий намеревается зачитать письмо, в котором его обвиняют в интрижке с вашей племянницей. Он скоро явится сюда и сам объявит вам о своем намерении. А я был обязан вас предупредить, чтобы вы не вспылили и не наворотили дел.

Полковник Бэйли кивнул. Он сидел в кожаном кресле спиной к окну. Над полковником возвышался Г. М., а разделял их столик, на котором стоял виски с содовой.

– Вопрос в том, – продолжал Г. М., – как вы поступите с ним.

– Я поступлю с ним по-свойски, – коротко и со значением заявил полковник.

– Погодите минутку, черт возьми! Вы ведь не можете просто схватить этого обормота за ухо и стащить его с кафедры. Как вы себе это представляете?

Притаившиеся за окном женщины расслышали какой-то пугающий звук. Но оказалось, что это лишь полковник Бэйли стучит по столу костяшками худых, как у скелета, пальцев.

– Хм, нет, – признал он. – Этого я сделать не могу. Это ниже моего достоинства.

– Ну да… Будучи и сам обучен хорошим манерам, – произнес Г. М., выкатив грудь колесом, – я тоже так подумал. Ну а члены приходского правления?

– Мы можем выразить протест – и все. Но этого недостаточно.

– Более того, – продолжал Г. М., – этот Уэст клянется, что убьет Хантера, если содержание письма будет обнародовано. Уэст на такое способен?

– Еще как, – коротко ответил полковник Бэйли. – Но к тому времени ущерб уже будет нанесен. Погодите-ка! – Костлявые пальцы снова забарабанили по столешнице. – А что, если Уэст, допустим, переговорит с Хантером до начала службы?

– Да не приведи господь!

– А что такое? – резко отозвался полковник.

– Поймите же вы, нельзя допустить, чтобы Уэст втоптал викария в грязь при всем честном народе! Даже если вы попробуете надавить на него сегодня вечером, это получит огласку, и разразится скандал еще похлеще.

При слове «скандал» даже коротенькие седеющие волоски на шее у полковника встали дыбом.

– Как мне все это надоело, – бросил он, а потом риторически добавил: – Если бы меня только оставили в покое!

– Что поделаешь, сынок? Кстати, получала ли Джоан анонимки, в которых ей приписывали шашни с викарием?

– Боже правый, откуда же мне знать?

– Может, она получила и не одно такое письмо?

– Бред! Никто в это не поверит, – отрезал полковник. – Никто не поверит и тому, что написано в письме викарию. Но зачитывать его прилюдно… это уж, знаете ли!..

– Полковник, – тихо произнес Г. М., – существует одна вещь, в которую поверит кто угодно, если это касается женщины.

– Бред, говорю я вам! Викарий не настолько подл. Мне он и самому нравился, пока он не помешался из-за этих анонимок. Ведь его дядя… – Тут полковник Бэйли осекся и вскочил на ноги. – Дядя! – воскликнул он. – Ведь его дядя – епископ. Он живет неподалеку. Я сегодня же ему позвоню, и мы положим конец этому безумию! – выдохнул полковник. – Всего-то!

Две женщины за окном не смотрели друг на друга, поскольку понимали, что Г. М. прав. И они также не отошли в сторону, когда полковник Бэйли приблизился к соседнему окну, потому что догадывались о его намерении.

В кабинете, у окон и на некотором отдалении от любительниц подслушивать, располагался стол с крупномасштабной картографической моделью более-менее современного поля боя. Там были и зелено-коричневые холмы, и долины, и дороги. Танки, настолько крошечные, что с десяток могло бы поместиться в спичечном коробке, продвигались по дорогам. Имелись на макете и многочисленные летательные аппараты всех разновидностей с черными крестами на крыльях. Артиллерия, представленная в диапазоне от легких полевых орудий до мощных батарей, расположилась за холмами.

Сквозь тюлевые занавески Марион и Стелла разглядели усталое лицо полковника Бэйли, который взял со стола деревянную указку и, немного помедлив, развернулся к своему собеседнику.

– Послушайте, Мерривейл, – увещевательным тоном заговорил он. – Я, черт возьми, хочу вам помочь. Но какая польза переливать из пустого в порожнее, когда Рим в огне? Взгляните! – Он постучал указкой по макету. – Подойдите сюда, прошу вас.

Г. М., моргнув, подхватил со стола недопитый виски с содовой и приблизился к полковнику.

Пехотинцы на макете были настолько крохотными, что рассмотреть их представлялось возможным лишь через лежавшую тут же большую лупу. Полковник Бэйли потянулся было за ней, но его рука застыла в воздухе, а на лице с постриженными седоватыми усами появилось еще более сердитое выражение.

– Это же и ребенку понятно, – выпалил он. – Все по Клаузевицу с его военной теорией. Немцы его боготворят. В четырнадцатом году у них не было самолетов, и танковую броню еще не изобрели. Они просто не могли передвигаться достаточно быстро. А теперь взгляните на карту! – Развернувшись, полковник махнул указкой в сторону стены, где над викторианским камином висела большая карта Европы, в которую тут и там были воткнуты разноцветные булавки. – В четырнадцатом году – прочтите любые мемуары – немцы спорили, стóит ли им вторгаться в Голландию или ограничиться Бельгией. В результате в Голландию они не вторглись. Но в следующий раз они шанса не упустят. Тут к гадалке не ходи! Более того, эта знаменитая линия Мажино (никогда нельзя полагаться на позиционную оборону, друг мой) проходит не там, где следовало бы. – Тут полковник снова развернулся, и указка в его руке взметнулась над макетом. – Пехота не в состоянии тягаться с пикирующими бомбардировщиками и танками: она не прорвется нигде, а уж тем более здесь… там… и вот там. Если вы не имеете истребителей, способных уничтожить бомбардировщики, и более тяжелой бронетехники, чтобы вывести из строя танки противника, вам конец. Разве это не понятно?

– Да уж. Звучит весьма убедительно, полковник.

– А почему же тогда это непонятно Военному министерству?

– Не знаю, – изрек Г. М. тем же деревянным голосом. – Кстати, об анонимках…

– Да будь они неладны, ваши анонимки! – взорвался полковник Бэйли. – Повторяю: какая польза переливать из пустого в порожнее, когда…

– Утопилась женщина, знаете ли, – заметил Г. М. – И по-моему, грядет еще и убийство.

Повисла долгая тишина. Потом полковник Бэйли медленно и осторожно положил указку на макет.

– Простите, – произнес он. – Какого ответа вы от меня ждете?

Г. М. глубоко вздохнул.

– Полковник, – проговорил он, указывая бокалом с виски на макет. – Не подумайте, что я не придаю этому значения. Но мой ум занимает дело, прямо скажем, первостепенной важности. Что касается вас, – продолжил Г. М., – то вы сочетаете в себе детскую наивность с проницательностью, достойной бандита Билли Кида и Джорджа Вашингтона вместе взятых.

– Уф! – буркнул полковник, по лицу которого было, однако, заметно, что он польщен.

– Скажем, эта девица Мартин. Если она не упала в воду случайно, значит она либо наложила на себя руки, либо ей помогли отправиться на тот свет. На убийство ничто не указывает. Однако никто не удосужился задаться вопросом, почему она ушла из жизни добровольно. Какие у вас на этот счет мысли?

– Совершенно никаких. Почему бы вам не поинтересоваться у ее сестры? Энни Мартин живет на Хай-стрит. – Полковник Бэйли нахмурился. – Вообще-то, мисс Мартин была такой незаметной. Могу сказать только, что она была очень преданна церкви. Очень преданна падре. По сути, это и все.

Жестом фокусника Г. М. извлек на свет божий отвратительную черную сигару и раскурил ее. Облачко дыма выплыло наружу, просочившись сквозь тюлевые занавески.

– Ясно. А вы сами-то анонимок не получали?

– Получал, – мрачно подтвердил полковник. – Всего одну.

– И речь тоже шла о сексуальных похождениях?

– Сексуальных?! – вскричал полковник. – Боже упаси! Нет!.. Хотя… Постойте-ка… В некотором роде. Там упоминалось, что в течение нескольких лет моя ныне покойная жена была мне неверна.

– Но ведь это неправда, не так ли?

Глаза полковника Бэйли наполнились глубокой горечью. Его кожа с пигментными пятнышками на висках сморщилась, как тонкая бумага.

– Юнис! – произнес он. – Юнис вырастила Джоан. Джоан – дочь моего брата. Сам я управляться с детьми никогда не умел. – К горлу полковника подступил комок. – Юнис загубила свое здоровье, пока жила со мной в Индии. Отказывалась ехать домой. Никогда не жаловалась. Никогда не паниковала, если случались заварушки со стрельбой в горах. Неверна! Простите…

Он хотел сказать: «Простите, что делюсь с вами личным».

Г. М. уставился в пол.

– Ничего, – пробормотал он. – О чем еще говорилось в этой анонимке?

– Ох, это дело прошлого. Западный фронт, семнадцатый год. Тогда я командовал бригадой – временно. Я допустил промах, стоивший жизни многим солдатам.

– Ну что вы, черт возьми! Ни один профессиональный военный от этого не застрахован.

– Ну да. – Полковник Бэйли схватил большую лупу и взглянул на сонм крошечных пехотинцев. – Но анонимка была написана в таком уничижительно-насмешливом тоне! В семнадцатом году об этом происшествии трубили все газеты – разумеется, сглаживая углы, хотя для тех, кто способен читать между строк, все было предельно ясно. Вопрос в том, как молва докатилась до такой малюсенькой деревушки, как наша? Подробностей я даже Юнис не рассказывал.

– Не имею понятия, – сказал Г. М. – Наши соседи – некоторые из них – порой знают гораздо больше, чем мы полагаем. Вы сохранили письмо?

– Да. Я сохранил его в качестве… раритета. Хотите на него взглянуть?

Г. М. кивнул. Вдоль правой стены комнаты, оклеенной обоями с голубыми и розовыми незабудками, тянулись невысокие книжные стеллажи. На них стояли в ряд картонные папки, содержавшие обширную переписку полковника с Военным министерством, а также несколько папок с грифом «личное». Из одной такой папки полковник Бэйли извлек сложенный пополам лист бумаги и вернулся к Г. М., стоявшему возле макета.

– Знаете ли, – продолжил полковник, передавая письмо своему гостю, – если закрыть глаза на исключительную жестокость подобного поступка, я даже понимаю ход мыслей – так это, кажется, называется? – подлеца, который строчит эти пасквили.

– Вот как?

– Да-да! В этом мире полно людей, у которых в организме избыток черной желчи. Некоторые избавляются от нее, изливая на Военное министерство, – как я. Другие же… В общем, результат вы держите в руке.

Сэр Генри Мерривейл, успевший поставить бокал и положить на него сигару, чтобы как следует рассмотреть письмо через лупу, резко поднял взгляд на хозяина дома.

– Полковник, – заявил он без колебаний, – думаю, вы только что изрекли наиважнейшую вещь.

– Наиважнейшую? Но ведь это очевидный факт!

– Хм, как сказать, – буркнул Г. М., сморщив нос.

Наш добрый приятель старший инспектор Мастерс, присутствуй он при этой сцене, сразу понял бы, какую мысль пытается донести Г. М. А вот для полковника Бэйли, слушавшего его речи в первый (но не в последний) раз, это было ахинеей, произнесенной с самым серьезным видом, так что ему оставалось только удивленно хлопать глазами.

– По-вашему, в письме есть ключ к разгадке?

– Нет. Только то, что я и ожидал в нем найти: восклицательный знак вместо запятой. Спрячьте письмо понадежнее – оно может оказаться крайне полезным.

– Ну а ключ к разгадке? Улики? Где же они?

Г. М. пропустил его вопрос мимо ушей. Отложив письмо и лупу и снова взяв сигару, он сказал:

– Полковник, я скажу вам три вещи, о которых никто не знает, кроме меня. Я изложу их вам кратко и доступно. Во-первых, мне где-то уже приходилось видеть эту миссис Стеллу Лэйси.

– Миссис Лэйси? Ну, возможно, вы ее уже и видели. И что?

– Может, и ничего. По крайней мере, у меня сохранилось смутное воспоминание, что это связано с чем-то возвышенным, благородным и изысканным. В общем, с тем, – добавил Г. М., скромно кашлянув и опрокинув в себя виски, – с чем всегда связывают меня.

– Ну да… безусловно.

– Только, бога ради, не подумайте, что я двинулся умом! – проревел Г. М. так внезапно, что две женщины за окном едва не подпрыгнули. – Есть те, кто считает меня старым маразматиком, но я таковым не являюсь.

– Ну что вы! – ответил полковник Бэйли, взирая на него с полным пониманием. – А что же во-вторых?

– Ваша племянница в большой опасности. Ну или она так думает.

– Джоан? Что за чушь!

– Поверьте мне, сынок. Кстати, где Джоан сейчас?

Полковник ответил, что не знает. За ужином его преследовало смутное ощущение, что кто-то отсутствует, но он был настолько поглощен разъяснениями тактики военных действий, что так и не понял, кто именно.

Г. М. продолжал:

– Вы не видели ее лица и не слышали ее слов, когда она влетела в лавку Рэйфа Дэнверса и попросила какую-нибудь книгу об истинной истории Вдовы-пересмешницы. Сынок, нет сомнений: она полагает, что Вдова – это реально существующий человек. И вы не видели, как она трепещущими пальцами теребила свою сумочку всякий раз, когда мы ступали на зыбкую почву. Ставлю десять против одного, что она получила анонимку сегодня, как и викарий. Кстати о викарии, – торопливо добавил Г. М., не давая полковнику и слова вставить, – и это в-третьих. Мы только недавно обсуждали, какие существуют способы и средства не дать ему зачитать письмо во время проповеди…

Полковник Бэйли напрягся:

– Ну да! Как это у меня из головы вылетело? Нужно немедленно позвонить епископу.

– Дело в том, полковник… Я бы предпочел, чтобы вы этого не делали.

– По-вашему, мне не следует звонить ему?

– Да. Видите ли, я был не до конца честен с вами и пытался перевести разговор на другую тему. Но теперь я намерен играть в открытую, так что вы должны мне помочь.

– Понимаю. И что же мне прикажете делать?

– Позвольте ему прочитать проповедь. И огласить письмо.

Наступила пауза.

– Прошу вас! – рявкнул Г. М. – Умоляю! Не смотрите на меня, как баран на новые ворота! Когда вы узнаете причины моей просьбы, держу пари, что вы со мной согласитесь.

Полковник Бэйли действительно уставился на Г. М. в крайнем изумлении.

– И какие же это причины? – пробормотал он.

– Слушайте. После того как собачьи бега завершились, я оставил свой многострадальный чемодан в «Лорде Родни» и направился в дом викария. Оказалось, что…

Тут Г. М. склонил свое исполинское туловище над столом с макетом и отдернул тюлевую занавеску, чтобы выбросить сигару в окно. Хотя, возможно, его взгляд уперся прямо в их лица, Марион Тайлер и Стелла Лэйси ретировались по иной причине. Вероятно, услышанного им хватило. Не теряя достоинства, они прогулочным шагом пересекли лужайку, а выйдя на покрытую гравием дорожку, трусцой припустили по ней, пока не оказались на почтительном расстоянии от дома.

– Стелла, – отдуваясь, сказала Марион, когда они остановились, – что это еще за интрижка у… Джоан Бэйли с… Джеймсом?

Та тихонько рассмеялась:

– Дорогуша, да это просто нелепица!

– По-другому и не скажешь. Джоан вообще ни на кого не смотрит, кроме Гордона. Но это ведь ужасно – обсуждать такое в церкви… – Она резко умолкла.

– Милый сэр Генри! – задумчиво промурлыкала Стелла. – Видно, мы и правда где-то встречались. Может, на каком-нибудь открытом приеме. Уж не в Букингемском ли дворце?..

Ее спутница бросила на нее косой взгляд. Однако собственные мысли беспокоили Марион куда сильнее: как она ни крепилась, ее глаза наполнились слезами.

– Естественно, – дрожащим голосом произнесла Марион, – такой проповеди не бывать. Уж епископ Гластонторский этого не допустит. Ах, только не говорите, что этот ваш сэр Генри убедит полковника Бэйли ему не звонить! Если уж полковник что-то задумал, то от своего намерения не отступит!

– Но что же вас так опечалило? – полюбопытствовала Стелла. – Разве что… Марион! – Ее улыбки Марион не заметила. – Уж не влюбились ли вы сами в мистера Хантера?

– Что за глупости! – бросила Марион с деланой веселостью. – Мы добрые друзья, только и всего. Просто добрые друзья!

– Боже мой, – вздохнула Стелла, – как бы и мне этого хотелось!

– Чего?

– Быть добрым другом. Хоть какому-нибудь мужчине. Но мне почему-то это никогда не удавалось.

– Но зачитывать письма! – затрепетала Марион. – Проповедовать… – Она осеклась. – Так вы пойдете со мной к викарию, Стелла?

– Думаю, нет, дорогая. Уже довольно поздно.

– Ну что ж, – воскликнула Марион, и ее глаза заблестели, – боюсь, вас ждет разочарование, Стелла. Никакой сенсации не случится – завтра Джеймс прочтет самую обычную проповедь, как и собирался: о милосердии святого Павла, я так думаю. – Ее голос зазвучал на тон выше: – Обещаю вам, Стелла! Я вам это обещаю!