Стало так тихо, что можно было услышать тявканье собак с противоположной стороны улицы. Но сэр Генри уже забыл, что снаружи его ждет ватага детворы.

Первым, потирая подбородок костлявой рукой, заговорил Дэнверс.

– Я, как вы заметили, в церковь не хожу, – хрипло произнес он. – Однако… Расследование просто необходимо, это неоспоримо! Но таким способом…

– Вы знаете, – сказал викарий, – что произойдет, когда я зачитаю письмо в церкви?

– Безусловно, – кивнул Г. М. – Разверзнутся врата ада.

– Важно, что не в буквальном смысле, сэр. Однако вы не уловили сути. Это письмо… – Викарий запнулся, слегка сдвинув брови. Только теперь он окончательно осознал, что в книжной лавке они с Дэнверсом не одни: в кресле расположился человек бочкообразного вида со сверкающей лысиной, недружелюбным выражением лица и черной сигарой в зубах. Викарий вопросительно взглянул на Дэнверса.

– Мистер Кэдмен Хантер, – сказал тот, – позвольте представить вас сэру Генри Мерривейлу.

Церемонно кивнув, викарий уже собирался произнести подходящую случаю любезность, как в его голове шевельнулось смутное воспоминание. Его лицо, которое можно было бы назвать красивым, если бы не чересчур длинный нос, стало сосредоточенным, а по лбу пробежали морщины. Он провел ладонью по своим светлым волосам. Внезапно преподобного Джеймса осенило, и его брови поползли вверх.

– Так вы, должно быть, и есть тот самый старик. – Он произнес эти слова так тихо и искренне, будто говорил: «Так вы, должно быть, и есть сэр Ланселот».

Еще ни разу в жизни Г. М. не слышал этой фразы, обращенной к нему, в таком тоне. Его называли «стариком», либо неохотно признавая его заслуги, либо неприкрыто хамя. Поэтому неудивительно, что Г. М. чуть не опрокинулся на пол вместе с креслом, – старик, понимаешь ли… Однако он совладал с собой, хотя и выронил из руки сигару, которую немедленно растоптал Дэнверс. Г. М. между тем созерцал викария, пытаясь понять, не изволит ли тот шутить. Однако преподобному Джеймсу было явно не до шуток.

– Сынок, – обратился к нему Г. М., выбираясь из кресла, – дайте пожать вашу руку.

– Для меня это большая честь, сэр Генри.

– Я набожный человек, знаете ли, – горячо заверил его Г. М., – а уж после таких слов буду ходить в церковь и того чаще. Меня не ценят, сынок, это факт. От кого вы обо мне слышали?

– От одного моего приятеля, ирландского адвоката по имени Кит Фаррелл. Он нередко вспоминает дело о бронзовой лампе, а вы, по его словам, просто святой.

– О сынок, не следует верить всему подряд, – сказал Г. М., скромно открещиваясь от святости. – Хотя тогда разоблачение и правда было блестящим! Сногсшибательным!

– Разоблачение! – воскликнул викарий, в порыве вдохновения хватая Г. М. за плечи. – Вот именно. Если это и не Провидение, – рассмеялся он, – то во всяком случае самая большая удача, которая могла улыбнуться простому деревенскому священнику! Вы были посланы сюда, чтобы помочь мне с разоблачением!

Г. М. взглянул на него с тревогой:

– Погодите-ка, сынок! Я приехал сюда, чтобы…

– Мы немедленно идем ко мне домой, – решил преподобный Джеймс, – и вместе исследуем эту анонимку. Какая неожиданность – тут, оказывается, есть проход! – И он стал энергично подталкивать Г. М. к выходу. – Дорогой сэр, неужели вы не рады тому, что вам предстоит исполнить ваш священный долг?

– Честно говоря, нет, – заявил Г. М. – Видите ли, сынок, у меня тут снаружи стоит очень ценный чемодан на колесиках. Мне нужно отвезти его в гостиницу «Лорд Родни», поскольку…

– Ваш чемодан, сэр Генри? Не волнуйтесь о нем, умоляю вас! О нем позабочусь я.

– Да, именно этого я и опасаюсь. Видите ли…

– Вперед! – воскликнул преподобный Джеймс и распахнул дверь, на что колокольчик отозвался резким звоном. – Ах, ваш чемодан! – добавил он.

Чемодан сэра Генри, прислоненный боком к лотку с книгами так, что два его колесика висели в воздухе, спокойно дожидался своего хозяина. Преподобный Джеймс, разум которого был занят проблемами иного масштаба, решил, что перед ним самый обыкновенный чемодан; будучи человеком галантным, он вознамерился продемонстрировать силу и резко подхватил ценнейший багаж сэра Генри Мерривейла обеими руками. В результате чемодан грохнулся на тротуар – прямо на пузатенькие никелированные колеса. Пока викарий пытался ухватиться за несуществующую ручку, его правое колено, подобно тарану, случайно ткнулось в бок чемодана. И это сыграло роковую роль.

– Гляди-ка! – воскликнул священник и застыл в изумлении.

Чемодан сэра Генри, как живой, припустил вниз по гладкому тротуару с такой скоростью, что посрамил бы любую лошадь, стартующую на скачках.

С противоположной стороны улицы пара десятков детских ртов синхронно издала возмущенный вопль, слившийся с громким тявканьем собак всех пород и мастей – от манчестерского терьера до овчарки, которые понеслись вдоль дороги.

До сего дня Г. М. клянется и божится, что все это не его вина. Однако он допустил серьезный промах, в котором ни за что не признается.

В тот самый миг, когда колено викария задело чемодан, сэр Генри Мерривейл, размахивая руками, на всех парах бросился через дорогу, чтобы предупредить Томми Уайатта и компанию, что о гонке речи не идет. И вот прямо посреди улицы его накрыло собачье цунами. Оно крутануло его пару раз с такой силой, что у него с головы чуть не слетела шляпа, а потом его отбросило на асфальт, да так, что еще немного – и на дороге образовалась бы трещина. Трое отцов, не расставаясь с окурками элитных гаванских сигар, кинулись к нему с вопросом, что за пари он тут заключил.

– Нечестно! – исступленно вопил один мальчишка, дергаясь, будто в пляске святого Витта.

– Нечестно! – надрывался другой. – Викарий пинает собак!

Строго говоря, это обвинение не соответствовало истине и было несправедливым. Преподобный Джеймс, увидев, к чему привела его оплошность, решил, что единственным правильным шагом станет поимка чемодана. Кстати, в колледже Святого Иоанна в Оксфорде он был непревзойденным спринтером. Собачьи умы мысль о гонке, естественно, не посещала – их интересовало только одно: повергнуть этот сатанинский предмет и порвать его в клочья. А если уж на бегу викарий и отпихнул какого-то пса, то действовал он без злого умысла.

Что касается Дэнверса, то, выбежав из лавки на выручку Г. М., он увидел, что надвигается новая катастрофа.

– Сэр Генри! – возопил он.

Г. М. в съехавшей на глаза шляпе потрясал кулаками в воздухе. Из его уст изливался такой поток брани, такие изысканно-образные ругательства, что все окна в верхних этажах разом распахнулись, будто по задумке режиссера мюзик-холла.

– Прошу вас! – стонал Дэнверс.

– Черт! – отвечал ему исполин.

– На лугу полковник Бэйли! Вся эта свора летит прямо на него! Если что-то произойдет с полковником…

– То что? – Сэр Генри резко сдвинул шляпу на затылок.

При обычных обстоятельствах он, конечно, просидел бы посреди улицы минут двадцать, описывая непоправимый урон, понесенный его копчиком. Однако в нынешней ситуации Г. М. с кряхтеньем оторвал свое массивное туловище от асфальта и, вцепившись в шляпу, ринулся вниз по Хай-стрит со скоростью почти феноменальной для человека его комплекции.

– Эй! – Его голос пронесся над головами благодарных зрителей. – Остановите его! Вы что, не в состоянии его остановить?!

Любой поклонник лошадиных скачек насладился бы этой сценой даже без полевого бинокля под рукой: обезумевшие собаки, стремительный викарий и торжествующий чемодан, обгоняющий больше, чем на четыре корпуса, всех четвероногих и двуногих преследователей.

– Зоркий! Зоркий! Взять его! Фас! – раздался вдруг взволнованный возглас Томми Уайатта.

Реакция была мгновенной.

За какие-то полсекунды, опередив конкурентов чуть ли не на три корпуса, из общей массы вырвалась пятнистая дворняга.

Гонка приближалась к виражу, где находился каменистый пригорок. У его подножия, чуть в стороне, сидел статный джентльмен, прямая осанка которого выдавала представителя военного сословия. Джентльмен как раз собирался нанести кистью изящный мазок на холсте перед ним. Возле джентльмена стояли две дамы, одной из которых была Джоан Бэйли. Их ошеломленный взгляд был обращен в сторону улицы.

– Зоркий! – раздался еще один пронзительный клич.

Одним прыжком Зоркий нагнал чемодан и опустился на него все четыре длинные лапы. Чемодан выскользнул из-под пса и, расправив свои грозные кожаные крылья, полетел вниз под откос. Выпорхнувшая из него бутылка шотландского виски устремилась в одну сторону, пятнистая дворняга – в другую, а сам чемодан, фонтаном изрыгая одежду Г. М., рухнул прямо на затылок полковника Бэйли, от чего тот уткнулся лицом во влажный от свежей краски холст, а затем вместе с чемоданом и мольбертом грохнулся на землю.

В последующие секунды все живое в округе – собаки, дети, зрители, родители – казалось, окаменело, уподобившись стоявшему несколько поодаль изваянию Вдовы-пересмешницы. Но это было вызвано не прискорбным положением, в котором оказался полковник Бэйли. Примерно в ста футах от них стоял сквайр Уайатт собственной персоной. Он разговаривал с какими-то двумя людьми, у которых были при себе геодезические инструменты. Сквайр, державший в руке тяжелый терновый посох, медленно обернулся. Даже на таком расстоянии все увидели, как у него выпучились глаза, а пузо раздулось от зарождавшегося в утробе крика.

– А-а-а-а-а! – заорал сквайр Уайатт, подобно вождю индейского племени.

По мнению Джоан Бэйли, так никто не вопил со времен разгрома наполеоновской армии при Ватерлоо. Словно по щелчку пальцев, почти вся толпа – собаки, мальчишки, девчонки и даже родители – в едином порыве развернулась и бросилась обратно вверх по Хай-стрит. И вся эта разнородная масса на полном ходу врезалась в сэра Генри Мерривейла, который выдержал натиск, но двигаться вперед уже не смог.

Из всех участников импровизированного забега у пригорка остались лишь три застывшие от потрясения фигурки.

– Обалдеть! – едва слышно произнес юный Томми Уайатт.

– Дядя Том! – хлюпая носом, пискнула девятилетняя девчушка.

Пятнистая дворняга, не шевелясь, оглядывала окружающее пространство влажными глазами, в которых светилась невинность.

– Я с вас шкуру спущу! – неожиданно крикнул сквайр, потрясая в воздухе своим терновым посохом. – Чтоб мне под землю провалиться, а шкуру я с вас спущу – со всей троицы!

Будто по хлопку стартового пистолета, дети и собака бросились наутек в сторону широких ворот парка.

Над лугом, где развернулась эта трагикомедия, сгущались сумерки, а преподобный Джеймс предпринимал попытки высвободить полковника Бэйли из-под свалившегося на него чемодана, мольберта и красок.

Понурив голову, сэр Генри Мерривейл сидел посреди дороги, как человек, который безропотно смирился со своей участью.

Дама, что стояла возле Джоан Бэйли, была миссис Стелла Лэйси. Бросив короткий взгляд на свою собеседницу, она пожурила ее:

– Джоан, прошу вас! То, что случилось с вашим дядей Джорджем, совсем не смешно.

– Н… н… н… – начала Джоан, но не смогла продолжить.

Отвернувшись, негодная девица прижала ладони к лицу и, не в силах совладать с собой, закачалась взад-вперед. Стелла Лэйси явно пребывала в легком ужасе.

– Чувство юмора, Джоан, – строго проговорила она, – не имеет ничего общего с пошлым балаганом.

В этот момент полковник Бэйли наконец поднялся. Его лицо напоминало этюд в цвете: была тут и зелень травы, и графитовый оттенок каменного изваяния, и синее небо. В своем твидовом пальто и брюках-гольф, он стоял подобно неколебимому утесу. Вокруг его шеи, словно геральдический атрибут благородного рыцаря прошлых веков, были намотаны длинные кальсоны Г. М. из красной фланели.

– Джоан! – возмутилась Стелла Лэйси.

– Н… но это ведь всего лишь акварельные краски… Лицо нужно просто протереть влажным полотенцем. Он… на…

Полковник Бэйли на эти замечания не реагировал. Едва держа себя в руках и касаясь чемодана кончиком ботинка, он произнес:

– Что это за бандура? И кто, – взметнулась его тяжелая, веснушчато-морщинистая рука, – этот джентльмен, который сюда идет?

– Сэр Генри Мерривейл, – прошептал преподобный Джеймс. – Представитель одного из знатных старинных родов Англии. Баронет, – добавил он.

Надменный аристократ, о котором шла речь, величаво приближался к месту событий. Спускаясь с пригорка, он чуть снова не упал, но гнев и возмущение удержали его на ногах, пока он, спотыкаясь, приближался к полковнику Бэйли.

– Послушайте, – воодушевленно поднял он правую руку в воздух, будто давал присягу. – Клянусь всеми святыми, я совершенно НЕ ПРИЧАСТЕН к этому светопреставлению. Вы ничего не сможете мне пришить. Я имею к этому хаосу не больше отношения, чем часы с кукушкой в швейцарском шале. И сейчас я это докажу.

Находясь в ударе, Г. М. превращался в непревзойденного оратора, экспрессивной жестикуляции которого мог бы позавидовать даже покойный сэр Генри Ирвинг[3]. В воздухе выписывая руками выразительные фигуры, он представил свое ви’дение огорчительного происшествия. К тому времени преподобному Джеймсу уже с трудом удавалось сохранять серьезную мину, но Г. М. намеренно не удостаивал его взглядом.

– Вот так все и случилось, – заключил он, – не сойти мне с этого места!

Пару мгновений полковник Бэйли не шевелился. Потом он сделал ровно то, что и следовало ожидать от военного старой закалки. Он запрокинул голову и затрясся от хохота.

– Чертовски гениальная идея! – сказал он, снова касаясь чемодана с колесиками кончиком ботинка. – Приходите к нам сегодня на ужин! – добавил он, слегка смутившись.

Прижав руку к своему необъятному животу, Г. М. склонил голову в знак благодарности:

– Спасибо, сынок. Почту ваше приглашение за честь.

– Ну и прекрасно! Джоан! Есть ли у нас сегодня какие-нибудь деликатесы?

– Ох! – только и выговорила Джоан, поняв, что опоздала. Ее розовые губки затрепетали. – Дядя Джордж, я…

– Карри? – вселил в нее уверенность просиявший полковник.

Джоан кивнула и с облегчением выдохнула. Она могла бы потчевать своего дядю карри триста вечеров в году, и, как правило, он не имел ничего против, а только замечал, что ужин удался на славу.

– Вы не заблудитесь, – обратился он к Г. М. – Войдете в ворота имения, повернете налево, на посыпанную гравием дорожку, что также уходит влево, и первый дом, который увидите, и есть наш. Поняли? Отлично!

Не обладая чванливым характером, полковник Бэйли совершенно позабыл о причудливых узорах на своем лице. Он поднял мольберт, испачканный холст, кисти и большой ящик с красками и сунул все это под мышку. Его волосы цвета перца с солью были коротко пострижены, а седеющие усы аккуратно подрезаны. Густые брови, проницательный и умный взгляд, на который не каждый обратил бы внимание. Любой, у кого повернулся бы язык назвать его полковником Блимпом, тупицей-солдафоном с известных карикатур, сильно ошибся бы.

– Приходите пораньше, ладно? – неформально добавил полковник. – Хотелось бы с вами потолковать. Вы ведь не последний человек в Военном министерстве, – видите, я знаю, кто вы такой! И вы не такой скрытный, как кое-кто из ваших коллег. До встречи!

Сунув красные фланелевые кальсоны преподобному Джеймсу, который как раз складывал вещи Г. М. обратно в чемодан, Джордж Бэйли не спеша двинулся в путь. Минуту спустя викарий звонко щелкнул замками чемодана и выпрямился. Решимость, которую выражало его красивое лицо, нельзя было назвать твердой, но его хорошо поставленный голос звучно разнесся по округе:

– Полковник Бэйли!

– Да? – обернулся взобравшийся на пригорок полковник.

– Вы не будете возражать, если я загляну к вам сегодня после ужина? Дело касается… э-э-э… церкви. Вы член приходского правления, и я хотел бы проконсультироваться у вас.

– Господи, неужели это дело не может подождать? – с плохо скрываемым раздражением произнес полковник Бэйли.

– Боюсь, что нет, сэр, – отозвался преподобный Джеймс. – Речь идет об анонимках. Я вот тоже одну получил.

Полковник Бэйли пожал плечами.

– Ну ладно, – сдался он и тяжелой поступью направился к воротам парка.

Настроение оставшихся заметно переменилось. Все вдруг ощутили, что в воздухе запахло вечерней сыростью, и невольно обратили взгляды к Вдове-пересмешнице, темный, слегка сгорбленный силуэт которой возвышался неподалеку.

Джоан не двигалась с места, сцепив руки, а в ее голубых глазах читалась тревога. Стелла Лэйси с напускным спокойствием устремила взгляд в пространство. Сэр Генри Мерривейл, наблюдавший за окружающими, уголком глаза заметил, как, скользнув вниз по пригорку, к ним приближается кто-то еще.

Учитывая вспыльчивый нрав Г. М., хорошо, что он не увидел этого человека раньше, поскольку тот, став свидетелем чемоданной гонки, был вынужден бухнуться на колени возле ближайшего пня и уткнуться в него носом, чтобы сдержать смех. Однако теперь от его веселости не осталось и следа.

Гордон Уэст был одет в поношенный свитер и выцветшие фланелевые брюки. Уголки его рта были опущены, словно от недовольства или обиды, а карие глаза светились любопытством.

– Судя по всему, – заговорил Г. М., – вы впервые услышали об анонимных письмах, верно?

Стелла Лэйси посчитала нужным вмешаться:

– Джоан, дорогая, – она взглянула на Г. М. с полуулыбкой, чтобы ее слова не прозвучали слишком желчно, – думаю, нам не стóит особенно откровенничать с этим джентльменом. Его имя – Генри Мерривейл, сэр Генри Мерривейл. – Гордон Уэст замедлил шаг, а потом подошел к ним вплотную. Стелла Лэйси заговорила громче: – Именно он вычислил убийцу в деле о пяти коробках – никому этого не удалось. Он тесно сотрудничает с полицией!

– И что же? – отреагировала Джоан, непроизвольно сжав кулаки. – Сегодня я… – Она осеклась. – Кстати, о каких анонимках идет речь и зачем мистеру Хантеру понадобилось консультироваться с моим дядей?

Мышцы на шее у преподобного Джеймса напряглись.

– Потому, – ответил он, – что меня обвиняют, – тут его голос дрогнул, – меня обвиняют во внебрачной связи с вами. Вообще-то, я должен получить от вас и вашего дяди разрешение на то, чтобы упомянуть вас во время завтрашней службы.

– Во время службы?! – воскликнула Джоан.

Гордон Уэст теперь стоял непосредственно позади нее, и его голос прозвучал хрипло от переизбытка чувств.

– Как вам только в голову пришло коснуться в проповеди этого письма? – произнес он, стараясь не терять самообладания.

– Более того, я намереваюсь зачитать его вслух.

Уэст медленно провел рукой по подбородку – вообще-то, ему не мешало бы побриться, подумал он. Для обладателя не очень высокого роста рука у него была широкая.

– Это письмо у вас при себе? – спросил Уэст. – Мы с Джоан можем его прочитать?

Преподобный Джеймс сунул руку во внутренний карман и сообщил, что, должно быть, оставил письмо дома. Сделав вид, будто его вдруг осенило, он полез в боковой карман своего повседневного пиджака из серого твида и извлек на свет сложенный вдвое листок писчей бумаги. На лице Г. М. не дрогнул ни один мускул.

– Можете, – сказал преподобный Джеймс и смущенно посмотрел в глаза Уэсту. – Чистая формальность: вы ведь вернете письмо мне? Обещаете? – улыбнулся викарий.

– Хантер, – медленно проговорил Уэст, – мне вы не понравились сразу, едва здесь появились. Теперь вы нравитесь мне еще меньше. Но я поведу с вами честную игру.

Не говоря ни слова, преподобный Джеймс протянул письмо, и его взяла Джоан. Викарий, заметно трепеща, но делая вид, что слова Уэста его не задели, обратил взгляд на Г. М.

– Конечно, мы все понимаем, что… – заговорил он чересчур громко.

Однако Г. М. его не слушал.

На западной стороне, в верхней части Хай-стрит, на фоне малинового неба вырисовывалась колокольня. Зловеще склонившаяся Вдова-пересмешница чернела в розоватом закатном сиянии, которое разливалось по лугу. Г. М. резко сдвинул шляпу на затылок и, запрокинув голову, смотрел на каменную фигуру.

– Скажите-ка, сынок, – сказал он, – а могли бы вы забраться на эту груду камней?

– Забраться?.. – Викарий был настолько озадачен, что его брови сошлись на переносице. – Ах это! Ну, местные, вообще-то, наверняка будут против. Суеверия, знаете ли. Самому мне на нее забираться не хотелось бы. Хотя выглядят камни как монолит, они могут рассыпаться и завалить человека. – Тут тон преподобного Джеймса изменился: – Конечно, мы все понимаем, – повторил он опять же нарочито громким и жизнерадостным голосом, – что обвинения анонимщиков зачастую просто абсурдны. Например, я даже не виделся с мисс Бэйли с тех пор… с тех пор, как мы играли в теннис! А это было в июле, если мне память не изменяет.

Г. М. резко развернулся.

– Вот как? – мягко осведомился он. – Отчего же вы ее избегали?

– Избегал? Я н-не… совсем вас понимаю.

– Вряд ли можно подолгу с кем-то не пересекаться, проживая в такой маленькой деревеньке, как эта, сынок. Уж хотя бы раз в пару месяцев вы обязательно с кем-нибудь столкнетесь на улице или у бакалейщика, да вообще где угодно.

Преподобный Джеймс бросил взгляд через плечо – сначала на несчастную миссис Лэйси, лицо которой выражало отчаяние, а потом на Джоан и Уэста. Эмоциональная атмосфера на лугу стала настолько наэлектризованной, что даже самый внимательный наблюдатель вряд ли смог бы определить всю палитру чувств, переживаемых каждым из участников беседы в тот момент.

Гордон Уэст шагнул вперед и отдал сложенный листок викарию.

Все тем же хрипловатым голосом он спросил:

– Почему вы хотите зачитать это письмо вслух? Не жестоко ли это?

– Мне не хочется его зачитывать. Но я обязан исполнить свой долг.

– А почему вы считаете это своим долгом?

– Потому что мне надлежит убедить прихожан в том, что это дело касается и меня. Я тоже ни в чем не повинная жертва. Иначе они просто перестанут внимать мне.

– Что скажешь, Джоан? – спросил Уэст.

Как ни странно, Джоан, казалось, была совершенно спокойна, хотя ее выдавали зардевшиеся щеки.

– Нет! – едва слышно произнесла она. – Это было бы ужасно! И все же…

– Видите, мистер Уэст? – воскликнул викарий. – Мисс Бэйли сказала: «И все же…»

Все заметно нервничали, а Стелла Лэйси даже отвернулась.

– Тогда я обязан предупредить вас, – процедил Уэст. – Если вы завтра зачитаете это письмо, я сверну вам шею.

Не следует забывать, что преподобный Джеймс три года прослужил в ист-эндском приходе Лондона, где снискал уважение благодаря тому, что мог отправить в нокаут самых нечестивых.

– Милейший, давайте не будем ссориться, – предложил он с улыбкой человека, который гордится своими заслугами на поприще бокса. Кроме того, Уэст был как минимум на полголовы ниже его.

– Давайте, – согласился Уэст с улыбкой человека, который знает о своих талантах дзюдоиста. – Я скажу по-другому: зачитайте завтра это письмо – и вам не придется читать проповеди три недели. – Тут Уэст взорвался: – Понятно, скотина вы этакая?

Никто не решался проронить ни слова. Несколько нескончаемых секунд Уэст смотрел в упор на викария взглядом, в котором был открытый вызов, а на лице понурившего голову преподобного Джеймса была лишь печаль и сострадание.

Тут Уэст резко развернулся и зашагал прочь. Походя, он зыркнул на Г. М. и Стеллу Лэйси, а Джоан оставил без внимания. В два прыжка взобравшись на пригорок, Уэст на всех парах двинулся к воротам парка.

– Гордон! – крикнула ему вслед Джоан; ее голос срывался от переизбытка эмоций. – Подожди! Пожалуйста, подожди! – И она, оступаясь, стала взбираться на пригорок.

В закатном небе разливалась тронутая золотом синева. Со стороны Хай-стрит не доносилось ни звука. Три человека как вкопанные стояли на лугу, а над ними нависала Вдова-пересмешница.