Джоан мягкой поступью скользнула мимо стеллажей вдоль левой стены. Она была в простеньком белом платье из шелка и в туфельках на низком каблуке. В руках она держала пакет с покупками, а также дамскую сумочку. Видеть Г. М. она не могла, поскольку его голова скрывалась за стопкой книг. Джоан разглядела только голову букиниста, розовевшую в обрамлении белесого пушка.

– Добрый день, мистер Дэнверс, – проговорила она несколько сдавленным голосом. – Я хотела узнать… нет ли у вас книги на тему…

Благодаря описанию Дэнверса, сэру Генри Мерривейлу не составило труда догадаться, кем являлась эта молодая особа, и впоследствии он поделился своими первыми впечатлениями от встречи с ней – впечатлениями настолько яркими, что не грех привести его слова здесь.

«Миловидная девица, – (в его устах это было высшим комплиментом), – одна из тех провинциалок, что излучают сексуальность, сами того не ведая. Ей нравится, чтобы ее воспринимали как порядочную барышню. Вежлива и сдержанна на публике, но вспыльчива в личной жизни. Если влюбляется, то без оглядки, – возможно, уже влюблена. Преданная, в меру сообразительная и обожает сплетничать».

Дэнверс напустил на себя вид безобидного, поточенного молью старца. Когда-то в Лондоне этот образ ввел в заблуждение немало людей.

– Да? – ободрил он Джоан. – На какую тему?

Тут она заметила Г. М. и слегка вздрогнула.

– Прошу прощения, – сказал Дэнверс, легонько хлопнув себя по лбу. – Разрешите представить вам моего старинного приятеля. Мисс Джоан Бэйли – сэр Генри Мерривейл.

– Очень приятно, – тепло произнесла Джоан, питавшая неподдельный интерес ко всем приезжающим в Стоук-Друид. И тут ее, видимо, осенила догадка. – Возможно… возможно ли, что я уже где-то слышала ваше имя?

– Ну-у… – скромно протянул исполин.

Густые мягкие каштановые волосы Джоан, собранные на затылке, сияли в свете лампы. Нежный румянец играл на щеках.

– Знаю! – воскликнула она. – Вы тот, кто разгадывает загадки запертых комнат, тайны исчезновений и тому подобные чудеса. Вы наверняка приехали, чтобы…

Джоан осеклась. Ее левая рука метнулась к сумочке на правом предплечье, но тут же резко опустилась. Г. М., казалось, ее жеста не заметил.

– Послушайте, барышня, – промолвил он, откровенно разглядывая ее с головы до пят. – Вам никто не говорил, что при виде вашей фигуры сама Афродита лопнула бы от зависти?

Джоан смотрела на него во все глаза. Ее лицо залилось краской.

– Ну что вы! – выдавила она. – Конечно нет! Ну, только если… Я имею в виду…

Дэнверс тактично пришел ей на помощь.

– Не стóит обижаться на сэра Генри, – с доверительной улыбкой произнес Дэнверс. – Он лишь хотел сделать вам комплимент. Э-э-э… Как ваш дядя?

Мисс Бэйли снова коротко взглянула на Г. М. Несмотря на охватившее ее смущение, было, однако, очевидно, что неприязни к старому грешнику с беспардонными манерами она не испытывает.

– У дяди Джорджа случаются перепады настроения, – ответила она. – По его словам, мы на пороге новой войны. Он говорит, что вместо ружей и колючей проволоки в ней будут применяться танки и истребители. Время от времени он докучает Военному министерству, где ему вежливо отвечают, что дело обороны в надежных руках. – На губах Джоан появилось подобие улыбки. – В настоящий момент он сидит на лугу возле Хай-стрит и в тысячный раз пытается воспроизвести на холсте Вдову… Кстати об изобразительном искусстве, мистер Дэнверс… – щебетала Джоан, не забывая поглядывать на Г. М., – вы решили выставить в витрине какие-то эксклюзивные полотна?

Лицо букиниста приобрело озадаченное выражение.

– Разумеется, нет! С чего вы взяли?

– Ну, – растерянно улыбнулась Джоан, – через дорогу, на тротуаре перед хозяйственным магазином, сидят дети, человек двадцать, и глядят на ваш дом так, будто ждут, что он вот-вот полыхнет. Еще я насчитала там одиннадцать собак.

– Боже! – выдохнул сэр Генри Мерривейл, ощутив укол совести.

– Дети все чистенькие, – продолжала Джоан, – наверняка уже пополдничали. Но любопытнее то, что там еще и трое отцов прохаживаются туда-сюда, пыхтя сигарами. Я даже не подозревала, что мистер Булл, – (так звали мясника), – может позволить себе сигары.

Г. М. заговорил резко, но негромко, к нему вернулась его привычная невозмутимость:

– Вы зашли сюда в поисках некой книги. Вам нужна книга об анонимных письмах?

– Вовсе нет. – Джоан, вздернув свой аккуратненький подбородок, с притворной бесхитростностью обратилась к букинисту: – Мистер Дэнверс, нет ли у вас книги с правдивыми фактами об этом нагромождении камней, что окрестили Вдовой, ну или Старой Вдовой? По-моему, название звучит как «Вдова-пересмешница».

Дэнверс воззрился на нее из-за стекол пенсне:

– О каких правдивых фактах идет речь, дитя мое?

– Пожалуйста, – взмолилась Джоан, – прошу вас!

– Милочка, уверяю вас: эта фигура возникла еще до того, как здесь оставили свой след норманны, не говоря уже о данах. В путеводителях по нашим местам, – букинист кивком указал на переднюю часть магазина, – едва ли содержится больше сведений, чем на оборотной стороне открыток, которые продаются во всех здешних лавках. Вот взгляните-ка…

Плавно обогнув затянутый в проволочную сетку высокий шкаф, громоздившийся позади стола, Дэнверс обвел взглядом каминную полку и вернулся с запыленной цветной почтовой открыткой и выполненным пастелью рисунком в рамке размером шесть на четыре дюйма.

Перевернув открытку, Дэнверс вслух прочел набранную мелким шрифтом надпись в верхнем левом углу:

– «Вдова-пересмешница, Стоук-Друид. Образованная группой камней фигура высотой сорок футов, тридцать восемь футов в основании, обхват головы – восемь футов. Расположена на лугу по соседству с Хай-стрит. Название, вероятно, раннехристианское, восходит к библейскому преданию о Содоме и Гоморре. Традиционно считается, что некогда в этих местах жила женщина, за свою греховность обращенная в камень».

– Но все это я знаю чуть ли не с пеленок! – воскликнула Джоан. – Меня интересует…

Дэнверс жестом прервал ее:

– «Глаза этого своеобразного изваяния по размеру примерно равны человеческой голове. Глядя на северо-восток с определенной точки на Хай-стрит, можно без труда различить в верхней части фигуры нечто напоминающее злорадную ухмылку, в связи с чем фигура и получила свое название».

Отложив открытку, Дэнверс взял рисунок в рамке:

– Это всего лишь эскиз, сделанный в начале девятнадцатого века странствующим художником, который изобразил свое ви’дение того, как могла бы выглядеть Вдова.

– Уберите! – почти закричала Джоан; в ее голубых глазах мелькнуло виноватое выражение, а розовые губы слегка дернулись от испуга. – Прошу вас, уберите!

– Милая мисс Бэйли, ну разумеется!

Дэнверс положил рисунок на стол изображением вниз. Однако Г. М. успел разглядеть лицо женщины средних лет с запавшими глазами и густыми темно-каштановыми волосами, которые, змеясь, как у Медузы-горгоны, ниспадали ей на плечи. Этот образ производил жуткое впечатление: глаза с прищуром, изогнутые в коварной ухмылке темно-красные губы – и все это на фоне странного мрачного пейзажа.

– Это изображение внушает мне страх, – призналась Джоан, – хотя его постоянно печатают на открытках.

– Да будет вам! – бросил Г. М. – Это пугало – всего лишь плод фантазии сродни той, что была у Хэблота Найта Брауна, иллюстратора произведений Диккенса. Вы ведь понимаете, что такой женщины никогда не существовало.

Джоан снова нервически усмехнулась.

– Ну конечно понимаю, – ответила она, хотя было очевидно, что она буквально трепещет от страха. – Я просто размышляла о тех письмах… женщина, что их написала… вот встреть вы ее… – Поняв, что сболтнула лишнего, Джоан прикусила язык. – Но раз уж о ней никаких сведений нет, – поспешно добавила она, – то и говорить не о чем, верно? Простите, что побеспокоила вас, мистер Дэнверс. – Пальцы Джоан опять затеребили сумочку. – Я очень рада знакомству, сэр Генри, – виновато улыбнулась она. – Боюсь, что мне пора заняться ужином – уже так поздно. С вашего позволения…

С этими словами Джоан выпорхнула из книжной лавки, и колокольчик тренькнул ей вслед.

Повисла тишина.

– Рэйф, – задумчиво произнес Г. М., продолжая вертеть в руке закрытый портсигар, – а кто ее возлюбленный? Тот самый Гордон Уэст?

– Ну, по слухам… – Дэнверс умолк. – А откуда вы знаете?

– Ну, я ведь прислушивался к вашим словам… А она славная девушка, Рэйф.

– Да. Как и все остальные. Самые что ни на есть милые люди… – Дэнверс снова сделал паузу, указывая на сложенное вдвое письмо, что лежало на столе. – И тем не менее кто-то сочиняет эти пасквили. Я вновь взываю к вам: бога ради, помогите нам!

– Знаете что, – тихо протянул Г. М., – вам не нужно подкупать меня мемуарами Фуша. Видит бог, что желание вам помочь у меня есть. Но я не могу.

– Не можете?

– Ну, что-то подсказать я, разумеется, могу. Однако вы же видите, что это тот случай, когда требуется вмешательство полиции.

– Нет, я этого не вижу.

– Рэйф, это ведь целая процедура: необходимо нанести визиты не одному человеку, задать тысячу вопросов – при всем желании я этого сделать просто не в состоянии. Моя роль в том, чтобы сидеть и размышлять. Хотите приведу вам пример?

– Хочу.

– Рэйф, – Г. М. хмуро оглядел портсигар и поднял глаза, – из вашего списка подозреваемых – да и неподозреваемых – кто получил наибольшее количество анонимок?

– Откуда же мне это знать?

– Ну так вот, сынок, именно этот вопрос полиция задаст в первую очередь. Как бы между прочим, знаете ли, вперемешку с другими столь же безобидными вопросами. А почему? Да потому что тот, кто получил наибольшее количество анонимных писем – от пяти до пятнадцати, а может больше, – почти наверняка является их автором.

Дэнверс суетливым движением коснулся своего пенсне.

– Но ведь когда сюда наведались полицейские, у них не хватило то ли смекалки, то ли… не знаю еще чего, чтобы разглядеть в гибели несчастной мисс Мартин нечто большее, чем просто трагическую случайность. Я не могу от них ничего требовать.

– Зато я, – ухмыльнулся Г. М., – могу. Предоставьте это мне.

Спрятав портсигар обратно в карман, сэр Генри тяжело поднялся на ноги и развернул анонимку, чтобы перечесть ее вновь.

– И пишущую машинку им, кстати, придется найти, – буркнул он. – Помните, Рэйф, как в начале двадцатых годов выпускали опытные партии портативных пишущих машинок?

– Помню. А как это связано…

– У меня, Рэйф, имелась «Формоза», весившая как перышко. Но клавиатура у нее была аховая – буквы и символы теснились по три на каждой клавише в соответствии с каким-то непостижимым принципом. Моя, например, выдавала вопросительный знак всякий раз, когда я нажимал на запятую. В результате текст выглядел так, будто я выругался на эсперанто.

– Но в данном письме таких опечаток нет!

– Ну, я просто привел вам пример, – произнес Г. М., созерцая Дэнверса загадочным взглядом. – А теперь, Рэйф, мне, похоже, придется задержаться в Стоук-Друиде дольше, чем я планировал. Есть ли в деревне гостиница или трактир, где я мог бы пожить?

– Так поживите у меня!

Г. М. явно смутился:

– Рэйф, надеюсь, вы не примете этого на свой счет, но я вынужден отказаться. Я бы с удовольствием воспользовался вашим гостеприимством, однако это не пойдет на пользу делу: представьте только, что сюда днем и ночью будет тянуться вереница людей, которых потом еще и за порог не выставишь! Так что насчет гостиницы?

Дэнверс вздохнул:

– Их у нас две: «Лошадиная голова» через дом отсюда за аллеей, а напротив нее «Лорд Родни».

– А вы что порекомендуете?

– «Лорд Родни», – с оттенком отвращения проговорил Дэнверс, – тюдоровский (в кавычках, разумеется) отель, который построили всего пару лет назад, когда миссис Конклин уверилась, что у нее отбоя не будет от туристов. А вот «Лошадиная голова» и правда существует с пятнадцатого века, как и церковь. Она поменьше и не такая… э-э-э… опрятная. Ну уж вы-то наверняка предпочтете подлинный пятнадцатый век.

Г. М. молча поглядел на него, а потом воскликнул:

– Ну… как сказать! Мое влечение к пятнадцатому веку действительно велико, это да. Но еще более сильное влечение я испытываю к ванным комнатам, где все работает, и к дверям, которые не ведут прямиком на открытый воздух в нескольких метрах от земли. Такая уж у меня натура.

Чтобы поскорее перевести разговор в иное русло, Г. М. ткнул пальцем в «Барчестерские башни», что лежали на столе.

– Троллоп, значит? – ехидно заметил он. – Как вы еще можете читать этого скучнейшего старого тюленя?

Дэнверс за словом в карман не полез:

– Дорогой мой Генри, вашей железной убежденности можно позавидовать! Такое впечатление, что, по-вашему, мир не знал и не знает ни одного писателя, кроме Диккенса!

– Но ведь так оно и есть, – заявил Г. М. – Я бы с удовольствием взглянул на юмореску под названием «Если бы за Троллопа писал Диккенс».

– Вот бы вы нахохотались, да?

– Может, и не нахохотался бы, но душу бы отвел точно. Таинственные дамы в темных одеяниях плотоядно взирают на улицу из окон дома приходского священника! Епископ, которого пронзают ножом в тени араукарии чилийской. Всех мастей священники с обезумевшими глазами хлопают дверями и перепрыгивают через тумбочки и прочую мебель в поисках пропавших бумаг!

– Дело в том, Генри, что вам импонируют комедии абсурда. А в жизни, уверяю вас, ничего такого не бывает. Можно, конечно, настаивать, что…

Дззы-ы-ынь! – взвизгнул колокольчик над входной дверью, и она широко распахнулась, а затем с грохотом захлопнулась.

Хотя улица все еще освещалась рассеянным мягким светом, сумерки понемногу сгущались. На пороге возникла высокая мужская фигура в облачении англиканского священника.

Очевидно не заметив прохода, а только ряд столов, священник перемахнул через первый из них с легкостью заправского атлета. Так же ловко он перескочил и через второй стол, правда задев каблуком две книги, которые спорхнули со столешницы, как летающие тарелочки в тире.

Затем, обнаружив перед собой следующий стол с высоченной кипой фолиантов, священник, похоже, осознал всю несуразность своего поведения. Смущенно потоптавшись, он сделал шаг в сторону изумленного букиниста.

– Мистер Дэнверс? – отдуваясь, спросил викарий. – Должен принести вам свои глубочайшие извинения. К сожалению, я порой так спешу, что не смотрю себе под ноги.

– Ничего страшного, – кивнул Дэнверс.

Тут викария, видимо, посетила еще одна мысль.

– Я обязан извиниться и за другое. Исполнение моего долга занимает, увы, столько времени, что мне до сих пор не удавалось зайти к вам, мистер Дэнверс, – обаятельно улыбаясь, продолжал священник, – чтобы неспешно побеседовать о литературе.

– Не стоит извинений, – улыбнулся в ответ Дэнверс; в его глазах читалось некоторое сомнение.

– Я пришел узнать, – произнес преподобный Джеймс Кэдмен Хантер, с трудом сдерживая нетерпение, – нет ли у вас книг на тему анонимных писем.

– На тему анонимных писем, – бесстрастно повторил Дэнверс, бочком придвигаясь к столу, чтобы загородить от взгляда викария лежавший на нем листок.

– Да, – подтвердил преподобный Джеймс. – Я собираюсь завтра утром прочесть проповедь на эту тему.

Повисла мертвая тишина.

Если преподобный Джеймс – пусть и невольно – ожидал произвести эффект, то он его, несомненно, произвел. Дэнверс оцепенел, а рука Г. М., который как раз подносил ко рту черную сигару, застыла в воздухе.

– Я говорю вам об этом, – нарушил паузу преподобный Джеймс, – потому что никакой тайны тут нет. В других обстоятельствах я бы во всеуслышание заявил о своем намерении сегодня же вечером. Я открою своей пастве всю правду. Я высеку их кнутом и отстегаю бичом, я вразумлю их любыми доступными способами. Я брошу им в лицо все, что я о них думаю. И если прихожанам это не понравится, то моей вины, боюсь, тут нет.

Дэнверс тихим голосом произнес:

– Но ваши прихожане… – Он осекся. – При чем тут они?

– Вы ведь нечасто посещаете церковь, сэр?

– Увы, нечасто.

– Они могли бы открыться мне, – пояснил преподобный Джеймс. – По крайней мере, многие из них. Однако они испугались скандала и смолчали. Я мог бы спасти жизнь ни в чем не повинной женщины… – Он сжал кулаки. – У меня есть четкий план, как обличить ту, что пишет анонимки, и сделать ее объектом всеобщего порицания. Мне не следует раскрывать детали этого плана до завтрашнего дня. Но ведь я… ни сном ни духом не подозревал, что за чума у нас свирепствует, пока сегодня сам не получил письмо!

– Могу ли я полюбопытствовать, – потупился Дэнверс, – что было в этом письме?

– Можете, – ответил преподобный Джеймс, собравшись с духом. Он сунул руку во внутренний карман пиджака, но ничего там не нащупал. – Я… оставил письмо дома. Однако в нем меня обвиняют во… внебрачной связи с мисс Джоан Бэйли. – Сняв груз с души, викарий заговорил увереннее: – Завтра утром в церкви я намереваюсь прочесть это письмо перед всей паствой.