Любой, кто зашел бы в тот вечер, без десяти шесть, на пороховой склад через единственную дверь, расположенную с узкого торца на северной стороне, мог бы рассчитывать на приятное времяпрепровождение и наверняка согласился бы с миссис Дум, что оказался на самом праздничном и веселом благотворительном базаре на свете.

Это, однако, не относилось к Гордону Уэсту, который в этот час сидел у себя в коттедже и лихорадочно вносил правку в рукопись.

После того как все гости разошлись, Уэста не оставляло ощущение чего-то неладного. Это не было связано с фортелями, которые мог выкинуть сэр Генри Мерривейл. Что-то неладное витало в самом воздухе, напоенном влагой, но что именно – он понять не мог.

Доев приготовленный миссис Уич обед, Уэст включил настенный светильник над своим рабочим столом с пишущей машинкой и зажег еще две лампы, чтобы рассеять мрак дня, грозивший новым дождем. Усевшись за стол и отодвинув в сторону машинку, Уэст вооружился ручкой и склонился над рукописью «Тамтамов Замбези».

Работал Уэст не торопясь, выверяя детали, для чего периодически поднимался и брал с полки ту или иную книгу. Он хорошо знал, что теперь представляет собой местность, где протекает Замбези, но действие его романа разворачивалось в 1886 году, задолго до того, как прогресс со всеми разрушительными последствиями добрался и туда.

Перед мысленным взором Уэста вставали африканские картины: красные отблески света на воде, весла, что поднимали в воздух фонтаны брызг; в его ушах отдавались удары тамтамов с противоположного берега. Однако иные образы нет-нет да и нарушали строй его мыслей.

Никогда раньше ему не приходилось наблюдать такой быстрой перемены, как та, что произошла с Пам Лэйси. Он вспомнил, как она стремительно неслась на роликовых коньках по Хай-стрит, впереди Гарри Голдфиша, Томми Уайатта и всей честнóй компании, к которой она, похоже, примкнула. Стелла Лэйси, которая смотрела на эту сцену с улыбкой на губах и без тени испуга, тоже изменилась. Присущее ей кокетство, что временами его раздражало, а временами, если уж говорить начистоту, завораживало, теперь сменилось прямотой, как у Джоан. Однако чему тут удивляться? Стелле, очевидно, не чуждо ничто человеческое…

Под тиканье наручных часов и шелест листвы за окном, по которой вновь хлестал дождь, Уэст пытался осмыслить, что же его так озадачило. Что-то, ассоциировавшееся с белым цветом – именно с белым. Наконец он отложил ручку и принялся мерить шагами комнату.

И тут его осенило.

Конверт! Помятый конверт, будто выпавший у кого-то из заднего кармана, лежал на диване, где до этого восседал сэр Генри Мерривейл. Уэст вспомнил, сколько раз Г. М. всем корпусом оборачивался к Пам Лэйси, чтобы обменяться с ней репликами. Вполне вероятно, конверт выскользнул у него из кармана и теперь лежал на диване.

Уэст поднял его.

Конверт был адресован в Стоук-Друид, отель «Лорд Родни», сэру Генри Мерривейлу. Адрес был написан ручкой с острым пером, мелкими печатными буквами. На конверте стоял почтовый штемпель Гластонбери, из чего следовало, что послание было отправлено днем раннее, в пятницу, в одиннадцать сорок пять утра.

Вероятно, письмо было личное, и Уэсту не следовало его читать. Но конверт показался ему таким знакомым…

Уэсту, как и многим другим, было известно (не спрашивайте откуда; о том, как рождаются слухи, пусть вам поведает Вергилий), что отслеживать анонимные письма по почтовому штемпелю – пустое занятие. Любой житель Стоук-Друида ездил в Гластонбери или Уэллс как минимум раз в неделю, на машине или на автобусе по главной дороге. Кое-кто добирался и до Бристоля. И все же…

После недолгой борьбы с совестью Уэст отбросил принципы и вытащил из конверта сложенный пополам лист писчей бумаги. Его глазам предстали те же мелкие печатные буквы.

Дорогой сэр Генри!

Вы меня заинтересовали. Поскольку даже Вы с Вашим выдающимся умом не в состоянии обыграть меня в той игре, что я веду, и угрозы для меня Вы не представляете, доложу Вам следующее. Эта женщина испытала страх, которого заслуживала, и остальные получили по заслугам. Моя миссия выполнена, и мое дело окончено.

С наилучшими пожеланиями,

искренне Ваша

Некоторое время Уэст стоял неподвижно, его сердце колотилось с бешеной скоростью. Кто, кто написал эти строки? Потом, словно озаренный, он кинулся к рабочему столу. Из нижнего выдвижного ящика он выудил большое увеличительное стекло. С его помощью Уэсту удалось обнаружить в верхнем левом углу марки за два с половиной пенса едва различимый голубой крестик.

Помеченная марка.

Сосредоточенно и почти машинально Уэст запихнул листок обратно в конверт, положил его на край стола и снова принялся за правку. Из-за открытой двери долетал монотонный стук дождевых капель. Уэст прочитал очередные двадцать страниц, кое-где заменяя слова, когда услышал, как кто-то тяжелой поступью приближается к коттеджу по грунтовой дорожке.

Инспектор Гарлик в блестящем от дождя плаще поверх полицейской формы возник на пороге. В форме он выглядел слишком уж деловито и даже зловеще. На часах Уэста было без четверти шесть.

– Прошу прощения, сэр, – козырнул инспектор. Его шлем поблескивал в свете лампы. – Здесь случайно нет сэра Генри?

– Нет. Он ушел.

Уэст взял со стола конверт и протянул его вошедшему Гарлику:

– Это вас заинтересует? Должно быть, выпало из кармана у сэра Генри.

– Благодарю вас. – Он нахмурился. – Позвольте спросить: вы это прочли?

– Прочел.

– Вам не следовало так поступать, сэр. Это вас не касается.

– Как раз меня это касается, – глядя ему в глаза, парировал Уэст. – И всех остальных тоже.

– Вам известно, где теперь сэр Генри, мистер Уэст?

– Полагаю, в «Лорде Родни». Или на благотворительном базаре.

– Я не могу пойти на базар – я ведь в форме. Разве что в крайнем случае…

Развернувшись, Гарлик направился к двери и был уже на пороге, когда его окликнул Уэст:

– Инспектор, так кто же все-таки Вдова?

– Прошу прощения, сэр, – Гарлик вновь приложил руку к козырьку, – это конфиденциальная информация. – И он зашагал прочь в сопровождении двух констеблей.

Некоторое время Уэст невидящим взором смотрел на страницу рукописи. Потом он перевел взгляд на часы: было без десяти шесть.

В этот час всякий, кто зашел на пороховой склад, который находился на приличном расстоянии от коттеджа Уэста, согласился бы с миссис Дум, что оказался на самом праздничном и веселом благотворительном базаре на свете. Доказательством тому служило радостное многоголосие, над которым разлетались звуки пианино, стоявшего посреди торговых рядов, и хриплый голос, по-немецки исполнявший «Стражу на Рейне»[26].

Входивших посетителей приветствовали преподобный Джеймс, который быть страсть как хорош в своем черном пасторском облачении, и Марион Тайлер, которая маскарадному костюму предпочла простое вечернее платье серого цвета.

Они стояли в просторной деревянной беседке в деревенском стиле, перегородки которой дамы увили искусственными цветами, которые весьма походили на живые. Пол в беседке был сухой, поскольку дождевая вода сюда почти не просочилась. Рядом с беседкой были расставлены столики, на которых сервировали чай и прохладительные напитки. Марион время от времени помогала мисс Робинсон, которая обслуживала многочисленных гостей. Последняя облачилась в костюм средневекового пажа, хотя ее юбка вступала с этим образом в некоторый диссонанс. Затем Марион спешила обратно к преподобному Джеймсу, который горделиво указывал подбородком на центральный проход, что вытянулся за беседкой.

– Все же надо признать, – говорил викарий, – что я вполне прилично справился с ремонтом крыши.

Откровенно говоря, это было далеко не так. Преподобный Джеймс, чьи мысли были полностью заняты Марион, не всегда попадал молотком по нужным местам и один раз имел все шансы провалиться сквозь крышу, если бы его не ухватил сидевший на коньке церковный сторож семидесяти пяти лет.

И все же полюбоваться тут было чем.

С горизонтальных балок, что тянулись между стенами под потолком, свисали на цепях отчищенные до блеска масляные лампы. Они освещали установленные вдоль стен лотки – шесть слева и шесть справа. Их разделяли вкопанные в землю шесты и решетчатые перегородки из переплетенных лоз, которые украсили цветами. На земле перед каждым прилавком соорудили настил из двух приложенных одна к другой досок шириной двенадцать дюймов, чтобы посетители ненароком не наступили в грязную жижу, которая озером разлилась в центральном проходе. Такую глубокую, черную, вязкую лужу вряд ли можно было бы сыскать где-то еще за пределами джунглей. У посетителей, которые по деревянному настилу переступали от одного лотка к другому, этот своеобразный водоем был самым популярным местом на базаре.

– А наш викарий мастер на все руки, верно? Один неверный шаг – и ты по колено в жиже!

– Да уж, таких викариев, как наш, еще поискать!

– Подтолкнуть тебя, Герт?

– Только попробуй, Фрэнк Биллингс!

Из беседки викарий и Марион созерцали это переливающееся в свете ламп болото.

– Боже мой, – пробормотал преподобный Джеймс. – Чем же это торгуют в лотке номер шесть, третьем справа? Какое столпотворение! Причем, удивительное дело, там одни мужчины.

– Это Вётью Конклин, Джеймс, – вздохнула Марион. – Боюсь, что наряд у нее… ну, скажем так… слегка вызывающий. Однако епископ…

– А, дядя Уильям! Он будет здесь через три минуты!

– Ему совсем не обязательно проходить справа. Лучше слева.

– Марион, дорогая, боюсь, это невозможно. Церемония пройдет по заранее составленному плану.

– Церемония?

– Конечно! – Преподобный Джеймс вскинул брови как человек, который никогда ни о чем не забывает. – Скажу только, что в ней примут участие регент и дюжина наших самых юных хористов, – остальное отдаю на откуп твоему воображению. Сначала дядя пройдет справа.

Викарий кивнул в противоположную сторону склада, где Марион увидела закругленную стену старинной башенки. Она производила мрачное впечатление. В замке дубовой двери толщиной примерно два фута торчал ключ. Еще один ключ висел на гвозде рядом с дверью. Возле башенки, где когда-то собственно и хранился порох, был выставлен стенобитный таран пятнадцатого века, небольшой, но, по легенде, принадлежавший знаменитому роду французских феодалов де Куртене.

– Там вполне сухо. – Викарий махнул рукой в глубину склада. – Когда появится дядя Уильям, все расступятся.

– Однако меня волнует один вопрос. – Марион наклонила голову вбок. – Где сэр Генри Мерривейл?

– Разве он не за седьмым прилавком?

– Я, по крайней мере, его там не вижу. Где же он?

На этот вопрос могла бы ответить взволнованная Вётью Конклин, стоявшая за прилавком номер шесть. Ее лоток находился в середине правого ряда, где за увитой цветами перегородкой из переплетенных лоз доктор Шмидт, ударяя по клавишам, как кувалдой, с невыразимым пафосом по-английски исполнял немецкую народную песню «Лорелея». Растолкав своих почитателей, Вётью высунулась из-за прилавка.

На противоположном берегу разлива из жидкой грязи, лицом к Вётью, сидела миссис Голдфиш в образе квакерши. На ее прилавке были разложены образцы художественной вышивки. За прилавком номер семь, который располагался наискосок справа, никого не было видно. Его роль исполнял продолговатый стол с подложенными под ножки кирпичами, и он был застелен двумя одеялами в традиционной технике индейцев навахо. На нем красовался вампум – тридцать обрезков ткани, расшитых ракушками, а также лук, стрелы и чучело гремучей змеи. Одеяла свисали до самой земли.

– Голубчик!.. – причитала Вётью под аккомпанемент музыки доктора Шмидта.

Великий Вождь Властелин Вампума, который по особым случаям позволял себе капризы, достойные примадонны, наотрез отказался гримироваться и облачаться в костюм в отеле. Он, мол, должен появиться вдруг, как Венера из пены морской, и не раньше условленного времени. В результате седьмой стол, казалось, стал площадкой оживленного спиритического сеанса, хотя на отборную брань, которая изрыгалась из-под стола, вряд ли были способны духи.

– Голубчик! Бога ради, потише! Вы же ругаетесь как сапожник!

В этот момент из-под стола вынырнула посланница Великого Вождя Властелина Вампума. Пригнув голову и игнорируя жижу на полу, Пам Лэйси побежала прямиком к Вётью и обратилась к ней конспиративным тоном.

– Миссис Конклин! – прошептала она и сунула в руку Вётью сложенный пополам листок бумаги, на котором не было ни единого пятнышка, хотя и платье, и лицо самой посланницы были испачканы грязью и красками. – Передайте эту записку вашему гадкому соседу, который ужасно играет на пианино. Записка от епископа.

– Боже ты мой! – закатила глаза Вётью.

– Ну, как бы от епископа, – тихонько пояснила Пам, оглядываясь на ходящий ходуном прилавок номер семь и невинно хлопая ресницами. – Он так сказал.

– Ну что ж, дорогуша, – вздохнула Вётью, – раз уж он так сказал… – Высунув голову из-за перегородки, она громко свистнула: – Эй вы, шницель по-венски! Вам записка от епископа. Возьмете?

Пальцы доктора Шмидта соскользнули с клавиш. Шумно отдуваясь и обливаясь потом, он наклонился вперед и взял записку. Он уже собирался гневно заявить, что говорит по-английски не хуже коренного англичанина, но весь пороховой склад вдруг погрузился в тишину, нарушаемую лишь тихими восторженными восклицаниями:

– Епископ! Его преосвященство! Вот он!

И доктор Уильям Уотерфорд, епископ Гластонторский, с широкой улыбкой на круглом розовощеком лице, ступил на выложенный справа деревянный настил.

Следует признать, что Г. М. несколько преувеличил, когда описал епископа. Последний действительно был невысок ростом, но не такой уж и коротышка, как утверждал Г. М. На воздушный шарик он тоже был не очень похож. На нем были гетры и огромная шляпа с широкими полями, загнутыми по бокам. У него был властный взгляд и звучный голос. Этот голос долетел до каждого – будто из глубины винной бочки, – когда епископ обратился к своему племяннику, стоявшему в беседке:

– Грязь? Мой милый Джеймс, прошу тебя, не извиняйся. Я люблю грязь!

Затем, остановившись у лотка номер два, епископ воскликнул:

– Какая прелесть! – Эта реплика относилась к самодельным игрушкам мистера Вэнса, торговца скобяными изделиями.

Проходя дальше, епископ осыпал комплиментами зардевшуюся мисс Партридж за целую коллекцию домашних заготовок: клубничное и малиновое варенье, ароматный маринованный лук и селедку.

Когда епископ предстал у лотка номер шесть, исполненная благоговения миссис Конклин сделала такой глубокий реверанс, на который только была способна.

Епископу хватило одного взгляда на Вётью, чтобы в его голове промелькнула совсем не епископальная мысль. Однако сторонний наблюдатель ни о чем подобном не догадался бы. Как ни в чем не бывало епископ поднял глаза на фарфоровые блюдца и тарелки, полукругом расставленные за спиной у миссис Конклин.

– Мадам, мои поздравления! – тепло произнес он. – Нечасто увидишь такой изысканный ассортимент!

– Ну что вы, милорд! – в смущении воскликнула Вётью.

– Фарфор всегда был моей слабостью, – признался епископ. – А кто же у нас тут? – Чтобы снизить градус пафоса, он указал за перегородку тростью с позолоченным набалдашником. – Музыкант за пианино? Ах, звуки музыки – это мед для ушей! Как часто мне хотелось…

Из-под задрапированного одеялами прилавка раздался леденящий кровь звук, и все присутствующие оцепенели. Это был боевой клич индейцев: «У-у-у!!!»; нарастая по спирали, с низких нот и ввысь, он пронзительно звенел, грозя снести и без того ветхую крышу, обрушив ее на головы стоукдруидцев и гостей деревни.

– Господи! – вскричал доктор Шмидт.

Из-за прилавка медленно, с внушающим ужас величием восстала фигура столь же чудовищная, как и боевой клич. Даже Вётью, которая ожидала чего-то подобного, отпрянула. Венчал фигуру головной убор индейского воина из многоцветных перьев, которые торчали во все стороны и напоминали потрепанное опахало. Голова, мощные руки, выгнутая колесом грудь и внушительное пузо были покрыты коричневой краской, оттенявшей штаны в шотландскую клетку. Очки в роговой оправе по широкой переносице съехали на кончик носа. Боевая раскраска на лице представляла собой горизонтальные полосы белого, желто-коричневого и красного цвета.

К счастью, а может к несчастью, прямо перед прилавком Великого Вождя Властелина Вампума в тот момент никого не оказалось. Лишь миссис Дум, которая находилась на грани очередного нервного срыва, опасно приблизилась к нему в компании шести своих детей, которые по росту выстроились у нее за спиной.

Жуткое видение обвело окружающих устрашающим взором.

– Великий Вождь с Уолл-стрит! – прогрохотало оно и шлепнуло себя по заднему карману штанов. – Сделаем большие бабки! Хау, бледнолицые, налетай, покупай!

С этими словами исполин швырнул вампум прямо в лицо миссис Дум. Издав дребезжащий возглас, походивший на звук самолета, который набирает скорость на взлетной полосе, миссис Дум закатила глаза и без чувств рухнула прямо на своих детей. Но ни один из них даже не пошатнулся и не плюхнулся в грязную лужу. Их шеренга не дрогнула, и когда миссис Дум передавали из рук в руки, как пожарное ведро.

Благочестивый епископ пришел в ярость.

– Послушайте, сэр! – возопил он, ткнув пальцем в Великого Вождя. – Как вы смеете портить нам праздник своими неуместными выходками? Я к вам обращаюсь, сэр! Да вы пьяны, сэр!

Мистер Бенсон, регент церковного хора, который благодаря зловещим черным бакенбардам и красивому бледному лицу как никогда напоминал Джона Джаспера из «Эдвина Друда», выдвинулся по деревянному настилу в сторону епископа.

– Вы пьяны, сэр! – словно эхо, прокричал он.

Подобие коварной ухмылки пробежало по покрытому боевой раскраской лицу Великого Вождя. Ткнув пальцем в нос епископу, он принялся медленно раскачиваться взад-вперед и затянул что-то похожее на старинную индейскую песню.

– Маленький Вождь Большое Пузо съел огромнейшее блюдо… – произносил он речитативом, – Маленький Вождь Мизинчик пропустил стаканчик…

При слове «Мизинчик» голова епископа дернулась, и он вперил взгляд в лицо Великого Вождя с Уолл-стрит.

– Генри Мерривейл! – воскликнул епископ.

– …Пропустил стаканчик рома, – заливался «индеец», потрясая в воздухе рукой, – а потом и хереса… Маленький Вождь Мизинчик…

Как заметил однажды Г. М., мы не видим в наших однокашниках тех великих, уважаемых людей, в которых они порой превращаются. Мы видим в них тех, кем они являлись в достопамятные времена, когда все почести им еще предстояло заслужить.

После песни Г. М. епископ совсем потерял голову. И кто мог бы его за это осудить? Доктор Уильям Уотерфорд, епископ Гластонторский, нарочито неспешно сунул руку в лужу и набрал полную пригоршню размякшей земли. Интуиция подсказывала ему, что времени на то, чтобы слепить из жижи полноценный комок, у него нет. Однако он рассудил, что и сама по себе кучка жидкой грязи вполне подойдет. Благодаря везению и своей исключительной меткости Мизинчик запустил пригоршню месива из земли и дождевой воды прямо в лицо сэру Генри Мерривейлу.

– Ах ты, старый хрыч! – судорожно выдохнула Вётью Конклин.

– Мадам, – стремительно обернувшись к ней, сказал епископ, – у меня нет времени на…

Времени у него действительно не было: он не учел той скорости, с которой Г. М. смахнул грязь с очков и протер глаза. Схватившись за лук, стрелять из которого, по словам Уэста, было недопустимо, Г. М. наложил стрелу на тетиву. С резким, звенящим звуком, будто дело происходило где-то в прериях, стрела аккуратно пробила тулью шляпы епископа и вонзилась в разделительный шест между лотками номер шесть и восемь.

– Гаденыш! – проревел епископ, просунув руку под шляпу, которая чудом удержалась на его голове, и убедившись, что стрела его не задела. – Помяни мое слово, сегодня я тебе…

Епископ резко нагнулся, чтобы зачерпнуть очередную порцию жижи и слепить из нее комок, но в цель тот не попал, зато сбил с полки мясной пирог Тео Булла в лотке номер девять.

– О боже! – воскликнул мистер Бенсон. – Прекратите же!

В следующее мгновение хормейстер повернулся влево, и его осенило.

У входа в беседку на дощатом настиле стояли двенадцать мальчиков-певчих с нотами в руках. Они выстроились друг напротив друга в две шеренги по шесть человек. Одежда на них была повседневная, а не церковная. Предполагалось, что певчие исполнят любимый гимн епископа «Десять тысяч раз по десять тысяч», когда хормейстер даст сигнал пианисту, что пора вступать.

Между тем Г. М. обнаружил, что и у него под настилом из досок имеется достаточно жидкой грязи. В следующий момент комок из влажной земли поразил епископа в щеку. Тот предпринял попытку открыть ответный огонь и запустил в Г. М. пригоршню грязи, которая, пролетев мимо цели, огромным черным пятном расплющилась на новой белоснежной куртке Тео Булла.

– Пора! – возопил мистер Бенсон, взмахнув камертоном-дудкой.

Мальчики выпрямились, готовясь затянуть «Десять тысяч раз по десять тысяч». Расслышать камертон в этом бедламе было, конечно, невозможно, однако и пианист, и певчие краем глаза следили за тем, как раздуваются щеки мистера Бенсона. Все мальчики, как один, глубоко втянули в себя воздух. И тут доктор Шмидт со всей дури ударил по клавишам и заиграл вступление к гимну «Вперед, Христово воинство».

Певчих оставалось только пожалеть: когда у вас перед глазами ноты одной песни и ваши голосовые связки уже настроены на нее, нельзя в мгновение ока переключиться на совершенно другое произведение, даже если вы знаете слова. Начался полный разброд: кто-то из мальчишек упрямо выводил «Десять тысяч раз по десять тысяч», а кто-то пытался подстроиться под «Вперед, Христово воинство», то и дело путая слова.

– Стоп! – наконец произнес епископ Гластонторский.

И тишина в тот же миг снизошла на всех: даже на доктора Шмидта, который все еще ломал голову над запиской от епископа.

– Мистер Бенсон, – деловито обратился высокий гость к хормейстеру, – что с вашим хором?

– Полагаю, – мужественно ответил тот, – кто-то подсунул пианисту не те ноты.

– Вот как… – Епископ перевел взгляд на Г. М.

Затем, расправив плечи, он шагнул прямо в лужу и оказался по щиколотку в грязи. Было очевидно, что он готов пойти в атаку.

Сэр Генри Мерривейл, сдвинув индейский головной убор на затылок, шагнул вперед с явным намерением стереть Мизинчика в порошок. Вётью, подобрав юбки, резво перемахнула через прилавок и под звон бьющегося фарфора заняла позицию в черной жиже. Вооружившись пышным мясным пирогом, из-за своего лотка выскочил и Тео Булл. Мистер Бенсон, скрестив руки, легко, будто по воздуху, отодвинулся подальше от поля боя.

Резко развернувшись, епископ сделал шаг в сторону беседки. Его взгляд упал на певчих и пробежал по их лицам справа налево.

– Раз уж вы не умеете петь, то хоть комки из грязи лепить умеете?

Мальчишки, которые слишком долго сдерживали боевой задор, все как один отозвались воинственным кличем. Дюжина пар ботинок в мгновение ока оказалась в луже, подняв фонтан грязных брызг.

– Бравые ребята! – просиял епископ. – Вот он враг! Пусть восторжествует добродетель!

Тут же выйдя из образа индейского вождя, Г. М. обернулся назад, где вдоль стены распределилось не менее двадцати членов шайки Томми Уайатта. Мэтр сунул два пальца в рот и издал пронзительный свист.

– Бесенята! – гаркнул он. – В атаку!

И началось Великое Грязепобоище, которое будет обрастать легендами в Стоук-Друиде в ближайшие сто лет.

Джоан Бэйли, которая стояла за одиннадцатым лотком с выпечкой, и Ральфу Дэнверсу, выглядывавшему из-за стопок книг на лотке номер двенадцать, напротив, не оставалось ничего другого, как перекрикиваться, когда боевой дух охватил зрителей настолько, что они тоже присоединились к побоищу.

– Я бы с удовольствием выступила на стороне темных сил, – кручинилась Джоан. – Только вот платье жалко. Может, мне его скинуть и сражаться в нижней юбке? Как по-вашему? – Девушка отчаянно рвалась в бой.

– Умоляю вас, мисс Бэйли, не берите пример с миссис Конклин!

На другом конце порохового склада, в украшенной искусственными цветами беседке, стояли еще двое, которые тоже не примкнули к сражению. Состояние одного из них было плачевным.

На лбу преподобного Джеймса Кэдмена Хантера выступили синие вены. В глазах его пылало томление, а кулаки то сжимались, то разжимались.

Марион не спускала с него обеспокоенного взгляда и готова была удержать его силой своих объятий, если бы он вздумал броситься в лужу.

– Джеймс, ты заметил полицейских? Двое позади лотков с одной стороны, и один – с другой.

– Полицейские?!

– Да, Джеймс. И нам нельзя допустить, чтобы твоего дядю арестовали за хулиганство, – решительно сказала Марион. – Боюсь, дорогой, тебе придется вытаскивать его из этой заварухи. Но обещай мне: ты никого не окунешь лицом в грязь!

Нервно сглотнув, викарий кивнул и ринулся вперед. В следующую секунду возле Марион возникла массивная фигура инспектора Гарлика в полицейской форме. Поскольку дождь прекратился около половины седьмого, его плащ был лишь слегка влажным.

– Добрый вечер, инспектор, – произнесла Марион. – Пришли взглянуть на наш скромный праздник в честь святого Иуды?

– Праздник действительно скромный, что и говорить, – констатировал инспектор. Они оба едва успели увернуться от тяжелой металлической игрушки, что со свистом пролетела мимо. – Глядите-ка, там в луже женщина! Столько брызг, что я не могу разглядеть, кто это. Вон та, полуголая, что разбивает фарфоровые тарелки людям о головы! И еще одна – мисс Бэйли! Такая милая девушка… Волосы растрепанные, взобралась в одном исподнем на прилавок и размахивает пирогами… Вы тут что, с ума посходили?

Преподобному Джеймсу все-таки удалось вытащить из этой кучи низкорослого пузатенького епископа, который теперь напоминал сказочное существо из глины и грязи в духе Герберта Уэллса.

– Инспектор Гарлик, – сказал викарий, – позвольте представить вам моего дядю, епископа Гластонторского.

Инспектор Гарлик опустил глаза.

– А теперь, полагаю, – обратился епископ к своему племяннику, – ты предъявишь мне список моих прегрешений в качестве причины, по которой я должен простить твои?

– И не подумаю! – выпалил преподобный Джеймс. – Если тебе и твоей епархии не по нраву мои поступки, то можете катиться ко всем чертям. Более того, – он обернулся к оцепеневшей Марион, – я намерен жениться на этой молодой леди. И как ты меня остановишь?

На улице епископа мелькнуло подобие улыбки.

– Джеймс, – сказал епископ, – именно на такой ответ я надеялся и о таком ответе молился. И конечно, ты женишься на этой молодой леди! Думаешь, я не догадался о твоих намерениях, едва вас увидел? Инспектор Гарлик! Что касается наших скромных празднеств…

– Милорд, – вступил в беседу Гарлик, увертываясь от перепачканной грязью бутылки из-под виски, которая шлепнулась на землю несколько поодаль и раскололась, – я не хочу никого отправлять в кутузку. Мне бы просто хотелось, чтобы это помещение поскорее очистили.

– Отлично! – просиял епископ.

И когда он вышел из беседки под руку с Марион с одной стороны и викарием с другой, не было на благотворительном базаре ни одного человека, который бы не восхитился этим маленьким забиякой.

Тут в пороховой склад прошмыгнул еще один полицейский.

– Начинайте потихоньку выводить людей! – распорядился инспектор. – Если есть возможность приглушить свет, сделайте это. Но не выключайте его! В темноте может начаться давка. Скажите, что мы никого не собираемся арестовывать, просто попросите всех расходится по домам.

Быстро и без лишней суеты пороховой склад обезлюдел. Лампы погасли. Из окон на западной стороне внутрь проникал яркий свет полной луны. У притворенной двери стояла парочка в мешковатых плащах.

– Это было ужасно, – тихо произнесла Вётью, – но до чего же весело!

– Да уж, – скромно признал сэр Генри Мерривейл, который стащил полотенце из беседки, где угощали чаем, и открыл для себя полезные свойства грязи в качестве средства для удаления грима.

– Но голубчик! А как же прибыль?..

– Ох, не знаю, – виновато сказал Г. М. – Не удивлюсь, однако, если завтра викарию выставят счет и за потерянную прибыль, и за ущерб, и еще много за что. Он ведь рассказал мне, что это будет за церемония, еще в пятницу утром!

– Но… – Вётью осеклась.

Откуда-то из глубины порохового склада, где были смутно видны очертания осиротевших лотков, освещенных луной, раздался шум. Это был глухой стук, будто кто-то бил тяжелым предметом по крепкой древесине. Бух! – разносилось в лунном свете. Потом секунд десять стояла тишина. Бух! Снова пауза. Бух!

– Вётью, – сказал Г. М., приобняв ее за плечи, – вы знаете, когда я дурачусь, а когда нет. Ступайте домой. Увидимся позже.

– Опять неприятности? Вам что-то угрожает?

– Да мелочи! Ничего серьезного.

– Ах вы, проказник, – невесело пошутила Вётью. – Вы бы ответили то же самое и под дулом пулемета.

– Брысь отсюда, дорогуша. Все в порядке.

– Старый прохиндей! – ответила Вётью и ушла.

Г. М. вошел внутрь порохового склада и тихо закрыл за собой дверь. Нащупав на стене какой-то предмет, он сунул его в карман плаща.

Бух! И снова глухой удар – бух!

Перекинув полотенце через плечо, Г. М. двинулся вдоль прохода. Под его громадными ботинками хлюпала жижа. Свет, что внезапно мелькнул впереди, выхватил из темноты несколько электрических фонариков. Фонарики были выключены. Напротив маячила дубовая дверь толщиной в два фута, которая вела в башенку, где в свое время хранились порох и орудийные заряды. Без десяти шесть в замкé двери торчал ключ, но сейчас его не было.

Бух! – раздался очередной удар. Бух! Старинный таран, некогда принадлежавший представителю славного рода де Куртене, являл собой небольшой прямоугольный брус с бронзовым наконечником. Таран раскачивался на канатах, закрепленных на деревянной конструкции, оснащенной колесами, а в движение его приводили инспектор Гарлик и четверо констеблей.

– Я полагал, что приказы здесь отдаю я, – проговорил Г. М.

Инспектор Гарлик выпрямился:

– Увы, сэр, мы нигде не могли вас найти, и я решил не откладывать. Стены тут футов восемь в толщину, и по-другому внутрь никак не попасть. Вдова выпустила одну пулю, но дверь не прострелила. Мы загнали лисицу в нору, говорю я вам, иначе никак нельзя…

– Нельзя, значит? А ну-ка разойдитесь!

– Сэр, я возражаю…

Зычный голос Г. М. звучал совсем не громко, но Гарлику показалось, что ему в лицо неожиданно плеснули купоросом.

– Вы будете следовать моим приказам, сынок. Иначе – Богом клянусь! – вылетите со службы в мгновение ока!

Гарлик опешил.

– Что прикажете делать, сэр? – отведя взгляд, промямлил он.

– Испариться, вот что. И не возвращаться ровно час. Эй вы, в штатском! Дайте-ка ваш фонарь. Поживее! И револьвер.

– Вам следует знать, сэр, – сухо заметил Гарлик, – мы не носим оружия.

– Не нóсите, значит. Но у этого малого в штатском револьвер при себе – вот же он, торчит из заднего кармана.

– Это мистер Медоуз, он гражданский человек и мой друг. У него есть лицензия на ношение оружия.

– Отлично! Вот пусть и даст мне револьвер. Спасибо. Так-так, тридцать восьмой калибр… Уходите, говорю я вам!

С фонарем в руке Г. М. подождал, пока они ретируются, и наклонился к замочной скважине.

– Я захожу, – объявил он. – Как и обещал, захожу один.

Из кармана он извлек дубликат ключа от дубовой двери, который ранее висел на гвозде у входа в пороховой склад. Револьвер спрятал в другой карман. Открыв дверь, он вошел внутрь и затворил ее за собой.

Как и отметил инспектор Гарлик, толщина стен из грубо отесанного камня составляла восемь футов, и никаких отверстий, чтобы в башенку проникал свет, не было. Однако в стене наискосок от двери имелся широкий закругленный выступ.

На выступе, закинув ногу на ногу, с револьвером тридцать восьмого калибра в открытой ладони и с непроницаемым взглядом из-под козырька твидовой кепки, направленным на сэра Генри Мерривейла, сидел полковник Бэйли.