А между тем преподобный Джеймс Кэдмен Хантер вот уже двадцать минут прохаживался взад-вперед по своему кабинету. Одолевавшие викария тяжкие мысли отражались на его хмуром челе.

О синяке под левым глазом напоминала лишь тонкая голубоватая полосочка, а опухоль и краснота уже прошли. Сквозь витражные окна в кабинет просачивался тусклый сентябрьский свет, выхватывая из тени мебель, унаследованную от прежних обитателей дома. Духовные лица взирали на обстановку с висевших на стенах портретов, а их мудрость хранилась в книгах, что теснились на полках. В кабинете витала атмосфера сродни той, что бывает в зале суда. Преподобный Джеймс вышагивал туда-обратно, неосознанно потрясая в воздухе одним пальцем.

– Послушай, дядя Уильям! – произнес он вслух.

Дядя Уильям, также известный как епископ Гластонторский, собирался приехать завтра во второй половине дня и милостиво согласился посетить вечером благотворительный базар. Несмотря на недоброе предчувствие, преподобный Джеймс верил, что вполне способен защитить себя. Единственное серьезное обвинение против него состояло в том, что он не послушался приказа епископа. Однако в своей правоте он не сомневался – он даже готов был подняться на импровизированную трибуну в Гайд-парке и отстаивать свою правоту перед всеми и каждым. Что касается остальных животрепещущих вопросов…

Взгляд викария упал на письменный стол, где лежал большой ежедневник с отрывными листами, исписанными его неразборчивым почерком. Он испытывал смутные опасения, поскольку так и не довел до ума многое из того, что планировал.

Положа руку на сердце, следует признать, что преподобный Джеймс из-за своей вечной спешки зачастую слушал, что ему говорили, вполуха, заверял, что все прекрасно понял, и записывал, безжалостно сокращая слова, то, что якобы расслышал. В результате ему никогда не удавалось расшифровать свои каракули и разобраться, что же ему все-таки надлежало сделать. Его, однако, согревала мысль, что Марион Тайлер обещала навести порядок в этом невообразимом хаосе…

Марион Тайлер. Вот тут-то и коренился источник его сильнейшего беспокойства.

Дело в том, что викарий влюбился в Марион, причем влюбился безнадежно. И это, как он понимал, было очень-очень скверно.

В его голове прочно сидела мысль, в которой он месяцами не признавался даже самому себе. Когда он только прибыл в Стоук-Друид, его умом завладела Джоан Бэйли. Узнав, что она негласно помолвлена с другим, викарий долгое время намеренно избегал ее. Старый пройдоха Мерривейл заметил это и не преминул прокомментировать в своей фирменной манере. Поэтому зачитывать анонимки при всем честном народе было для преподобного Джеймса сущим кошмаром. Но это был его долг, и он его исполнил.

Однако уже задолго до этого он осознал, что они с Джоан не пара.

Возвращаясь мыслями в прошлое, он и сам удивлялся этой странной влюбленности.

Но вот Марион!.. Он точно знал, что Марион – совсем другое дело. Викарий всегда испытывал к ней большую симпатию, хотя ее сдержанность и даже холодность (преподобный Джеймс искренне полагал, что ей присущи эти черты) отпугивали его. Однако с вечера воскресенья что-то в Марион – видимо, какие-то свойства ее личности – открылось ему с новой стороны, и это привело его в смятение.

Марион хотелось, чтобы викарий относился к ней лишь как к доброй подруге. И это ее желание не оставляло ему надежды, а будущее представало в черном цвете.

Как и многие ораторы, преподобный Джеймс полагал, что он всего лишь ходит взад-вперед и размышляет, беззвучно шевеля губами. На самом же деле он говорил вслух.

– Я очарован вами, – признавался он чучелу совы на комоде, – поэтому и пары слов не могу связать, а лишь заикаюсь и запинаюсь. Дорогая Марион, не проще ли, не разумнее и не правильнее ли нам пожениться?

Продолжая мерять шагами кабинет, викарий угрюмо покачал головой. Это ни в какие ворота не лезет. Не в парламенте же он выступает, в конце концов! И как можно просить руки молодой леди только потому, что это правильно? Викарий замотал головой и снова принялся описывать круги по кабинету. Сам того не сознавая, он обратился к бюсту какого-то церковного сановника на мраморном пьедестале:

– Послушай, дядя Уильям! Давай по сути дела. Что я такого натворил? Скажи мне без обиняков! Если ты полагаешь, что…

Краем уха он уловил тихий стук в дверь и свое имя.

– Да? – отозвался викарий. – Войдите!.. Марион! Входите же! Присаживайтесь!

Щеки преподобного Джеймса слегка зарделись. Внимательный наблюдатель, вероятно, уловил бы сильнейшее смущение, которое они испытывали, находясь наедине. Ни викарий, ни Марион не замечали оговорок и странностей в поведении друг друга.

– Я ненадолго, вообще-то, – сказала Марион. – Правда! – (С ее позволения викарий галантно помог ей снять пальто и зашвырнул его куда-то в сторону книжного шкафа.) – Я не хочу беспокоить вас, Джеймс…

– Беспокоить меня? Ну что вы!

– Однако нам действительно требуется помощь, чтобы починить крышу порохового склада…

На викария снизошло просветление.

– Боже мой, ну конечно! – воскликнул он, бросаясь к столу и распахивая ежедневник. – А я-то ломал голову, что означает сокращение «кр» с двумя восклицательными знаками, которое я тут нацарапал сразу после визита к одной почтенной приболевшей даме! Крыша, ну конечно же!

Готовый на все, он энергично развернулся, потирая руки.

– Как мне показалось, работы там не много, – журчала Марион. – Только небольшие повреждения сбоку от конька крыши, с обеих сторон. Если бы вы подрядили кого-нибудь…

– Милая Марион, я позабочусь об этом лично!

– На ваше усмотрение, Джеймс.

– Ну вот, я почти готов! Вы не станете возражать, если я немного похожу здесь и поразмышляю в тишине?

– Конечно не стану!

Выразительно кивнув, преподобный Джеймс принялся вышагивать по кабинету, погрузившись в свои мысли. Светло-карие глаза Марион в обрамлении черных ресниц наблюдали, как он неспешно накручивает круги. Завершая третий круг, викарий выпалил:

– Я вас так люблю! Думаете, мы могли бы обойтись листовым железом?

Марион оцепенела:

– Ч-что?

– Прошу прощения… – сказал преподобный Джеймс, встрепенувшись. Заметив выражение ее лица, он воскликнул: – Дорогая Марион! Что-то не так?

– В-вы знаете, что вы только что сказали?

– Я ничего не говорил, – озадаченно ответил викарий. – Просто размышлял по поводу крыши. Простите меня!

В глубокой задумчивости теребя подбородок, он опять закружил по кабинету.

– Длинные и широкие листы железа, – наконец изрек он под суровыми взорами священнослужителей, смотревших на него с портретов, – можно согнуть пополам – вот так! – и прикрыть ими конек крыши, а впоследствии провести более основательный ремонт. Безусловно, нерешенным остается вопрос с гвоздями. Будут ли они достаточно прочно держать и дранку, и доски потолще, и листовое железо? – с укоризной обратился он к ковру. – Впрочем, дело не только в прочности. Дело в вашей холодности и сдержанности, которые поначалу меня отпугнули. За последнюю неделю, однако, произошли изменения. Я так люблю вас…

На этой фразе викарий и натолкнулся на Марион, которая по-прежнему не могла пошевелиться от изумления. С глаз преподобного Джеймса будто упали шоры, его сознание прояснилось, а в ушах с поразительной четкостью прозвенели последние слова, что он произнес.

В ошеломлении преподобный Джеймс застыл, будто обратившись в соляной столб. Марион нервно сглотнула, пробормотала что-то нечленораздельное, на секунду опустила глаза, но тут же подняла их, как ее учила Вётью Конклин.

– Ну, раз любите, – произнесла она с вызовом, – то почему же вы не скажете об этом мне, вместо того чтобы бормотать себе под нос?

– Возможно ли… – начал викарий. – То есть дружба, несомненно, вещь прекрасная и возвышенная. Но возможно ли, что вы…

– Да! Да! Да!

В сильнейшем волнении преподобный Джеймс заключил Марион в объятия со всей свойственной ему пылкостью. Надо признать, что и Марион отозвалась на его порыв с большим энтузиазмом.

Такая картина и предстала глазам экономки миссис Ханивелл, которая полминуты спустя вкатила в кабинет столик с чайным сервизом. Миссис Ханивелл, разбиравшаяся в человеческой природе и успевшая изучить эту парочку, буквально просияла. А викария ее появление ничуть не смутило.

– Миссис Ханивелл! Позвольте мне первым поздравить вас!

– Спасибо, сэр.

– То есть… – поспешил поправиться преподобный Джеймс. – Позвольте мне… Впрочем, не важно. Прошу любить и жаловать – моя будущая жена!

– Да что вы! Подумать только! Впрочем, нельзя сказать, что вы меня ошарашили, сэр. Вы наверняка намерены отпраздновать это событие?

– Отпраздновать! – воскликнул викарий и впечатал свой правый кулак в левую ладонь. – Конечно же да! Именно! – Поразмыслив пару мгновений, он добавил: – Ни я, ни дядя никогда не имели ничего против шампанского.

– Джеймс! – вдруг встревожилась Марион, в глазах которой стояли слезы счастья. – Это, безусловно, было бы великолепно! Но если пойдут слухи, что ты закатил вечеринку с шампанским накануне визита епископа…

– Ну да, наверное, действительно стóит перенести ее на другой вечер, – признал преподобный Джеймс. – Но все равно! Мы затопим камин, чтобы стало уютнее. И в первую очередь, Марион, мы забудем о крыше, будь она неладна. Какая там крыша! Да и погода не дождливая. Посмотри в окно. Так что никаких крыш.

– Ну… – протянула Марион.

Позднее, когда она вернулась к себе в коттедж, Марион поняла, что они позабыли не только о крыше, но и о благотворительном базаре.

Теперь как раз самое время привести какую-нибудь поучительную пословицу в качестве морального наставления, что так любил делать сэр Генри Мерривейл: например, не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня, и так далее. Ибо в три часа ночи хляби небесные разверзлись и зарядил такой ливень, что, казалось, начался Всемирный потоп. Хлестало как из ведра до самого рассвета, когда дождь слегка поутих. Преподобный Джеймс, который всю ночь проспал богатырским сном, почувствовал некоторое беспокойство, когда миссис Ханивелл вместе с утренним чаем принесла ему весть об обрушившемся на Стоук-Друид ливне. Из окна своей спальни преподобный Джеймс увидел порядочную толпу, которая собралась вокруг порохового склада. Все это были женщины, и многие из них заламывали руки. Наскоро одевшись и накинув плащ, викарий бросился в сад, где столкнулся с Марион, также облаченной в плащ.

– Все в порядке, – заверила она его. – То есть протекло с обеих сторон от конька. В проходе, что посередине, по колено жидкой грязи, но прилавки стоят по бокам, так что их не залило… По крайней мере, не совсем залило. Срочно нужно листовое железо.

– Ну естественно! – воскликнул викарий. – Я лечу в скобяную лавку. А заодно отыщу этого обормота Бенсона с его бакенбардами. Он только и знает, что бить баклуши.

К полудню удары молотка, которым орудовал викарий, разносились по всей округе. И пока полиция неустанно искала «веблей» тридцать восьмого калибра, которого и след простыл с вечера воскресенья, когда Гордон Уэст видел его в последний раз возле своей пишущей машинки, вверх по Хай-стрит медленно двигалась целая процессия телег и машин, груженных всяким добром. Дождь уже успел прекратиться.

В это же время в своей спальне на верхнем этаже «Лорда Родни» Вётью Конклин крутилась перед зеркалом, придирчиво разглядывая свой наряд. Поскольку один из фарфоровых сервизов, что она выставила на продажу, был ярко расписан сценами голландского быта, она решила появиться на благотворительном базаре в образе голландской куклы. Надо признать, что белоснежный чепец с загнутыми краями выгодно оттенял ее голубые глаза и медного оттенка волосы, а обшитый кружевами черный лиф и белые рукава с буфами подчеркивали изгибы фигуры.

У Вётью имелась камеристка, выполнявшая также функции горничной отеля и вышколенная обращаться к хозяйке не иначе как «мисс Вётью», наподобие личных служанок, описанных в книгах.

– Мисс Вётью, – с восхищением произнесла Флосси, – вы просто загляденье!

– Неплохо, да? – самодовольно осведомилась Вётью, наклоняя голову и пальцем нанося на губы помаду. Рассматривая свое отражение в зеркале, она констатировала: – Да, Флосс, есть еще порох в пороховницах!

– Мисс Вётью…

– Старые кошелки! – перебила ее хозяйка, имея в виду дам, участниц благотворительного базара. – Кроме мисс Тайлер и мисс Бэйли, естественно. Ты была на последнем собрании, куда допустили джентльменов? Ну конечно не была. Так вот, один джентльмен, не подписав своего имени, внес предложение, чтобы мисс Бэйли с ее длинными волосами изображала леди Годиву[19].

– Мисс Вётью! – воскликнула возмущенная камеристка.

– Вообще-то, – философски продолжала Вётью, – это вроде бы совсем не смутило ни мисс Бэйли, ни мисс Тайлер. Они даже задумались – наверняка представляли, как бы они выглядели нагишом на лошади. Но тут вскочила эта миссис Голдфиш, – лицо Вётью озарила широкая улыбка, не предвещавшая ничего хорошего, – и такого наговорила… Однако Билл Хакстейбл – он у нас второй после сквайра землевладелец – хоть и разволновался, но угомонил ее: мол, на благотворительном базаре лошадями не торгуют. Свою лошадь он, дескать, продавать точно не будет. И это верно, Флосс: лошадями там не торгуют. Дай-ка мне конфетку, дорогуша.

– Да, мисс, – сказала Флосси, доставая из коробки шоколадную конфету с ликером. – Но мисс Вётью! Ваш лиф, или корсаж, или как там его называют…

– А кстати! – не умолкала Вётью. – Подобные платья носили, когда тебя еще и в помине не было. Корсет на шнуровке. Затяни-ка потуже, Флосс. Упрись ногой в ящик с углем и тяни. Ничего страшного, если спереди будет немного попышнее… – Она задумалась. – Водил меня как-то один джентльмен в Национальную галерею смотреть старых мастеров. Боже мой, Флосс! Девицы на этих картинах мне и в подметки не годились!

– Мисс Вётью, вы ведь идете на благотворительный базар при церкви…

– О да, старым кошелкам мой вид не понравится, – шаловливо усмехнулась Вётью. – Зато мужчины будут в восторге.

– А мисс Бэйли все-таки… ну, я имею в виду…

– Нет, Флосс. Хотя, по правде говоря, я не знаю, в кого она в итоге нарядится.

В кого нарядится мисс Бэйли, не знал даже Гордон Уэст. Джоан стояла у зеркала трюмо в своей комнате, а перед ней лежала большая коробка с костюмом, которую она еще не успела открыть. Удобно устроившись на кровати напротив, Гордон Уэст излагал свою точку зрения по вопросу, который обсуждался ими уже битый час.

– Нет! – говорил он. – Ну как ты не можешь уразуметь, ангел мой, что я не появлюсь на благотворительном базаре с багром? Ладно, я приду, поброжу между прилавками, куплю что угодно – хоть старые часы, хоть еще какую-нибудь ерунду. Но вверять себя этим гарпиям я не буду!

– Ты меня не любишь, – надула губки Джоан.

– Дорогая, ну при чем здесь любовь? Ты ведь все прекрасно понимаешь!

– Подойди сюда, – тихо позвала Джоан.

– Бога ради, нет! – простонал Уэст чуть позже. – Этим ты меня тоже не переубедишь. Тут дело принципа. Вот твой дядя, он ведь не наряжается Старцем-Временем[20] или еще черт знает кем в угоду этим сварливым бабам!

– Не наряжается. Я даже боюсь заикнуться о чем-то подобном в его присутствии. Офицерское достоинство и все прочее – его от таких идей бросает в дрожь.

– Вот это я и пытаюсь тебе втолковать. Более того, ты отдаешь себе отчет, что мне необходимо подготовить беловой экземпляр рукописи, и работы там непочатый край? А пока рукопись не попадет в руки к издателю, мы не сможем пожениться.

– Ох, и то правда! Мне ужасно жаль, что отвлекла тебя!.. – Вдруг Джоан пронзила мысль. – Гордон! Разве ты не договорился встретиться с сэром Генри Мерривейлом, чтобы переговорить о его костюме?

– В самом деле! Мы должны были встретиться минут пятнадцать назад у меня в коттедже.

– Ну так беги скорее, дорогой, а я пока переоденусь. Сэр Генри уже наверняка тебя дожидается.

Так оно и было. И через какие-то пять минут о присутствии исполина в кабинете Уэста знали даже в доме у сквайра, поскольку отголоски их горячего спора были слышны и там. На грани исступления Уэст пытался донести до Г. М. свои аргументы.

– Послушайте меня, вы, вождь краснокожих, – повторял он. – В последний раз объясняю, что вам можно, а чего нельзя. Ну хоть немного помолчите!

– Тьфу на вас! – отреагировал уже вошедший в образ Г. М.

В продолговатом пыльном кабинете, сплошь уставленном книгами, Г. М. восседал на диване, скрестив руки и с выражением ослиного упрямства на лице. В дальнем углу примостилась Пам Лэйси. Ее растрепанные белокурые волосы и перепачканное платье еще неделю назад привели бы ее мать в ужас. На одной руке у Пам висела пара замызганных роликов, а под мышкой она держала книгу под названием «Приключения Шерлока Холмса». Глаза Пам гневно вспыхивали при каждой уничижительной ремарке в адрес Г. М.

– Во-первых, – не сдавался Уэст, – вы можете нахлобучить этот индейский головной убор. Вы можете даже продать его, если найдутся покупатели.

– Никаких «продать», – решительно отозвался «индеец». – Оставить себе.

– Хорошо. Но предупреждаю: он ненастоящий. – Приверженец аутентичности, Уэст чуть ли не рвал на себе волосы. Бросив взгляд на верхнюю полку с книгами, он сказал: – Жаль, что у меня не было времени на поиски настоящего. А это насмешка над индейцами. Ну да ладно. С книгами дела обстоят не лучше: описываешь этим дуралеям-читателям самую что ни на есть правдивую историческую подоплеку, а тебе никто не верит. Теперь ведь людям кино подавай, вот нам и приходится сочинять всякую муть… Далее, – продолжал он, – вы можете продать чучело гремучей змеи. А также лук и стрелы. Но ни при каких обстоятельствах не пытайтесь из него стрелять: лук настоящий, и вы его еще чего доброго сломаете. Кстати, вы не возражаете раздеться до пояса?

– Гори все огнем, нет! – выпалил «индейский вождь» и стал срывать с себя воротничок.

– Не сейчас, черт вас побери! Не сейчас! Базар начнется во второй половине дня, но главные номера, включая ваш, приберегут часов до шести, когда сидячих мест уже не останется и на базар пожалует епископ. Так к чему я веду: грима, чтобы покрасить вас в коричневый цвет от макушки до талии, у меня достаточно. Боевую раскраску тоже сделаем, если хотите… Вижу, что хотите. Дай вам палец – вы и руку оттяпаете! Но вот подходящих штанов у меня нет.

– Зато у меня есть, – заверил «индейский вождь». – И вполне себе подходящие.

– Отлично. Загримируетесь в отеле. Потихоньку проберетесь за палатки с товарами (ваша под номером семь, нечетные числа слева), чтобы никто вас до поры до времени не увидел. Вот, в общем-то, и все. А теперь о том, что вам делать нельзя. – (Г. М. еще плотнее скрестил руки на груди и молча уставился на дверь.) – Вам нельзя пользоваться томагавком – да его у меня и нету. Вам нельзя издавать боевой клич – ну, может, лишь в самом начале, когда предстанете перед публикой. Просто деликатно заявите о своем присутствии. И ни в коем случае не выскакивайте из-за прилавка, чтобы исполнить воинственный танец. Наконец, вам нельзя называть себя ни Сидячим Быком, ни Черным Ястребом, ни Капитаном Джеком[21].

В глазах Г. М. мелькнул огонек, который Уэсту стоило бы заметить. Все пункты, кроме последнего, возражений у Г. М. не встретили. Но тут он проявил несговорчивость и топнул ногой.

– Почему же я не могу быть Сидячим Быком? – тоном, в котором смешались горячность и искреннее непонимание, спросил он. – Какая разница, как меня будут звать?

– Потому что вы будете продавать вампум[22]. А это индейские деньги!

– Вы мне будете объяснять, что такое вампум?

– Марион думала, что у меня этого вампума просто завались, – сообщил Уэст. – А у меня его вообще нет. В связи с этим, – тут он достал из-за дивана какой-то предмет и поморщился от отвращения, – вам придется продавать вот эту дрянь.

Многие из деревенских дам с упоением вязали, и, в их понимании, вампум представлял собой узенькую полоску трикотажного полотна дюйма три в длину и дюйм в ширину, которую обшивали ракушками.

– Мэтр, – торжественно обратился к Г. М. Уэст, – если ваша цель продать тридцать штук такого, с позволения сказать, вампума по фунту и шесть пенсов за штуку, то распугивать покупателей никак нельзя. Вы должны быть неотразимы. Вам нужно создать образ кроткого, но хваткого старого вождя, к которому деньги рекой текут. А звать вас будут, – Уэст задумчиво наморщил лоб, – Великий Вождь Властелин Вампума. Нравится?

– Кошмар, – изрек Г. М. – Гори оно все огнем, если я соглашусь на эту аферу!

– Но почему же?

– Видите ли, сынок, тот, кто намерен весело провести время с индейскими перьями на голове, точно не станет изображать из себя брокера с фондовой биржи!

– Но ведь у индейцев не было фондовой биржи!

– О том и речь… Великий Вождь Властелин Вампума! – нараспев провозгласил Г. М. своим зычным голосом. – Великий Вождь Фунтовая Банкнота! Великий Вождь…

– Мэтр, вы должны это сделать! Мне-то на этот базар плевать. Но вот Джоан… – Как раз в этот момент последняя возникла на пороге, и Уэст резко умолк.

На фоне зеленой листвы Джоан выглядела просто сногсшибательно, несмотря на галоши, которые ей пришлось надеть. Ее светло-каштановые волосы, густые и мягкие, как руно, были разделены на прямой пробор и волнами рассыпались по плечам. Вокруг головы она повязала золотистую ленту. Платье из роскошной шелковистой ткани зеленого оттенка было перехвачено кушаком с кистями, отливающим золотом; оно плотно облегало ее стан, стекая к полу пышными складками.

– Нравится? – с воодушевлением спросила она.

– Не то слово, – зачарованно произнес Уэст. – Ты возрождаешь к жизни мои романтические грезы! Шервудский лес! Вечерняя заря! Еще секунда – и я возомню себя прерафаэлитом и возьмусь за кисть! Блаженная дева!..[23]

Полет его вдохновения был прерван появлением вполне земного персонажа – полковника Бэйли: в фуражке и с трубкой во рту, он потоптался на коврике в своих хлюпающих галошах и прозаически заметил, что погода прескверная.

– Но кто же ты, Джоан? – спросил Уэст. – Что это за образ?

Джоан пребывала в полнейшем восторге. И ей хотелось бы, чтобы Гордон почаще говорил с ней в таком тоне. С кротким лицом, но не без веселой иронии в глазах, она ответила:

– Я – саксонская девица. По крайней мере, так написано на коробке.

– Но ты похожа… Погоди-ка! – Уэста осенило. – Так ты у нас сегодня кондитерша?

– Да, дорогой. Миссис Дум опасается, что если за прилавок встанет она сама, то это будет выглядеть так, будто она делает рекламу своим пирожным. В общем, она боится, что ее подведут нервы и она упадет в обморок.

– Но с чего вдруг саксонской девице торговать сладкой выпечкой?

– Я та самая саксонская девица, которая устроила нагоняй королю Альфреду, потому что по его вине у нее сгорели лепешки[24].

– Знаете, Уэст, – вмешался полковник, вынимая изо рта трубку, – я нутром чую: здесь что-то не так. Но в чем подвох? Эти чертовы дамочки – миссис Дум и миссис Голдфиш – заболтают кого угодно. Совсем свихнулись на этом, как они выражаются, «Срединновековье». Если бы я не захлопнул дверь у них перед носом, они бы и меня переодели в Крысолова[25].

Уэст затопал ногами по полу, будто бил чечетку, и запустил руки в волосы. Едва сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик, он произнес:

– Мы вели речь об истории, а не о фольклоре. Но даже в фольклоре та, у которой по вине короля Альфреда сгорели лепешки, была женой пастуха, не так ли?

– Жене пастуха недоставало гламура, – угрюмо покачал головой полковник.

– Гламура? И что же вам известно о гламуре, сэр?

– Лично мне – ничего, – с горячностью ответил полковник. – Но о нем постоянно твердят наши обезумевшие дамочки. А еще они уверяют, что костюм только тогда и хорош, когда он начинается в области шеи и уходит в пол. Мол, так показывают в кино.

– Понятно, – хмуро отреагировал Уэст. – Ну и шут с ними. Джоан, может, хоть тебе удастся убедить сэра Генри согласиться, чтобы его звали Великий Вождь Властелин Вампума?

– Действительно, сэр Генри. Ну ради меня… – проворковала Джоан, что-что, а умасливать она была мастерица.

– Ну… не знаю, – протянул Г. М.; по его взгляду и ребенок бы догадался, что он замышляет какую-то шалость. – Раз уж я и так много в чем уступил… Если только ради вас…

В глазах Пам Лэйси, которая сидела в темном углу, с роликами в руках и «Приключениями Шерлока Холмса» под мышкой, сверкали молнии ревности. «Ах так! – думала Пам. – Значит, ради нее? А мне, вообще-то, все равно!»

Словно прочитав мысли девочки, Г. М. как бы невзначай повернул к ней свою большую голову:

– Но окончательное решение за тобой, моя куколка, – сказал он. – Возможно, они и правы. Но каково твое мнение?

При слове «они» ревность Пам растаяла без следа. Однако ее подбородок оставался вызывающе вздернут.

– Если, по-вашему, это правильно, – ответила девочка, – то я не возражаю.

– А условные знаки ты все помнишь? – загадочно спросил Г. М. – На всякий случай?

Маска великосветской дамы мигом слетела с лица Пам.

– Спрашиваете!

– Тогда договорились, – провозгласил Г. М., поворачиваясь к остальным с видом кроткого праведника; Уэст не спускал с него подозрительного взгляда. – Однако попридержите коней! – обратился к нему Г. М. – Вы, молодой человек, говорили, что главные номера, включая и мой, запланированы на шесть часов?

– Да, верно.

– Так, – произнес Г. М., выпрямляясь и выпячивая грудь, – значит, помимо меня, будет еще какая-то звезда?

– А вы не знали? – спросила Джоан. – Доктор Шмидт.

Пам Лэйси тихонько вскрикнула, но Г. М. многозначительным жестом велел ей помалкивать.

– Вот оно что? – протянул он. – Любопытно, любопытно… И что же он будет делать?

– Играть на пианино и петь, – объяснила Джоан. – Песня должна быть английская или американская, но он может петь и на немецком, тогда нам конец. Если вы ее не узнаете, то придется заплатить штраф. А если узнаете, то выиграли. Вот какой у него будет номер.

– Ну-ну, – проговорил Г. М., глядя в угол потолка. – Доктор Шмидт парень не промах. Держу пари: он получит все, чего заслуживает.

– Сэр Генри, – сказал Уэст, вставая прямо перед замечтавшимся Г. М., – а вы точно не станете устраивать фейерверков, от которых с порохового склада снесет крышу, или еще что-нибудь в этом роде?

– Ох, сынок! Я сделаю ровно то, что обещал. И я рассчитываю на вашу помощь!

– Все должно пройти без сучка без задоринки, – сказала Джоан. – Помимо викария, будет и сам епископ!..

– Кстати, – с легким раздражением перебил ее Г. М., – а кто он вообще, этот епископ? Все говорят о нем с таким придыханием… Видно, и правда фигура заметная. Как его имя?

Все поглядели на Г. М. с удивлением, и Джоан ответила:

– Доктор Уильям Уотерфорд, епископ Гластонторский.

– Боже ты мой! – выдохнул Г. М. после долгой паузы. – Неужели? Кроме шуток? Так это старина Мизинчик?

– Я… честно сказать, никогда не слышала, чтобы его так называли, – подалась назад Джоан.

– Такой коротышка, – горячо заговорил Г. М., – кругленький, как воздушный шарик. И розовый, как поросенок. Вечно что-то ест. Уотерфорд! – Он обернулся к Пам. – Помнишь, я тебе рассказывал? Это тот самый Мизинчик, который поспорил со мной на пять фунтов, что я не скачусь на роликах с Ладгейтского холма!

– Вы… э-э-э… с ним хорошо знакомы? – спросил Уэст.

– Со стариной Мизинчиком? Да мы с этим обормотом вместе в школе учились. Пару раз я виделся с ним в Кембридже. Я, конечно, знал, что он выбился в люди, но что из такого разгильдяя, как Мизинчик, выйдет епископ, я и подумать не мог!

– Так вы с ним друзья… – гнул свою линию Уэст.

– Закадычные! – подтвердил Г. М., нисколько в этом не сомневаясь. – Честное слово! И доложу я вам, старина Мизинчик был до жути вспыльчивый! Правда, всегда быстро отходил. Своего племянника он бы поддержал, даже если бы тот вздумал проповедовать учение о духах или поклоняться деревьям. Так что за викария сильно не беспокойтесь, поскольку он и сам за себя вряд ли беспокоится.

Уэст выдохнул с облегчением.

– Это просто замечательно! – воскликнула Джоан, и ее глаза засияли. – Получается, что остерегаться нечего. Как говорит миссис Дум, – улыбнулась она, – нас ждет самый праздничный и веселый благотворительный базар на свете!