Тяжелой поступью Г. М. прошествовал к выступу, на котором сидел Бэйли, и поставил рядом фонарь.

– Добрый вечер, полковник, – небрежно сказал он.

– Добрый вечер, Мерривейл, – таким же ничего не выражающим голосом ответил полковник Бэйли, как если бы они встретились в джентльменском клубе.

– Ужасно сожалею, что так случилось, – буркнул Г. М., глядя в сторону. – В вас много хорошего. Человек, с которым так непорядочно обошлась его собственная страна… – Г. М. осекся.

– Если вы полагаете, – сухо произнес полковник, – что я против того, чтобы меня повесили за убийство Корди…

– Ах, убийство Корди! – отмахнулся Г. М., будто считал, что отправить сапожника на тот свет было не таким уж большим грехом. – Убийство алчного шантажиста? Если бы вы ограничились только этим, полковник, я, возможно, и не стал бы все это ворошить и вытаскивать на свет божий улики против вас… Но есть и другое, на что я не могу закрыть глаза, понимаете? Вы – Вдова. И все это время вы ею были. Я не могу забыть о смерти Корделии Мартин. Не могу забыть о многих достойных людях, которые оказались на грани безумия. Полковник, если хоть кто-то когда-нибудь назвал бы вас жестоким и подлым, – (тут полковник выпрямился), – у вас, вероятно, возникло бы желание застрелить этого человека. Однако, даже если вы сами не могли бы себе в этом признаться, именно таким вы всегда и были. – Внезапно Г. М. развернулся и посмотрел полковнику Бэйли в лицо. В руках тот по-прежнему держал револьвер «веблей». – Готовы послушать, – спросил Г. М., – почему все так явно указывало на то, что вы и есть Вдова?

– Вы мне написали, – произнес полковник Бэйли. – Сказали, что знаете о моей стратегии. О том, что Вдова я, вы не сообщали. Ну что же, хотелось бы послушать.

– Вы гордитесь тем, что являетесь отличным стратегом, – ответил Г. М., – и оспорить это никто не может. Однако и я провел добрую часть своей жизни, выстраивая стратегии. Я видел вас насквозь, а вы, не совладав с нервами, допустили один серьезный промах.

– Какой?

– Я понял, что вы виновны, в субботу, тринадцатого числа, в тот самый вечер, когда мы впервые побеседовали. Мы были у вас в кабинете – помните? – стояли возле макета у окна. Через сильную лупу вы рассматривали практически невидимых глазу пехотинцев.

– Помню. Ну и?..

– И вы прямо высказались об авторе анонимок. Вы сказали: «Если закрыть глаза на исключительную жестокость подобного поступка, – (при этих словах полковник Бэйли вздрогнул), – я даже понимаю ход мыслей – так это, кажется, называется? – подлеца, который строчит эти пасквили», – закончил цитату Г. М. – Именно так вы и выразились и сами не заметили, что проговорились. Все остальные, с кем я беседовал тогда или позднее, в отношении автора анонимок использовали слова женского рода. Они считали само собой разумеющимся, что Вдова – это женщина. Вы же допустили оговорку, употребив слово «подлец», поскольку вам-то все было известно.

Полковник Бэйли молчал, глядя на лежащий в его ладони «веблей». Револьвер поблескивал в свете фонаря, который стоял рядом.

– Однако, – продолжил Г. М., – этим вы не ограничились. Отнюдь! Чтобы отвести от себя подозрения, вы добавили: «В этом мире полно людей, у которых в организме избыток черной желчи. Некоторые избавляются от нее, изливая на Военное министерство, – как я. Другие же… В общем, результат вы держите в руке».

В глазах полковника из-под полуопущенных век мелькнул загадочный огонек, который тут же погас.

– Складно сказано! Таким образом вы тонко намекнули на свою невиновность. Но на меня ваши слова произвели обратный эффект – и я тогда понял, что вы изрекли очень важную вещь. Дело в том, полковник, что вы не правы. Нельзя избавиться от желчи, сочиняя письма, если эти письма не оказывают хоть какого-то воздействия. А ваша бесконечная переписка с Военным министерством, вся эта писанина, что вы храните в папках у себя в кабинете, не возымела никакого действия – никакого толка от нее не было, вы все время бились о каменную стену. Вы осознавали собственную правоту и неистово пытались ее доказать, а твердолобые хряки из министерства ваши аргументы просто игнорировали. И тут я вспомнил, что вы сказали незадолго до этого. Помните, полковник? В тот момент, когда вы стояли возле макета с лупой в руке и разглядывали крошечных солдатиков? «Власть!» – выпалили вы без всякой связи с тем, о чем говорили до сих пор. Тогда вы совершенно забыли о моем присутствии. Вы полностью погрузились в созерцание не видимых невооруженным глазом пехотинцев, воспринимая их не людьми, а пушечным мясом.

Позднее инспектор Гарлик дал определение разных категорий анонимщиков. В его классификации к третьей категории относились в основном мужчины, которыми движет уязвленное достоинство и зависть к более успешным людям. Однако вы не полностью подпадали под эту категорию: вы изливали свою желчь на всех подряд, а не на какого-то одного человека, поскольку, будучи униженным, вы стремились унизить как можно больше окружающих вас людей. Однако оставался один шаг, на который вы никак не могли решиться. Но в воскресенье… Черт возьми! Благодаря нелицеприятной проповеди викария в нашем распоряжении оказалось несколько писем. К слову, я предпочел бы, чтобы викарий обошел некоторые острые углы. Вы понимаете, почему никто из обитателей деревни не передал нам письма, за исключением Рэйфа Дэнверса и доктора Шмидта, которых в строгом смысле к жителям деревни и причислить-то нельзя?

Казалось, полковник Бэйли его не слышит.

– Зависть… – пробормотал он презрительно. Его глаза потускнели, и лицо еще больше состарилось. – Но я вовсе не хотел… Бог тому свидетель! Для чего мне это нужно?

Г. М. не взял на себя роль ни обвинителя, ни мстителя. Но вид его был суров, и он ни разу не назвал своего собеседника сынком, как у него это было заведено.

– Вы понимаете, почему никто из них не решился передать нам ни одного письма, полковник? – не отступал Г. М. – Потому что анонимки были слишком отвратительными. Вы зашли чересчур далеко. Именно поэтому вы ответственны за смерть Корделии Мартин, как если бы убили ее собственными руками. По отношению к односельчанам вы имитировали дружелюбие и были не против пропустить с ними по кружке пива. Тем не менее они были для вас своего рода низшей кастой. Вам приходилось рассылать письма всем подряд, иначе вы могли бы навлечь на себя подозрения. Вы не остановились даже перед тем, чтобы обвинить собственную племянницу в порочащей связи с викарием. Однако вы прекрасно понимали: никто в такой бред не поверит! Даже когда в воскресенье Тео Булл и его дружки вздумали задать хорошую трепку преподобному Джеймсу, они чуть животы не надорвали от смеха при упоминании о том, что Джоан могла быть замешана в подобной истории, и уж тем более с викарием. Уэст был также обвинен в любовной связи со Стеллой, которая тоже получала письма подобного содержания, – правда, об этом я узнал позднее, хотя и подозревал о чем-то подобном. Я поинтересовался у Вётью Конклин, которая выражает мнение простых сельчан, и у Марион Тайлер, представительницы местных буржуа, что обо всем этом думают люди. Обе ответили, что содержание анонимок – просто вздор. А Стелла Лэйси, которой вы повсеместно пели дифирамбы, даже не понесла особого морального ущерба… Однако я забегаю вперед. Вернемся к корзине с письмами, которые мы заполучили в воскресенье. Одной из самых любопытных особенностей этих писем являлся слог. Именно обороты речи, которые использовал автор анонимок, в какой-то момент насторожили инспектора Гарлика: он услышал в них что-то знакомое, хотя и не мог определить, что конкретно. Для ясности приведу пару-тройку примеров, полковник.

Поморгав, возведя глаза к потолку, Г. М., отличавшийся отменной памятью, начал:

– Доктору Шмидту: «В соответствии с моим предыдущим письмом, мне представляется…» – и так далее. А вот послание Джоан Бэйли. Опуская все эти «да уж» и «ну и ну», мы читаем: «Наведя справки на Ваш счет, Джоан, я обнаружил…» – и так далее. Викарию: «По-видимому, Вы и Джоан Бэйли придерживаетесь мнения…» – и т. д. и т. п. – Г. М. взглянул на полковника. – Вам не кажется, что это созвучно с чем-то типа: «В ответ на Ваше письмо от первого июня, командир дивизии Золотые Галуны испрашивает Вашего дозволения…» – и дальше в том же духе. Типичный язык и витиеватые обороты официальной переписки. Причем в обычной жизни вы говорите совсем по-другому, но переходите на канцелярский стиль, едва беретесь за перо. Вы, полковник, обменивались корреспонденцией с Военным министерством уже долгое время, так что все эти бюрократические формулировки вернулись к вам бумерангом. – Г. М. помолчал. – И это не все. Если вы так откровенно ненавидите сплетни, где вы набрались историй, от которых вся деревня потеряла покой и сон? Вы и сквайра Уайатта причислили к холопам и мужланам, нанеся ему обиду, от которой он все еще не оправился. Но это так, к слову… Ваша собственная племянница – не забывайте, что я почти неделю околачиваюсь по деревне, собирая информацию, – ваша собственная племянница открыто признает, что обожает сплетни и по полдня висит на телефоне. А где же телефон? В конце коридора, прямо у входа в ваш кабинет! И под дверью имеется щель, так что вам все прекрасно слышно. Еще одна ремарка касательно писем, прежде чем мы перейдем к более увлекательной теме, а именно к исчезновению из запертой комнаты. Доктор Шмидт получил четыре письма, в которых вы заклеймили его нацистом, чем привели в ярость. Самое удивительное, что никому в деревне не было до этого никакого дела, поскольку коричневорубашечники, что маршируют под «Песню Хорста Весселя»[27], вызывают у людей лишь усмешку. Держу пари: если вы спросите у Марион Тайлер или даже у викария, они скажут вам, что их это совершенно не заботит. Однако я заметил, как в субботу вечером при упоминании доктора Шмидта ваш взгляд переместился на папки с грифом «Военное министерство». Я видел выражение вашего лица. Полковник, кто, кроме вас, стал бы писать ему анонимки, называя нацистом?

Веки полковника Бэйли дрогнули, и он сжал кулак.

– Но он ведь и есть нацист, разве нет?

– Естественно! Я могу открыть вам маленький секрет, поскольку… – Г. М. резко умолк.

– Ну?

– В общем, спецслужбы прослушивают его уже больше года. И он выдает себя с потрохами всякий раз, как открывает рот. Но вернемся к субботнему вечеру, когда мы впервые беседовали, и свяжем его с появлением и исчезновением Вдовы вечером в воскресенье. Как я уже говорил, я заподозрил вас с самого начала. Помните, я говорил, что вашей племяннице грозит большая опасность, или, по крайней мере, ей самой так кажется, из-за анонимки, которую она получила в тот день?

– Да, я помню!

– На следующий день, в воскресенье, она показала мне это письмо. В нем Вдова обещала заглянуть к ней в гости за несколько минут до полуночи. Признаюсь, тут ваш покорный слуга не на шутку струхнул. Я был готов поставить десять фунтов против старого башмака, что Вдова – это вы. Вы вознамерились провернуть в эту ночь какой-то фокус, и я поклялся себе помешать вам. И все же почему, думал я, почему Вдова, которая залегла на дно на целый месяц, вдруг прислала сразу два письма и в одном из них обещала нанести Джоан визит? Приемлемым объяснением могло быть следующее. Вдова, то есть вы, задумала доказать, что ни в коем случае Вдовой не является, и тем самым отвести от себя подозрения. Это выглядело вполне логично, но я мог ошибиться. Тогда меня посетила ужасная мысль: а что, если вы спятили? Что, если вы решились убить собственную племянницу, чтобы доказать, что автор анонимок не вы?

Глаза полковника Бэйли широко распахнулись. Дернувшись и едва не выронив револьвер, он прислонился к каменной стене.

– Мерривейл, бога ради! – едва слышно произнес он. – Неужели вы и правда подумали…

Г. М. поднял вверх свою ручищу, и полковник снова сдвинулся на край выступа.

– Знаю-знаю! – буркнул Мерривейл. – Вы действительно любите Джоан, вы бы и пальцем ее не тронули. Это правда. Вы полагали, вполне искренне, что ваша затея вряд ли ее испугает. Женщины из рода Бэйли не робкого десятка, верно? Даже во время осады Хаккабулы они способны преспокойно играть на мандолине, несмотря на пули, что свистят рядом. Тем не менее я обязан был защитить девушку. Ваше эго, вероятно, потешит тот факт, что вы провели меня как мальчишку. Рассказать вам, что вы сделали?

В глазах полковника Бэйли блеснул огонек тщеславия и гордости за собственную изобретательность.

– Сомневаюсь, что вам это известно, – коротко ответил он.

– Сомневаетесь? Тогда вспомним, что происходило в кабинете, где вы, Уэст и я беседовали, прежде чем заступить на вахту возле спальни Джоан. План Уэста, которому вы наигранно противились, являлся вашим собственным планом. Вы как бы невзначай сами его на эту мысль и навели. Откуда мне это известно? Уэст сообщил, что четвертым караульным будет Корди. Вы с сомнением хмыкнули. Уэст возразил: «Ну что вы хмыкаете, сэр?! Вы же сами говорили, что он единственный, кому можно доверять!» Улавливаете? Очевидно, кто тут дергает за ниточки! Когда же Уэст предложил вам охранять дом снаружи, вы моментально отмели его инициативу и сказали, что будете нести вахту на пáру со мной возле спальни Джоан. А кто предложил Джоан выпить снотворное – важнейшее условие, чтобы план сработал? Вы. Боже мой! Я знал, что вы что-то замыслили, но продолжал сидеть с вами у запертой двери, как последний болван! Мы договорились по очереди заходить в комнату каждые десять минут, чтобы убедиться, что с Джоан все в порядке. Отказаться я не мог, потому что тогда мне пришлось бы представить доказательства того, что эту опасную игру затеяли вы. Доказательств у меня не было, поэтому вы просто выставили бы меня за порог. Я, однако, заглядывал в замочную скважину и видел Корди, который околачивался за окном спальни. Вы же ничего особенного не делали, как я это для себя и отметил несколько позже. Примерно без десяти двенадцать вы зашли в спальню – после этого туда уже никто не заходил, пока не раздались выстрелы, – и вроде как ограничились тем, что чиркнули спичкой, задули ее и громким шепотом обменялись парой-тройкой реплик с Уэстом, который держал вахту за окном. После чего вы снова вышли в коридор. Наверху часы пробили полночь. Не происходило ровным счетом ничего, и мне подумалось, что мои подозрения все-таки безосновательны. Если помните, тогда я сказал вам, что у меня было такое впечатление, будто машина разогналась до скорости сто миль в час, а я не имею ни малейшего понятия, в каком направлении мы движемся.

Г. М. помолчал, глядя на худощавую фигуру, неподвижно застывшую на каменном выступе. В следующий момент полковник Бэйли открыл глаза.

– Полковник, – сурово обратился к нему Г. М., – вы когда-нибудь видели рисунок, на котором бродячий художник в начале девятнадцатого века изобразил Вдову? Его часто воспроизводят на почтовых открытках.

– Возможно, – ответил полковник Бэйли.

Сунув руку в карман брюк, Г. М. извлек оттуда мятую открытку и посмотрел на лицо средних лет женщины с искривленными в ухмылке губами. Темные волосы змеями опускались ей на плечи, и было очевидно, что она – воплощение зла.

– Вашу племянницу, – продолжил Г. М., – этот образ пугает с самого детства. Она рассказала об этом нам с Рэйфом Дэнверсом… Половину своего черного дела вы, полковник, сделали тогда, когда зашли в спальню Джоан примерно без десяти двенадцать, после чего вновь вышли оттуда с видом невинного агнца. Разговаривая с Уэстом, вы сидели на краю кровати, у изголовья которой, возле окна, находится ночной столик. Изголовье кровати было в тени (помните?), однако луна освещала остальную обстановку. Тот, кто стоит за окном, толком разглядеть, что происходит в комнате, не может. Светильник на ночном столике частично загораживал вид, так что Уэсту был виден лишь ваш профиль. А что же располагалось – и располагается – прямо напротив изножья кровати? Я вам скажу: трюмо – довольно высокое, как и кровать, с большим зеркалом. В определенный момент я как бы невзначай подошел к трюмо: мне требовалось выяснить, что отражается в зеркале. Вы ведь увлекаетесь акварельной живописью, верно? Так вот, в боковых карманах у вас было три-четыре, а может и больше, тюбиков с красками, а кисточку вы, очевидно, припрятали во внутреннем кармане. Несмотря на то что лицо Джоан находилось в тени, склонившись над ним, вы могли без труда разглядеть его черты, тем более что в спальню проникал лунный свет. Ну а что было на ночном столике? Миска с водой и полотенце. Им вы, однако, воспользоваться не могли – на полотенце остались бы следы краски. Днем вы спрятали в тумбочке под столиком еще одну миску с водой и еще одно полотенце. Вы ведь помните – верно, полковник? – что в тот вечер волосы Джоан были распущены точно так же, как и сегодня, когда она появилась на благотворительном базаре в образе саксонской девицы. Вы проворно разукрасили ей лицо акварелью. Поскольку косметикой Джоан не пользуется, разве что пудрой, вам не потребовалось много времени, чтобы, переговариваясь с Уэстом, нанести два-три мазка.

– Что-нибудь еще расскажете?

– О да!

– Войдя в спальню, вы подвинули трюмо к изножью кровати – благо оно на колесиках, а пол покрыт ворсистым ковром. Затем вы обмотали руку носовым платком, выкрутили лампочку из светильника и положили ее на ночной столик. За считаные секунды нанеся Джоан грим, без десяти двенадцать вы вышли из спальни и тихонько заперли дверь, а девушка даже ничего не заметила, поскольку нембутал успел подействовать и она спала. – Перепачканное гримом и грязью лицо Г. М. окаменело. Разорвав открытку, он бросил клочки бумаги на землю. – Что же дальше? В полночь – ничего. В четыре минуты первого – за окном спальни Фред Корди трижды выстрелил из револьвера. Это разбудит кого угодно, даже наглотавшуюся снотворного девушку. Она приподнимется в кровати и посмотрит перед собой – в большое зеркало у изножья кровати. Своего собственного лица она в зеркале не увидит. Она увидит в нем жуткую гримасу Вдовы-пересмешницы, прямо как на том рисунке. Да еще и в свете луны. Так все и произошло! От ужаса у девушки перекосило рот – она готова была закричать. У Вдовы в зеркале тоже перекосило рот, но от злобы. Джоан порывисто выбрасывает вперед руку, чтобы оттолкнуть это пугающее видение. Вдова повторяет ее жест… Вы можете гордиться собою, полковник Бэйли. Что меня долго смущало, так это утверждение Джоан, что зловещая фигура стояла прямо возле нее и даже ее коснулась. Однако ничего подобного не было и в помине: девушка была напугана и искренне поверила в то, что перед ней действительно Вдова-пересмешница. Она с таким ужасом ожидала визита Вдовы, что приняла химеру за реальность. А теперь, дорогой полковник, бросим взгляд на ваши дальнейшие благородные действия. Вы немедленно ворвались в спальню. Я-то думал, что в полутьме вы наткнулись на стул на колесиках и опрокинули его, а в действительности вы отодвигали трюмо обратно к стене. Почему же никто не услышал, как оно стукнулось о стену? Да потому, что чересчур широкий ковер в спальне Джоан загибается у плинтусов. А что же туалетные принадлежности? Почему они не свалились с трюмо, пока вы его передвигали? Потому что их на нем не было! Вероятно, днем, когда вы поставили миску с водой в тумбочку, вы также переложили расческу, зеркальце и все остальные предметы с трюмо на комод. Я их там видел. Рэйф Дэнверс говорит, что тоже. А если раньше их там заметила и сама Джоан, как оно, скорее всего, и случилось, то она была слишком напугана, чтобы думать о причинах столь странного перемещения. Накричавшись, она без сил опрокинулась на подушку, ведь действие снотворного еще не прошло. Блики лунного света на стекле не позволили Уэсту разглядеть, что трюмо стоит не на своем месте… А может, он просто не обратил на это внимания. Я тоже этого не заметил, поскольку стоял в дверях, пытаясь зажечь свет. Зато что может быть естественнее для нашего славного полковника, чем броситься к изголовью кровати и протереть лицо Джоан влажным полотенцем? Лицо девушки остается в тени, да еще и полковник заслоняет его собой, так что толком ничего не разглядеть… Полковник, вы что, уснули? Я же с вами разговариваю… Вы достали из тумбочки чистое полотенце и как следует намочили его в воде. Вам необходимо было одним движением без остатка стереть с лица вашей племянницы маску Вдовы-пересмешницы. Однако времени у вас было в избытке, пока мы, остолопы, метались по комнате в поисках лампочки. А ведь мы, черт возьми, даже слышали плеск воды! С волосами Джоан вам возиться не пришлось: ее темно-каштановые пряди в полутьме вполне могли бы сойти за шевелюру мегеры с почтовой открытки. А вы, кстати, не заметили, что похожая сцена разыгралась на наших глазах за несколько дней до этого, только роли распределились несколько иначе? Вы сидели у мольберта, когда на вас налетел мой чемодан и вы ткнулись лицом в собственное произведение. Покатываясь со смеху, Джоан пояснила, что это всего лишь акварельные краски, которые легко отмыть. Теперь и вам смешно, полковник Бэйли? Держу пари, что да! Вам нужно было поскорее запихнуть полотенце с пятнами краски, тюбики и кисть, а также миску с грязной водой в тумбочку, после чего молить Бога, чтобы никто в нее не заглянул до нашего ухода. Мои поздравления: в тумбочку никто не заглянул.

Полковник Бэйли медленно поднялся и расправил складки на своих брюках-гольф.

– Я не хотел причинять вреда Джоан, – тихо сказал он. – Я… – Полковник медленно приподнял руку, в которой держал револьвер, и, криво улыбнувшись, повертел его в ладони. – Он разряжен. – Полковник пожал плечами.

– Да я знаю, – обыденным тоном подтвердил Г. М. – Три патрона выпустил Корди, два выпустили в него вы, а потом еще один здесь. Это старая шестизарядная модель. Ради меня вы наверняка не стали бы его перезаряжать… Уже на следующее утро я разгадал, что за трюк вы провернули с запертой комнатой, – продолжил Г. М., не спуская с полковника глаз. – Как, спросите вы? А вот как: в гостиничном номере я разглядывал себя в образе индейца в ростовом зеркале. И меня внезапно осенила догадка. Уже некоторое время назад я стал подозревать, что грядет убийство, и в понедельник это подозрение превратилось в уверенность: я ясно понял, кто станет жертвой. До того я предполагал, что опасность грозит Джоан. Однако в действительности она грозила Фреду Корди, поскольку именно он выступил соучастником в спектакле, который вы устроили в воскресенье вечером. Это очевидно, не так ли? Когда часы на церкви пробили двенадцать, Корди трижды выстрелил из револьвера. И это был явный сигнал. Вообще-то, Вдова должна была выйти на сцену за несколько минут до полуночи. Однако Корди точного времени не знал: как выяснилось позднее, наручных часов у него не было, а церковные опаздывали на четыре минуты. Ставлю лимузин против шести пенсов, – Г. М. указал на полковника обвиняющим перстом, – что, переговариваясь с Уэстом через окно, вы попросили его забрать револьвер у Корди как бы в шутку, мол, тот большой ребенок, как знать, что ему в голову взбредет. Уэст не должен был воспринять вашу просьбу всерьез. Именно так и произошло: револьвер остался у Корди, и тот трижды выстрелил из него в воздух. Ну а Уэст места себе не находил от тревоги за Джоан, и, как любому другому человеку в похожем эмоциональном состоянии, ему могло привидеться все, что угодно. Он был искренне убежден, что мимо него проскользнула странная тень. Если бы и Уэст был замешан в этой авантюре, он бы сказал Корди время, ведь у него на запястье имелись часы. Согласны, полковник? Вы, и не кто иной, велели Корди выстрелить из револьвера. Единственная цель состояла в том, чтобы разбудить Джоан. Однако вы загнали себя в крайне опасную ситуацию! Если пишущая машинка действительно находилась там, где я думал, то вы оказались в еще большей зависимости от акробата-сапожника, поскольку это именно он помог вам запрятать ее в голове у Вдовы. Машинка принадлежала Корди. В свое время он рассказывал направо и налево, что выбросил ее в реку, хотя на самом деле он просто запихнул ее в свой сервант. Более того, Корди знал гораздо больше сплетней об односельчанах, чем вы могли подслушать из разговоров Джоан по телефону. В то время как вы печатали свои пасквили, вероятно, под покровом ночи у себя в погребе…

– Я был рукой правосудия, – объявил полковник. – Боже, с каким наслаждением я стучал по клавишам! Они все того заслуживали. Кто-то должен был понести наказание.

– В понедельник стало очевидно, что Корди подвергается ужасной опасности. Он слишком много знал. Гарлик предположил, что если бы он вздумал шантажировать…

– А он и шантажировал.

– И вы его убили?

– Разумеется, я его убил, – сказал полковник с раздражением, будто не считал смерть сапожника такой уж большой потерей. – Сначала он потребовал у меня пять шиллингов, потом десять, а потом и фунт. А за то, что три раза пальнул из револьвера в воздух, он захотел ни много ни мало двадцать фунтов. Столько я заплатить не мог, Мерривейл. У меня и не было такой суммы. Я взял револьвер из коттеджа Уэста. Это был мой револьвер, он принадлежал мне с четырнадцатого года, но я его не зарегистрировал. Я назначил Корди встречу как можно дальше от моего дома – в южной стороне парка, там, где живет сквайр. Но я, черт возьми, не хотел… не хотел причинять Корди вреда. Этот проклятый шакаленок вновь и вновь клялся, что выдаст меня с потрохами, и я просто обезумел. Я достал револьвер и попытался ухватить Корди за шиворот, но он вырвался и помчался по подъездной дороге. За ним я не последовал – это было бы слишком рискованно. Вместо этого я бросился в северную сторону между деревьями – так короче. Бегаю я быстро – спросите у любого, кто видел, как я играю в теннис. Как в тот день, когда викарий… – Улыбка на губах полковника померкла. – В общем, я дважды выстрелил в него из-за ограды парка на северной стороне. В лунном свете стрелять не так-то просто. И я решил, что промахнулся… Но в конце концов он все же рухнул, как и Вдова. – Полковник Бэйли закрыл глаза ладонями.

– Видите ли, полковник, – с сожалением сказал Г. М., – моя большая ошибка состояла в том – и Гарлик будет мне об этом напоминать до скончания века, – что я сразу не вцепился в Корди, как только догадался, что пишущая машинка спрятана в голове у Вдовы, да и вас мне следовало немедленно прижать к стенке. Да, это были лишь мои догадки, но это плохая отговорка. Кто-нибудь из людей Гарлика мог бы ночью залезть наверх, чтобы проверить мое предположение, и вопрос был бы решен. И Корди не смог бы отпереться – у нас имелись показания торговца, у которого он приобрел пишущую машинку. Однако вы могли бы ни в чем не признаться, а мы бы себя выдали. Возможно, в глубине души (если она у меня есть) я надеялся, что вы поймете предостережение и остановитесь. Вечером в понедельник я вернулся в спальню Джоан, чтобы попытаться найти следы ваших художеств. Я знал, что тюбики, кисточку, миску и полотенце с пятнами от краски вы убрали накануне вечером, когда Джоан ушла спать наверх. Поскольку действовали вы второпях и при плохом освещении, то, возможно, расплескали воду и в тумбочке остались следы краски. Но их там не было. Однако сегодня утром Мастерс сообщил мне, что следы все-таки можно обнаружить, если тумбочка окажется в распоряжении лондонской полиции… Но вернемся к вам, полковник. Вы добились своей цели, до смерти напугав Джоан и доказав, что не можете быть Вдовой. Я же продолжал уверять всех в том, что Джоан теперь ничего не угрожает и с Вдовой она больше никогда не встретится. Полковник, вы могли бы на этом остановиться, но вы этого не сделали. И вчера вы попали в старую как мир полицейскую ловушку, которую мы с Гарликом вам расставили. Вы купили помеченные марки, чтобы поразить последней стрелой меня. Полиция была в курсе. Сегодня ваша чертова депеша, видимо, выпала у меня из кармана в коттедже Уэста, и я не сомневаюсь, что, когда он передал ее Гарлику, тот решил действовать. А я попросил вас встретиться со мной здесь и нарочно устроил переполох на благотворительном базаре, чтобы ни одна живая душа в Стоук-Друиде вас не заметила. Я хотел предоставить вам… Впрочем, я все еще могу это сделать. Однако что касается анонимок, тут вам не отделаться – доказательства налицо. А насчет Корди…

Полковник Бэйли сжал свои длинные костлявые пальцы и снова поднялся.

– Думаете, я трус? – с вызовом произнес он. – И трясусь при мысли о виселице?.. Но вот письма… Это скандал! Неужели вы не понимаете, что меня не так пугает виселица, как скандал?

– Ну да, ну да. Хотя по части устраивать скандалы вы большой мастер, верно?

– Я… о да. Я все это заслужил. Возразить мне нечего.

– У полицейских есть интересное правило, – задумчиво произнес Г. М. – Если против подозреваемого собраны веские улики, а он вдруг умирает, то после его смерти полиция не говорит об этом общественности ни одного слова. Ни единого. Газетчики в истерике, а полиция – молчок. Английское законодательство, эта неповоротливая машина, над которой мы так часто потешаемся, полагает, что таким образом защищает ни в чем не повинных родственников подозреваемого.

– Но я…

– Полковник, помните, вы рассказывали, как поступили бы ваши армейские друзья лет тридцать— сорок назад с тем, кто совершил нечто непростительное?

– Я… я говорил тогда о викарии… Я ошибался. Но…

– Вы рассказывали, что они оставили бы этого человека наедине с заряженным пистолетом и дали бы десять минут, чтобы им воспользоваться. – Г. М. порылся в своем весьма глубоком кармане и выудил из него еще один «веблей» тридцать восьмого калибра, полностью заряженный, который ему на время одолжили. – Между прочим, полковник, – пояснил он извиняющимся тоном, – я как раз хотел прогуляться. Вернусь минут через десять.

Старое, полубезумное, утомленное лицо полковника прояснилось, плечи распрямились. Нельзя было в тот момент представить себе более красивого воина.

– Вам это выйдет боком, знаете ли, – улыбнулся он.

– Ну да, – пожал плечами Г. М.

Тон полковника Бэйли изменился.

– Спасибо, Мерривейл.

– Не за что, полковник.

Г. М. открыл дверь башенки и не стал затворять ее до конца. В лунном свете, который заливал пороховой склад, просачиваясь через окна на западной стороне, Мерривейл тяжелым шагом двинулся по центральному проходу. Он не достиг входной двери, когда раздался выстрел. Г. М. на мгновение склонил голову, а потом развернулся и пошел назад.