Фреда Корди похоронили в пятницу, девятнадцатого сентября, спустя четыре дня после смерти. Погода выдалась промозглая, и в небе вились серые клочки облаков.

Народу на похоронах собралось немного, поскольку друзей-приятелей у Корди почти не было, а кое-кто втайне считал, что туда ему и дорога. Однако Гордон Уэст с Джоан Бэйли на похороны пришли, как и полковник. Были там и Ральф Дэнверс, и сквайр Уайатт, и, как ни странно, Марион Тайлер.

– Он вскапывал мне огород, – поведала Марион. – Отложил свою работу, чтобы вскопать мне огород.

Несмотря на атеистические взгляды покойного, миссис Корди слезно умоляла, чтобы его предали земле на кладбище при церкви, а преподобный Джеймс отказать рыдающей женщине не смог. Вся в черном, миссис Корди держала за руку свою одиннадцатилетнюю дочь Фредерику, которая, с черной вуалькой на лице, сосала леденец на палочке. Под аккомпанемент капель дождя сквайр Уайатт пообещал, что приютит миссис Корди и Фредерику у себя в доме. Но в целом Стоук-Друид по сапожнику не горевал.

С вечера понедельника, когда убили Корди, и до вечера четверга, когда состоялось дознание, жители деревеньки переживали разные чувства: сначала они испытали тревогу, в связи с чем стали наглухо запирать двери и окна в своих домах, потом пришел черед гнева, и, наконец, наступила апатия.

На дознание возлагались большие надежды. Всем стало известно, что пишущая машинка, спрятанная в глазу Вдовы-пересмешницы, была той самой, на которой печатали анонимки.

Как и в случае Корделии Мартин, дознание проводил учтивый коронер мистер Вэнс. Несколько раз он шепотом совещался с инспектором Гарликом. Пара-тройка репортеров, которые прибыли из Лондона в связи со слухами о том, что Джоан Бэйли явился призрак, временно прекратили донимать племянницу полковника, чтобы поприсутствовать на дознании.

Согласно установленному порядку первым свидетелем была вызвана миссис Мэри Энн Корди, формально опознавшая труп. Следующим свидетельское место занял мастер своего дела, доктор Иоганн Шиллер Шмидт.

Он пояснил, что покойный скончался в результате кровопотери, вызванной пулевым ранением в левое легкое. Было произведено два выстрела, и пули прошли несколько по диагонали, справа налево. Не задев позвоночник, обе пули засели в мягких тканях, причем одна из них поразила жизненно важный орган.

Представлялось не совсем обычным, хотя и вполне возможным, что человек, получивший две пули в спину, смог бегом пересечь луг и взобраться на груду камней, прежде чем скончался от ран (установить, в какой именно момент наступила смерть, не удалось).

Отчет о результатах баллистической экспертизы, полученный из Бристоля, оказался краток: «Обе пули, представленные на экспертизу, были выпущены из револьвера „веблей“ 38-го калибра, модель 3. Определить, с какого именно расстояния были произведены выстрелы, не представляется возможным. Предположительно, оно было не слишком близким, но и не слишком большим».

После того как был оглашен этот отчет, Гордон Уэст изложил – как его и просили, кратко – всем известные события.

В состоянии ли он оценить, с какого расстояния были произведены выстрелы?

Что ж, он мог полагаться лишь на собственные ощущения: примерно футов тридцать— сорок. Уэст бежал значительно левее Корди, так что пули пролетели от него в стороне.

Вслед за показаниями Уэста коронер, по настоянию полиции, объявил, что дознание отложено.

Присутствовавшие в зале жители Стоук-Друида от изумления выпучили глаза. Несколько мгновений висела гнетущая тишина. Ее нарушил мистер Раш, торговец скобяными изделиями.

– Послушайте! – выкрикнул он. – А что же насчет анонимок?

– Они не имеют прямого отношения к предмету рассмотрения, сэр. Позвольте напомнить, что дознание отложено.

– Да и черт с ним, с предметом! – подал голос Тео Булл, что сидел в противоположном углу. – Чья эта пишущая машинка? Кто писал письма? Вы ни словом не обмолвились о машинке – только сказали, что она была припрятана в голове у Вдовы. А это и так всем известно!

– Еще раз, сэр, я обязан напомнить вам…

Если бы коронер в тот момент призвал полицию очистить зал, последствия могли оказаться катастрофическими, но он поступил более разумно.

– Господа, – сказал коронер, – я делаю лишь то, что мне предписывает закон.

Последовал возмущенный гул и топот. Однако стоукдруидцы, как и все остальные обитатели Англии, впитали уважение к закону с молоком матери, так что одно это слово усмирило даже самых недовольных, и люди стали расходиться.

И все же это не предотвратило спонтанных протестов и сходок, гораздо более яростных, чем те, которые были вызваны печально известной проповедью викария. Кто-то даже сорвал шлем с полицейского возле книжной лавки Дэнверса, однако страж порядка, следуя приказу, отнесся к этому снисходительно и на провокацию не поддался. В тот четверг, вечером, питейные заведения и в «Лорде Родни», и в «Лошадиной голове» были забиты под завязку. В «Лошадиной голове», у стойки бара, в окружении своих почитателей, слово держал сквайр Том Уайатт. Его густые, лишь слегка тронутые сединой волосы были разделены на пробор и приглажены так гладко, что казались париком. Такие же густые усы были аккуратно пострижены. Сквайр Уайатт опрокинул в себя треть пинты пива и поставил кружку.

– Я сделаю заявление, – возвестил он, вытирая усы.

Может, по чистой случайности, а может, и нет – в баре как раз появился инспектор Гарлик. Склонившись к стойке, он вместо бутылки и кружки попросил три четверти домашнего пива с собой.

– Здесь ходят слухи, – произнес сквайр, – что в понедельник вечером, до того как Фреда Корди подстрелили, он заходил ко мне. Это вранье, я так и скажу это любому легавому, любому!

Глаза сквайра остановились на отражении Гарлика в запотевшем зеркале, что висело за барной стойкой, но тот никак не отреагировал на слова Уайатта.

– Вы слышали, что сказал Уэст, – продолжил сквайр, обращаясь к публике, которая хором ему поддакивала. – Уэст сказал, что ему показалось, будто Корди выскочил из-за кустов, ну, или невысоких деревьев, которые стоят вдоль дороги ярдах в семидесяти от моего дома. Так это правда. Я сам его видел. – Слушатели загудели, и сквайр отхлебнул пива. – Слушай, Марти! И ты, Стив! Я как раз собирался лечь спать и открыл входную дверь, чтобы взглянуть, погожая ли будет ночь. И тут из-за деревьев выскочил Корди. Светила луна, так что я его четко разглядел. По-моему, за деревьями с ним был кто-то еще. Так вот, Корди, крича во все горло, понесся как угорелый по моей подъездной дороге. Я решил, что он в своем репертуаре, и запер дверь.

– Это с какой стороны дороги, сквайр? – полюбопытствовал кто-то.

– С левой, Лен! С той, что к югу! Однако, – сквайр Уайатт грохнул кружкой по барной стойке, – меня сегодня в качестве свидетеля не вызывали. – (Сей факт явно разозлил Уайатта больше всего.) – Но если бы я вздумал кого-то укокошить, Лен, то я сошелся бы с ним лицом к лицу и стрелял бы из двустволки! Так и передай каждой ищейке, что встретится тебе на пути!

Пиво лилось рекой. Поскольку две официантки, казалось, расплескивали столько же пива, сколько доносили до клиентов, даже табачный дым пропитался влагой. Инспектор Гарлик, аккуратно пересчитав сдачу, взял со стойки бумажный пакет с пивом и покинул паб.

Он прошел мимо бывшего извозчичьего двора при «Лошадиной голове» и свернул к книжной лавке Дэнверса. В глубине лавки, над столом, у которого сидели Дэнверс и сэр Генри Мерривейл, горела лампа в зеленом абажуре.

Когда пиво разлили по кружкам, инспектор Гарлик и Г. М. обменялись сдержанными репликами, и Дэнверс, чувствуя себя не у дел, сел чуть в стороне.

– Слышали что-нибудь? – поинтересовался Г. М., полусонно кивнув в сторону паба.

– Ничего нового.

В ответ Г. М. лишь хрюкнул, в то время как инспектор Гарлик решительно распрямил плечи. В окружении забранных проволочной сеткой стеллажей он достал блокнот и карандаш, всем своим видом показывая весомость того, что намеревался сказать.

– Сэр Генри, – начал он, – вы с самого начала знали, что машинка, на которой были напечатаны анонимные письма, принадлежала Фреду Корди?

Книга, за которой потянулся Дэнверс, со стуком выпала у него из рук, и он снова опустился на стул.

– Все в порядке, Рэйф, – заверил его Г. М. – Слишком много секретов инспектор не выболтает.

– Сэр Генри, я повторяю вопрос! Вам с самого начала было известно…

– Нет, сынок. Я лишь предполагал, что это вполне вероятно.

– И еще. Как вы, черт возьми, узнали, где спрятана машинка?

– Ох, сынок! Говорю же, я этого не знал. Я так и сказал, что не знал, а только предполагал.

– Из-за всей этой шумихи, – Гарлик постучал карандашом по блокноту, видимо намекая на убийство, – переговорить с вами у меня не было никакой возможности. Корди приобрел пишущую машинку у Джо Памера, торговца из Гластонбери, в тридцать первом году. Могу ли я услышать, что происходило далее?

С задумчивым видом Г. М. закинул ноги на стол.

Раздумывал он так долго, что Гарлику даже показалось, будто тот уснул. Наконец Г. М. открыл один глаз и проницательно взглянул на Дэнверса.

– Когда я впервые оказался в этой лавке, – сказал он, – как, впрочем, и в этой деревне, вы в общих чертах рассказали мне, что было известно об анонимках, а еще благородно пообещали мне мемуары Фуша, если я разгадаю эту тайну.

– Ну что вы! – отмахнулся Дэнверс.

– Это очень ценная награда, Рэйф. Кроме прочего, вы показали мне одну анонимку. По причине близорукости сами вы этого не поняли, но я-то не сомневался, что она была напечатана на портативной машинке фирмы «Формоза». Затем, когда мы обсуждали различные гипотезы, вы сделали одно замечание о Фреде Корди, которое показалось мне любопытным. Вы сообщили, что однажды он купил пишущую машинку, чтобы писать гневные письма в газеты, а потом так распалился, что выбросил машинку в реку. Помните?

– Да. Помню.

– А я подумал: «О нет! Корди не выбросил машинку в реку. Он только сказал, что выбросил».

– Почему вы так решили? – спросил Гарлик.

– Потому что это неестественный поступок, сынок. Даже для придурка – а Корди был далеко не придурок. Вот допустим, я пытаюсь забить мяч для гольфа в лунку, что на противоположном берегу местной речки. Предположим, я делаю четыре попытки, и всякий раз, – Г. М. поежился, явно вспомнив о чем-то весьма неприятном, – чертов мяч плюхается в воду и тонет.

– И что?

– А то, сынок, что я пришел бы в страшный гнев. Возможно, я даже швырнул бы в реку клюшку. А может, и все остальное барахло для гольфа. Вот это естественный поступок. Однако допустим, – полемизировал Г. М. сам с собой, – вы сидите дома – повторяю: дома! – и печатаете на машинке, в которой что-то заедает. Вероятно, вы швырнете ее об стенку. Может, вы даже раздавите ее ногой. Хотя, вернее всего, вы запихнете ее в шкаф. Но вот придет ли вам в голову тащиться с ней к реке, чтобы утопить? Это естественный поступок? Ну же!

Воцарилась тишина.

– Должен согласиться с вами, сэр, – признал наконец инспектор Гарлик. – Сам бы я до такой степени не распалился.

– Ох, сынок! И я бы не распалился! – констатировал Г. М. с видом святоши. – Всем известно, что характер у меня просто сахар. Я всего лишь привел вам пример, понимаете?

– Н-да.

– Вот я и подумал: Рэйф лгать не будет – его слова подтвердит кто угодно. Джокер в колоде – Корди. Но писать анонимки Корди не мог. А теперь на секундочку вспомним о Вдове. Я имею в виду автора анонимок, а не груду камней. – Тут Г. М. снова будто задремал. – Предположим (чисто гипотетически), что Вдова печатает анонимки на машинке Корди. Она дьявольски прозорлива, как выяснилось. Если вы пользуетесь пишущей машинкой, то сильно рискуете: вас могут застукать соседи или любопытная прислуга. Понимаете, о чем я?

– Да, сэр. Если позволите спросить…

– Более того, – продолжал Г. М., не дав инспектору закончить вопрос, – вы должны быть готовы к тому, что в любой момент может нагрянуть полиция. Рано или поздно это обязательно происходит. Уж для кого-кого, а для прессы такие случаи просто именины сердца. И полицейские не будут вежливо интересоваться, есть ли у вас пишущая машинка, и не откланяются, если вы ответите, что нет. Верно, инспектор?

– Вряд ли они откланяются, – хмуро подтвердил Гарлик.

– Так вот. Вдове требуется тайник для пишущей машинки, – сказал Г. М. – Он должен быть не у нее в доме и не поблизости от него: если машинку обнаружат, Вдова выдаст себя с потрохами… Кстати, Рэйф, у вас, кажется, была цветная открытка с изображением каменного изваяния? Та, что вы показывали нам в субботу вечером.

Не говоря ни слова, Дэнверс нашел открытку и передал ее Г. М. Тот, поправив очки, перевернул ее и прочел вслух строчку из описания на обратной стороне:

– «Глаза достаточно велики, чтобы в них могла поместиться человеческая голова». Соответственно, в них могла бы поместиться и портативная пишущая машинка из тех, которыми пользовались лет двадцать пять назад. Но имел ли кто-то обыкновение забираться на ту груду камней? Стоя на лугу, я спросил об этом викария. Он ответил, что сам бы туда не полез, и добавил, что в деревне бытует какое-то суеверие насчет этого, поэтому и никто другой туда не полезет. Следовательно, Вдова-пересмешница – отличный тайник! Она возвышается над деревней, а в голове у нее спрятана та самая машинка, на которой напечатаны анонимки, и никому на ум не приходит ее там искать!

– У меня от этого дела мороз по коже, – буркнул Гарлик.

– Не забывайте, – напомнил ему Г. М. со злорадством, – что машинка требуется Вдове не чаще, чем раз в полмесяца, а то и реже. Письма в основном приходят по нескольку штук. Самой Вдове скакать по камням совсем не обязательно, если…

– …Если, – продолжил инспектор Гарлик, – у нее есть какой-нибудь Фред Корди с его акробатическими способностями и любовью к грязным интригам.

Г. М. одобрительно крякнул и швырнул открытку на стол.

– Но вообще-то, – заявил он, – я еще и знать не знал, кто такой Корди, когда похожая мысль зародилась у меня в голове. Потом я увидел, что за фрукт этот Корди, увидел и еще кое-кого из местных, и эта догадка обожгла меня с новой силой. Улавливаете?

– Корди, безусловно, являлся сообщником Вдовы. Тут никаких сомнений быть не может!

Г. М. неуверенно покачал головой.

– Зная, как развивались события, – сказал он, – я бы не назвал его сообщником в полном смысле слова. Но кто писал анонимки – Корди было известно.

Они помолчали, слушая, как Гарлик размеренно стучит карандашом по блокноту.

– Может, Корди пытался шантажировать Вдову, сэр?

– Вполне вероятно.

– И Вдова была от этого совсем не в восторге. – Гарлик наставил карандаш, как револьвер, и дважды нажал на воображаемый курок.

– Черт! – гаркнул Г. М., опуская ноги со стола. – Я же говорил вам вчера с глазу на глаз, что анонимщик и убийца – это один и тот же человек! Я сказал вам, кто это. Я пытался предложить линию…

– Но позвольте, сэр! Почему же вы не сказали мне… – Инспектор Гарлик, поймав на себе косой взгляд Г. М., умолк. Он украдкой посмотрел на Дэнверса, который перелистывал газету, и отложил блокнот и карандаш. – Нам необходимо многое обсудить, – возвестил он. – Но не сейчас. И вообще, мне не нравится настрой местных жителей. Упрекать их в излишней нервозности нельзя. Но от них ведь никакой помощи!

Тихий, напоминавший кудахтанье смех Дэнверса заставил Г. М. и Гарлика вздрогнуть. Сложив газету, библиофил смерил их недоуменным взглядом.

– Инспектор, – обратился он к Гарлику, – ни вы, ни наш добрый друг сэр Генри не в состоянии понять провинциалов. Большинство из них испытали негодование и страх, да. А кроме того, они потрясены.

– Потрясены? Смертью Фреда Корди?

– Нет, нет и нет! Они потрясены тем, что Вдова-пересмешница, можно сказать, развалилась у них на глазах. Вообще, им было от нее ни тепло ни холодно. Но она всегда стояла там, где стояла. Она являлась неотъемлемой частью местного ландшафта и их собственной жизни. Это как если бы на ваш город налетели бомбардировщики, – заключил Дэнверс.

– Хм, да, – пробурчал сэр Генри Мерривейл. – Об этом я не подумал, Рэйф.

Инспектор Гарлик, которого подобные сантименты не особенно волновали, попытался вернуться к сути дела, но вспыхнувший в глазах букиниста огонек остановил его.

– Сказать вам еще кое-что, инспектор?

– Будьте так добры, мистер Дэнверс. Если это имеет отношение к теме разговора.

– Сегодня четверг, – изрек Дэнверс. – Если завтра будет дождь, как прогнозируют синоптики, вы не получите ответа ни на один вопрос – вы ни от кого и слова не добьетесь – до утра понедельника.

– Вот как, мистер Дэнверс? Почему же я ни от кого и слова не добьюсь?

– Потому что женщины будут заняты, а мужчины будут ходить у них на поводу, – ровно сказал Дэнверс. – Вы не забыли, что в субботу у нас благотворительный базар?

– Благотворительный базар? Ну и что?

– Да поймите же! – нахмурился Дэнверс. – Этот базар значит больше, чем визит премьер-министра. Местные дамы уже украшают зал. И если завтра пойдет дождь…

– Кстати! – встрял сэр Генри, поднимаясь со стула. – Я тоже участвую в благотворительном базаре. – Горделиво выпятив грудь, он стукнул по ней кулаком. – Я буду индейским вождем. Но ведь базар устраивают в том длинном каменном здании, верно? Отчего же вас беспокоит дождь?

– Крыша, дорогой мой Генри!

– А что с ней не так?

– Лет сто назад, – не спеша начал Дэнверс, – тогдашний викарий заменил каменную крышу, которая находилась в неисправном состоянии, на пологую кровельную и снизу укрепил ее досками. Если очередной викарий вовремя проводит ремонт, то крыша почти не протекает. К сожалению, там еще и пол земляной. Следит ли мистер Хантер за состоянием порохового склада…

– И вся эта суета из-за какого-то благотворительного базара? – резко прервал его инспектор Гарлик.

Дэнверс лишь пожал плечами. Пройдя в переднюю часть лавки, он отодвинул жалюзи и взглянул на небо через забранное стальной сеткой окно.

– Пасмурно сегодня, – сообщил он.

На следующее утро обращали глаза к небу и многие другие. Оно было почти полностью затянуто облаками, тут и там виднелись зловещие черные барашки, готовые в любую минуту пролиться дождем.

Многие дамы не покладая рук декорировали пороховой склад. Хотя их живо интересовало состояние крыши, беспокоить мистера Хантера, который всю прошедшую неделю пребывал в каком-то странном смятении, они не решались.

Не заикалась о крыше и Марион Тайлер. В пятницу она проснулась в одиннадцатом часу утра в своем опрятном, мило обставленном коттедже, который располагался возле дома сквайра. Должно быть, ее разбудила мысль обо всех обязанностях, что ждали ее в качестве председателя комитета по организации благотворительного базара. Она чувствовала, что ее всегдашняя энергия поиссякла. Марион надеялась, что сможет положиться на двух своих помощниц – миссис Дум и миссис Голдфиш. Наскоро одевшись, она села завтракать. Не успела она закончить трапезу, как на пороге возникла миссис Дум, кондитерша, с вестью о первой неувязке.

С такой фамилией миссис Дум должна была бы быть высокой и грозной дамой с нависшими бровями[17], а не низенькой толстушкой с улыбкой на розовощеком лице, шестью детьми и непоседливым мужем. Миссис Дум слыла женщиной бесконфликтной, если только, как она выражалась, ей не «трепали нервы». В таких случаях окружающим приходилось срочно искать пятый угол. В то утро она без лишних церемоний перешла к делу.

– Мисс Тайлер, – сказала она, – хотела сообщить вам, что костюмы из Лондона прибыли.

– Какие еще костюмы? – с чувством надвигающейся катастрофы спросила Марион. – Мы ведь договорились сделать костюмы сами! За них отвечаете вы и миссис Голдфиш.

– Мисс Тайлер, вы, наверное, забыли? На нашем последнем совещании мисс Робинсон предложила приобрести несколько особенных костюмов.

– Ну… да. Что-то припоминаю. Но я не думала…

– Их стоимость, мисс Тайлер, оказалась выше, чем мы предполагали. Она заоблачная.

– Сколько?

– Десять фунтов и пятнадцать пенсов. Но в кассе у нас шаром покати.

«О боже!» – пронеслось в голове у Марион. А вслух она сказала:

– Ничего страшного, миссис Дум. Мы обязательно компенсируем все расходы.

«И помимо прочего, – перед мысленным взором Марион предстал образ преподобного Джеймса, – это наверняка понравится епископу».

– Слава богу, – энергично продолжила миссис Дум, – что один костюм можно отослать обратно. Тео Булл ни в какую не хочет переодеваться в Саймона-простака[18].

Предполагалось, что мистер Булл будет торговать сардельками собственного производства, которые являлись предметом его особой гордости, наряду с разнообразными мясными пирогами.

– К тому же, – просияла розовощекая миссис Дум, – у него есть замечательная белая курточка, а мисс Робинсон раздобыла ему высокий поварской колпак.

– Мы должны безотлагательно решить ряд вопросов, – сказала Марион, беря со стола блокнот, страницы которого были исписаны ее каллиграфическим почерком. – Вы готовы, миссис Дум?..

День пролетел в суматохе. Казалось, вся деревня собралась у порохового склада, причем мужчины – исключительно чтобы поглазеть. Некоторым из них любопытство вышло боком: тех, кто не успевал вовремя унести ноги, тут же привлекали к работе.

Обнаружив у себя в блокноте слово «крыша», Марион решила лично разведать, как обстоят дела с этой самой крышей. Несколько человек стояло снаружи мрачного сооружения с башенкой, что маячила в глубине церковного двора и когда-то являлась непосредственно тем местом, где хранился порох.

Неожиданно Марион заметила предмет, который оказался для нее очень кстати. Мистер Бассет, церковный сторож семидесяти пяти лет, с целью, о которой он наверняка и сам запамятовал, оставил возле склада стремянку. Аккуратно приставив ее к стене, Марион предприняла попытку исследовать пологую крышу.

Затем, чувствуя себя совершенно разбитой, Марион направилась к своему коттеджу, чтобы перекусить и переодеться к похоронам Фреда Корди, которые должны были состояться в три часа. Спеша вниз по Хай-стрит, она содрогнулась при виде развалин Вдовы-пересмешницы. Это зрелище взбудоражило мысли, которые она постаралась спрятать в самые дальние уголки памяти так надежно, что привести их здесь не представляется возможным.

На ступеньках «Лорда Родни» стоял инспектор Гарлик. Сегодня он был облачен не в штатское, а в полицейскую форму и сверкающий черный плащ, хотя дождя не было. Выглядел он рассерженным.

– Простите, мисс, – обратился инспектор к Марион, которая торопливо проходила мимо, – не уделите ли мне минутку…

– Извините! – ответила она и упорхнула.

В ту пятницу, девятнадцатого сентября, под серым небом, по которому ползли редкие дымчатые облака, состоялись похороны Фреда Корди. Тех, кто пришел проводить его в последний путь, было немного, и все хранили молчание. Марион, наблюдая за тем, как развевается на осеннем ветру облачение преподобного Джеймса, с радостью подумала о том, что сквайр Уайатт пообещал приютить миссис Корди и ее дочь. Ближе к концу траурного мероприятия, как и прогнозировали синоптики, на землю стали падать редкие капли дождя.

По окончании панихиды Марион, вглядываясь в небо, поскорее отдалилась от остальных. Она торопливо пересекла церковный двор, где деревья роняли пожелтевшую листву, и вышла на Хай-стрит.

Ей очень хотелось переговорить с преподобным Джеймсом, но делать это у всех на виду она не решилась. Заглянув в табачную лавку, которая одновременно являлась и цирюльней, она перекинулась парой слов с мистером Чандлером и купила гораздо больше сигарет, чем ей требовалось. Перейдя дорогу и немного спустившись по улице, Марион зашла в аптеку, где поболтала с миссис Голдфиш – грозного вида женщиной, главной поборницей морали в Стоук-Друиде, – которая сама стояла за прилавком, поскольку мистер Голдфиш отлучился по делу.

Прошло полчаса, прежде чем Марион оказалась у дома викария. Дверь ей открыла миссис Ханивелл, экономка преподобного Джеймса, которая приветливо улыбнулась гостье.

– Я сама пройду к викарию, миссис Ханивелл, – сказала Марион. – Он в кабинете?

– Совершенно верно, мисс Тайлер.

Марион постучала в дверь.

– Джеймс! – бойко возвестила о своем приходе она. – Джеймс!