Руки Стеллы, которые она прижимала к лицу, медленно опустились, и она подняла голову. Несмотря на то что ее макияж потек, лицо больше не выглядело осунувшимся – его изящные черты разгладились. Губы не кривились в усмешке, а из глаз пропало ироничное выражение. Точно так же, как с Пам слетела маска искушенности, ее мать утратила свое напускное хладнокровие и предстала самой обыкновенной, уязвимой женщиной.

– Как вы… – начала Стелла, но при взгляде на дверь наверху лестницы перешла на шепот: – Как вы узнали?..

– Я тоже посматривал на ту дверь, – заверил ее Г. М. – Она плотно захлопнулась в тот момент, когда вы попросили доктора Шмидта на выход. Пам явно была в восторге. Она ничего не услышит, если мы будем говорить тихо.

– Но как вы узнали?..

– Через Скотленд-Ярд, – объяснил Г. М. – Не волнуйтесь, мадам. Здесь об этом никому не известно. И не станет известно. Видите ли, – продолжал он своим басистым голосом и почти с той же успокаивающей интонацией, с которой он обращался к Пам, – я задался вопросом, почему вся корреспонденция, которую вы получаете, сводится к одному-единственному письму от ваших лондонских адвокатов раз в квартал. Мне подумалось (так уж устроены у меня мозги), что кто-то регулярно высылает вам чек, но встречаться с вами не встречается.

– Дарвин – так зовут моего мужа… Родственники Дарвина меня недолюбливают, – проговорила Стелла, опуская глаза. – Я их не виню! Они правы! Только… Видите ли, – она понурила голову, – мой муж в… ну, назовем это лечебницей, которая находится в ведомстве Военно-воздушных сил. Но он не душевнобольной! – горячо зашептала Стелла, и по глазам было заметно, что она не кривит душой. – У него такой… Как это назвать?.. Такое психическое расстройство, которое поддается лечению. Военные врачи кажутся настолько… настолько…

– Если это психиатры, которые работают в лечебнице ВВС, то они знают свое дело. От «а» до «я». Не то что наш приятель Шмидт, тот еще пройдоха.

– Ну да… Я так ему доверилась! Когда он сказал мне, что…

При этих словах глаза Генри Мерривейла загорелись, а ноздри задрожали от негодования, которое ему, однако, удалось обуздать.

– Он сказал вам, что, Пам, возможно, унаследовала недуг отца?

– Да! Поэтому я…

– Так знайте: подобное невозможно. Это его очередная ложь.

Губы Стеллы снова искривились, но на этот раз от облегчения, и она вся затрепетала. Шумно выдохнув, Г. М. нагнулся, поднял с пола книгу «Предметные исследования в криминологии» и поставил ее обратно в шкаф.

– Скажите, – продолжил он, – а старый Калиостро говорил…

– Кто?

– Да еще один шарлатан. Говорил ли Шмидт, что Пам, вероятно, будет писать анонимки? Еще до того, как они стали приходить?

– Говорил, наряду с целой кучей других ужасных вещей. Он принес мне эту книгу и сказал, чтобы я почитала о деле Мари де Морелл. Вы знаете, что она натворила, сэр Генри? Там были не только письма. Эта девочка утверждала, что некий мужчина – предположительно лейтенант де ля Ронсьер – забрался в ее спальню через окно и попытался…

– Тсс! – Г. М. приставил палец к губам, присаживаясь возле нее. – Вы ведь понимаете, что все эти инсинуации относительно Пам – ложь? Понимаете?

– Да! Мне и терапевт говорил, что беспокоиться не о чем.

– Шмидт, значит, – задумчиво протянул Г. М., – говорил об анонимках.

Стелла Лэйси явно нервничала, собираясь с духом, чтобы сделать ужасное признание.

– Видите ли, я не обратила внимания на орфографические ошибки в стихах Пам. – Ее щеки зарделись. – Я, вообще-то, не очень образованная. Я… я никогда не ходила в школу.

Г. М. бросил на нее короткий взгляд исподлобья, но от комментариев воздержался.

– Мари де Морелл… – произнес он. – Значит, поэтому, когда Элли Харрис вручила вам первое анонимное письмо, вы сказали: «Только не эта книга! Только бы не эта книга!» Вы были ужасно напуганы и бросились вон из почтового отделения.

– Полагаю, Скотленд-Ярду об этом тоже известно. Да, все верно. Я была в отчаянии, но ни с кем, конечно, не могла этим поделиться.

– Нет, конечно, моя ку… мадам, – поправился Г. М. – Однако посмотрите на ваши картины и статуэтку, а также большую часть книг. Исключим Ирвинга – у него стоящие произведения. Что вы на самом деле обо всем этом думаете?

Стелла откинула с лица прядь пепельных волос:

– Я думаю, что все это просто ужасно!

– Тсс! – предостерег ее Г. М., взглянув на закрытую дверь наверху лестницы. – Зачем же вы тогда развесили-расставили этот хлам по всему дому?

– Но ведь я и говорила, что не особенно образованная! К тому же все мои лондонские друзья уверяют, что это великолепные произведения искусства и их необходимо иметь всякому приличному человеку.

Г. М. опустил веки, будто медленно считал до десяти. Потом он посчитал от одиннадцати до двадцати и выдохнул.

– Великолепные, – повторил он с деревянным лицом, а затем выдавил из себя с еще бóльшим усилием: – Всякому приличному человеку…

– О сэр Генри, прошу вас, не надо! Я из-за Пам чуть с ума не сошла! У нее ведь такая хрупкая психика…

– Да нет! – резко сказал Г. М. – Эту чушь вам тоже лучше выкинуть из головы. Она должна играть в хоккей и приходить домой вся чумазая. Она должна кататься на роликах, ну, или на коньках. У нее должно быть детство. И я буду рвать и метать, если вы не пообещаете, что обеспечите ей нормальное детство.

– Обещаю! Правда!

– Так, ну а теперь поподробнее, – уже спокойнее сказал Г. М. – Итак, кого же вы называете «приличными людьми»?

– Как кого? Родителей Дарвина…

– Секундочку. А как же те, что живут с вами в одной деревне? Вы что же, не разделяете вкусов и суждений Гордона Уэста, Рэйфа Дэнверса, или полковника Бэйли, или викария?.. Нет, его суждения, пожалуй, оставим в стороне. Но вы ведь понимаете, о чем я? Их суждения для вас не так значимы, как суждения тех недалеких людей, к чьим советам вы прислушиваетесь?

Стелла ответила очень тихо:

– Пожалуйста, не упоминайте Гордона Уэста.

– Это почему? – поинтересовался Г. М. – Он вам не нравится?

– Нравится. Вероятно, даже слишком. – Стелла помолчала. – Вот поэтому, зная теперь, что Пам тут ни при чем, я могу утверждать, что только женщина могла написать эти письма.

– Почему же?

– Потому что только женщина могла бы догадаться… Я ведь так тщательно все скрывала.

– То есть вы получили не одно письмо? И они все касались Уэста?

По гостиной пробежала какая-то зловещая тень, скользнула по обнаженной натуре с красным глазом и цилиндрической фигуре с ручкой и крылом.

– Да, касались, – тихо ответила Стелла. – Но я солгала – не хотела, чтобы меня донимали расспросами и смаковали подробности. Хотя это еще не самое ужасное, – продолжала Стелла тоном, в котором все отчетливее звучало самоуничижение. – Репутация у меня была здесь изначально довольно сомнительная. Мужчинам я нравлюсь, а женщины меня либо просто терпят, либо питают ко мне открытую неприязнь. Возможно, у них не в фаворе вдовы. Но позвольте спросить… – Стелла повысила голос, и Г. М. жестом велел ей говорить тише. – Когда я хоть с кем-то делилась своими переживаниями? Я доверилась только вам и только сейчас. Никто ничего не знает. Мне нравится кокетничать, да, не без этого. Но меня-то сравнивают с какой-то… Мессалиной[14] или говорят, что я недостаточно темпераментна, чтобы вызвать у кого-то интерес. А я ни то ни другое. Я обычная женщина, которой не чужды эмоции и влечения, как и всем нам.

– Тсс! Потише!

– После первого июля, когда стали приходить письма… В общем, я сама во всем виновата. Когда человек несчастлив – по крайней мере, в моем случае это так, – он становится просто невыносимым и говорит всякие отвратительные вещи, сам не понимая, что болтает. Сказать вам одну вещь, сэр Генри?

– Обязательно.

– Если Марион Тайлер меня ненавидит, я ее не виню. И к Джоан Бэйли у меня претензий нет. Я не понравилась ей с первого дня. Но как бы мне хотелось быть похожей на Джоан! Цельной натурой, которая ни о чем не задумывается, кроме… любви, и не трусит.

Г. М. покачал головой:

– О дорогуша! Она совсем не такая. Вчера вечером случился один эпизод, и эта девица была так напугана, что чуть дара речи не лишилась. Однако она только стиснула зубы и старалась не подавать виду, потому что этого от нее ждали окружающие мужчины.

– Разве не все мы так себя ведем? – философски заметила Стелла и вздохнула. – Что касается Джоан и Гор… Впрочем, не важно! Откровенно говоря, я не поверила, что анонимки писала Пам. Откуда ей было раздобыть пишущую машинку? Да она ею и пользоваться не умеет, насколько я знаю.

– Ага! Здравый смысл все-таки просыпается.

– Я так доверяла доктору Шмидту, думала, он такой же, как и врачи ВВС. Когда он сказал, что Пам писала эти письма и что в последней строчке этой «Шансонетки» явно прослеживаются признаки психического расстройства – ну, этот пассаж про змей и смерть… А вы тоже не сразу отреагировали!

– Какое, к черту, психическое расстройство? – прорычал Г. М. – Господи! Вы что же, действительно никогда не сталкивались с подобными виршами? Одно время они были весьма популярны. Начинаются со всяких слащавостей – любовь-морковь, розовый туман и прочая ересь, а в конце автор посылает предмет своей страсти по известному адресу.

– Ну конечно! Это…

– Людям нравилось – стишки складные, а неожиданная концовка их особенно будоражила, и в первую очередь молоденьких девиц. Вот они в силу своих способностей и подражали этому стилю. Пам не стала исключением.

– Неужели это правда?

– Правда ли это! Пам сказала, что до телячьих нежностей ей дела нет, хотя парнишка по имени Гарри Голдфиш не так и плох. Однако водиться с компанией Томми Уайатта ей не разрешалось – дескать, эти бесенята даже в церковном хоре не поют. – Г. М. нахмурился. – Поэтому я рассказал ей о своем дяде – гадине по имени Джордж Байрон Мерривейл – и о том, как он пытался заставить меня петь в хоре, но я быстренько поставил его на место.

– Ах, но я-то какая невежда!.. – запричитала Стелла. – А до свадьбы с Дарвином я пела… в хоре.

Сэр Генри Мерривейл изумленно воскликнул:

– Ну да, конечно! Не зря мне показалось, что где-то я вас уже видел. И это было связано с чем-то возвышенным… Это ведь вы стояли в первом ряду с краю в «Блеске Вераданы» в постановке двадцать четвертого года?

– Родители Дарвина…

– Послушайте, – многозначительно изрек Г. М., – вы знаете, какими способностями должна обладать девушка, чтобы быть хористкой в ревю Чалмерса? – Напустив на себя скромности, он добавил: – Кстати, моя жена пела в том же спектакле в тринадцатом году.

– Ваша жена?

– Ну да, – снисходительно подтвердил Г. М. – Конечно, Клемми на много лет моложе меня. Она миниатюрная блондинка и всегда поддерживала себя в форме. Даже теперь от нее глаз не отвести. Видите ли, Клемми…

– Клемми?

– Моя жена. Вообще-то, ее зовут Клементина, как в той песенке[15]. – Изобразив на лице отрешенность, Г. М. ударил по струнам воображаемого банджо. – Но теперь мы видимся нечасто, – уныло добавил он. – Большую часть времени Клемми проводит на юге Франции.

– Простите! – В серых глазах Стеллы появилась озабоченность. – Несчастливый брак?

– Несчастливый? – воскликнул Г. М. – Да бог с вами! В том-то и дело, наш брак чересчур счастливый.

– Но чересчур счастливых браков ведь не существует! Если бы…

– Послушайте меня! – сурово сказал Г. М. – Объясню вам, что к чему. Клемми на юге Франции становится скучно, и она присылает мне телеграмму, дескать, «дорогой, вылетаю». И вот мы идем в «Айви», или в «Клариджиз», или в «Савой Гриль», – тон Г. М. был по-прежнему строгим, – и начинаем с четырех или пяти двойных виски. Понимаете, к чему я?

– О да! Мы с мужем… – Стелла осеклась.

– И где-то на шестом виски, когда нам обоим кажется, что нас встречают с духовым оркестром у ворот рая, Клемми вдруг о чем-то задумывается и говорит: «Генри, у меня чудесная идея. Как насчет того, чтобы посадить чучела полицейских на все дымоходы Скотленд-Ярда? И сделать это средь бела дня, но чтобы ни одна живая душа нас не заметила?» Разгоряченный виски, я отвечаю: «Клемми, здорово придумано. Дай мне пару минут поразмыслить, как это можно провернуть». И мы это действительно проворачиваем. А один раз мы… Но что я хочу сказать, – Г. М. со значением поднял палец вверх, будто произносил Нагорную проповедь, – постоянно ведь не будешь устраивать такие фокусы? Я свое достоинство не в подворотне нашел.

Стелла взглянула на него как-то странно.

– Боже! – воскликнула она. – Уж не хотите ли вы сказать, что вас двое?

– Не понимаю, о чем вы! – пожал плечами Г. М.

– Два сэра Генри Мерривейла, один из которых миниатюрная женщина?

Эмоции Стеллы явно вышли из-под контроля. Старый пройдоха ее настолько обнадежил, что ей уже стало казаться, будто совладать с черными дьяволами, которые бушевали в ее голове, так же просто, как с комичными фигурками чертей из папиросной бумаги.

– А знаете, – добавила Стелла, – когда вы здесь появились, я вас испугалась. – С этими словами она кинулась к нему на шею и зарыдала у него на плече.

– О, бога ради! – пробормотал исполин и с видом мученика развел руки в стороны.

Хотя он сам еще несколько минут назад призывал Пам выплакаться, поскольку чувствовал родство с детскими душами, в случае Стеллы эти нежности зашли, пожалуй, слишком далеко. Она буквально обвивала его шею руками, и Г. М. осознавал всю неоднозначность этой сцены.

И не он один это осознавал. Как уже говорилось, в Стоук-Друиде дверей никто не запирал. Найдя входную дверь открытой, Гордон Уэст прошел через коридор и остановился на пороге гостиной как вкопанный.

– Э-э-э… простите, – пробормотал он и поспешил ретироваться.

– Погодите секунду, черт вас возьми! – взревел Г. М. и, аккуратно усадив ошеломленную Стеллу на софу, бросился вслед за Уэстом.

Сумерки встретили его прохладой. Уэст, сунув руки в карманы, стоял под козырьком крыльца и глядел ему в лицо.

– Скажите, престарелый ловелас, – спросил Уэст с неподдельным интересом, – сколько женщин вам нужно? Еще пару дней – и у вас будет такая же дурная репутация, как у викария. И берегитесь, если о ваших подвигах прознает Вётью Конклин!

– Меня абсолютно не в чем упрекнуть, – заявил Г. М., ослабляя воротничок. – Я самый несчастный, самый непонятый… помощник рода человеческого, который когда-либо пытался творить добрые дела! Уверяю вас, я пришел в этот дом лишь для того, чтобы утешить маленькую девочку в комнате наверху.

– Если меня не обмануло зрение, – промолвил Уэст, – вы утешали большую девочку в гостиной внизу.

– Послушайте, – Г. М. заговорил на полтона ниже, – вы ведь ничего не расскажете Вётью?

– Нет, мэтр. По мне, так хоть гарем держите. Но вы не забыли о наших намерениях? И обо всех ваших указаниях, что мне следовало выполнить в срочном порядке?

Откровенно говоря, Г. М. действительно об этом забыл. Однако он тут же перешел в нападение, вытащив из кармана часы и взглянув на циферблат.

– Судя по всему, я провел здесь почти четыре часа, – сказал он. – Полагаю, остальные тоже это заметили. Но сейчас всего десять. Ну да ладно. А вы чем занимались все это время? Били баклуши?

Уэст втянул в себя воздух.

– Какие еще баклуши? – возмутился он.

– Так где же этот револьвер тридцать восьмого калибра?

– Он пропал, – бесстрастно сообщил Уэст. – Когда я прибежал домой, его уже не было. Я сегодня не работал, так что его могли стянуть в любое время.

– А Фред Корди где? Я велел вам найти его и не спускать с него глаз!

– Мне не удалось его найти! – огрызнулся Уэст. – Вот уж кто, по вашему выражению, бьет баклуши, так это Корди, – с горечью добавил он. – Дома его не было – он живет в самом конце Хай-стрит. И ни в одном из пабов его не было. И ни в одном из тех мест, где он обычно околачивается.

Мужчины огляделись. Белая луна плыла высоко в небе над Стоук-Друидом, освещая окрестности. Они стояли лицом к покрытой гравием дорожке, которая, извиваясь, вела от ворот парка влево, мимо дома Стеллы. Ярдов через сто она переходила в утоптанную тропинку. Перед ними возвышалась плотная стена деревьев, за которой пролегала более широкая подъездная дорога, также покрытая гравием и тянувшаяся от ворот прямиком к дому сквайра. Еще дальше, за следующим рядом деревьев, в той стороне, где жили Бэйли и сам Уэст, бежала еще одна дорожка, похожая на ту, возле которой они сейчас стояли. То есть всего было три дорожки: центральная, вытянувшаяся, как древко стрелы, к дому сквайра, и две другие, которые напоминали боковые части ее наконечника.

– Ситуация неважная, – пробурчал Г. М. – Должен же где-то быть этот ваш Корди!

– Может, он прячется?

Г. М. и Уэст шагнули на освещенную луной дорожку, и гравий захрустел у них под ногами. Они замерли.

– Погодите-ка! А не может он быть… – Г. М. махнул рукой в сторону парка. – Не может он быть в гостях у кого-то из наших знакомых?

– Я тоже об этом подумал, но нет.

– Почему же, сынок?

– Когда вы ушли от полковника, стали расходиться и остальные. Викарий отправился домой, и Рэйф Дэнверс тоже. А я обежал всю деревню и на авось снова заглянул к полковнику. Они с Джоан играли в шахматы. Корди там, естественно, не было. Тогда я пошел к себе, ломая голову, куда мог запропаститься Корди. Пройдя перед домом сквайра, – Уэст жестом указал туда, где жил Уайатт, – я вышел на эту сторону к коттеджу Марион Тайлер.

– Значит, на эту сторону вышли? – уточнил Г. М. – Ее коттедж несколько правее, так?

– Да. Марион как раз переодевалась ко сну. Корди там, конечно, тоже не оказалось, и я направился сюда.

– А к сквайру вы не заглянули?

– К сквайру? – переспросил Уэст, вынимая руки из карманов. – Какого черта там могло понадобиться Корди?

– Ох, сынок! Вётью не сдает вам комнату, иначе вы были бы в курсе всех местных сплетен.

– Каких же на этот раз?

– Сквайр Уайатт, – сказал Г. М., – один из тех, кому симпатизирует Корди, поскольку тот глядит на его браконьерство сквозь пальцы. Однако вы, вероятно, правы, – обреченно произнес Г. М., – Корди где-то прячется. И у него есть все основания прятаться, сынок.

– Ну да. Вы ведь говорили, что он в опасности. – Уэст решительно топнул ногой. – Мы должны его отыскать! Но как, черт возьми, мы можем это сделать?

– Не знаю. А вдруг он у Вдовы-пересмешницы…

– И как анонимки могут быть связаны… – Уэст осекся. – Вы имеете в виду каменную Вдову, что стоит на лугу?

– Угу.

– Но разве там можно спрятаться?

– Нет, сынок. Нельзя. И все же он, вероятно… – Тут ладонь Г. М. тяжело опустилась на руку Уэста. – Послушайте меня!