– Сэр Генри Мерривейл? – прошептал женский голос в слабо освещенной прихожей.

– Верно.

Женщина, похожая в полумраке на старую ведьму, сгорбилась и указала на дверь слева:

– Сюда, пожалуйста.

Дом Стеллы Лэйси, расположенный на южной стороне парка, напротив дома полковника Бэйли в северной части, был совсем не викторианским. Несколько сотен лет назад здесь жила вдова местного сквайра, наследник которого, женившись, выставил мать за порог, и она поселилась в этом доме. Снаружи он выглядел живописно – черные балки на фоне камня. Однако, войдя внутрь и проследовав в гостиную за похожей на ведьму экономкой, Г. М. составил о доме несколько иное представление.

Гостиная, в которой его ожидали Стелла Лэйси и доктор Иоганн Шиллер Шмидт, была вытянута в длину и имела низкий потолок. На стенах, выкрашенных в зеленоватый цвет, висели три картины. Две из них представляли собой набор цветных клякс, и сюжет их был понятен, по-видимому, только автору. На третьем холсте было изображено некое подобие склоненной в воздухе обнаженной женщины с единственным красным глазом, который таинственно поблескивал. У одной стены, напротив двери, располагалась лестница, а у другой громоздился шкаф, на полках которого вкривь и вкось стояли книги. Был в гостиной и рояль, не совсем ровно накрытый серебристой накидкой, которой не давала соскользнуть небольшая тяжелая статуэтка: цилиндрическая фигура с ручкой с одной стороны и крылом – с другой.

И если в викторианской спальне Джоан Бэйли чувствовалось дыхание сверхъестественных сил, то в этой гостиной висела тяжелая атмосфера человеческого страха, печали и страдания. Внимательный взгляд Г. М. пробежал по комнате.

– Я торопился, как мог, миссис Лэйси, – сказал он глухим басом. – Что произошло?

Доктор Шмидт, скрестив руки, с суровым видом стоял спиной к пустому камину, над которым висела та самая обнаженная натура с красным глазом. Миссис Лэйси расположилась на причудливой формы софе, сцепив пальцы рук и глядя в пол. Пепельно-белокурые пряди падали ей на лицо.

– Сэр Генри, – начала она, нервно сглотнув, – я…

– Минутку, пожалуйста, – вмешался доктор Шмидт.

Хотя доктору Шмидту все это явно не нравилось, он, казалось, вспомнил, что должен постоянно улыбаться и доброжелательно посмеиваться. Его дородная фигура колыхнулась от смешка и тяжелая золотая оправа очков блеснула. Его веселость кощунственно диссонировала с атмосферой страха, которая царила в комнате.

– Я не созывал консилиума, заметьте, – продолжал доктор. – Однако коллегам я рад.

– Прошу вас, доктор Шмидт, – напряженно сказала Стелла. – Позвольте мне рассказать самой!

Доктор безмятежно взмахнул рукой в знак согласия.

Стелла подняла голову. Ее серые глаза покраснели от слез, а миловидное лицо осунулось. Г. М. оперся о стол, на котором он заметил еще одну странноватую статуэтку и колоду карт.

– Сэр Генри, – обратилась к нему Стелла, сцепляя и расцепляя пальцы, – не знаю, видели ли вы уже мою дочь Памелу.

– Я видел ее однажды на улице, миссис Лэйси. А потом встречал еще пару раз. Очень приятная девочка. Произвела на меня хорошее впечатление.

– Благодарю вас, – отозвалась Стелла. – Вчера вечером я спросила у вас… нет, у полковника… впрочем, не важно! Я спросила, видели ли вы ее стихи. Она так старалась, несколько раз переделывала, чтобы получилась симпатичная книжка. Она ее даже сама переплела. Взгляните!

Стелла поднялась и, тяжело ступая, приблизилась к книжному шкафу. Она часто моргала, чтобы сдержать слезы, но они неукротимо лились у нее из глаз. Наверху стопки книг лежала переплетенная в плотную серую бумагу книжица, на обложке которой было аккуратно выведено печатными буквами: «Памела Лэйси». Взяв ее, Стелла сказала:

– Вот, сэр Генри. Пожалуйста, прочтите третье стихотворение… вернее, стишок… из этой брошюрки. Доктор Шмидт пометил его.

– Ach, so![10] – просиял доктор и скрестил руки.

– Я должна пояснить, – продолжала Стелла, – что Пам понравилась одна французская песенка. В первом куплете есть такие слова: «Дождик капает, пастушка, собирай своих овец». В песне поется про Марию-Антуанетту и ее фрейлин, которые играли в пастушек и молочниц в Версале.

– Полагаю, мне понятно, о чем вы толкуете, мадам.

Г. М. взял самодельную книжицу и открыл ее на третьей странице. Строчки были выведены аккуратно и разборчиво, но почерк выдавал детскую руку. Под заголовком «Шанса́ньетка» было написано следующее:

Захлопнув брошюрку, Г. М. положил ее на стол. В повисшей тишине он флегматично изрек:

– Так-так.

Стелла Лэйси больше не могла себя сдерживать.

– Сэр Генри! – вскричала она. – Доктор Шмидт говорит, что это Пам написала все эти анонимки!

Обстановка гостиной, казалось, стала выглядеть еще более гротескной и зловещей. Г. М. не шелохнулся и не проронил ни слова.

– Вы понимаете? – со слезами в голосе спросила Стелла.

– Ах! – воскликнул доктор Шмидт, сопроводив междометие выразительным жестом. – Согласитесь, что это очень нездорово. И вы обратили внимание на червоточину, что есть в последней строке?

– Эта… книга… – пробормотала Стелла и, снова устремившись к шкафу неверным шагом, достала из него книгу в синем переплете, которая сразу открылась на нужной странице.

– Так оно и есть! – тихо сказал доктор Шмидт, поджимая губы. Взмахнув рукой, он скромно улыбнулся. – Есть один похожий случай. Я все-таки предупредил миссис Лэйси, что это может произойти, еще до того, как она получила анонимку. Так что, дорогая леди, вам следовало бы сохранять спокойствие. – Очки в золотой оправе сверкнули, и доктор Шмидт обратился к Г. М.: – Так ведь?

И снова Г. М. не шелохнулся и не проронил ни слова. Кто-то из его друзей однажды заметил, что в такие минуты он похож на бортовое орудие линкора, которое медленно разворачивается в сторону цели. И чтобы произвести такое впечатление, Г. М. было достаточно неподвижно стоять и помалкивать.

– Этот похожий случай, – продолжил доктор Шмидт, расхаживая взад-вперед перед камином, – касается девочки по имени Мари де Морелл, из Сомюра во Франции. (Какой декаданс!) А книга герра Ирвинга, – его очки блеснули, – это точный отчет о произошедшем. В Германии, правда, книга не издавалась. Перед нами девочка из отличной семьи: миловидная, скромная, послушная, благочестивая. В общем, образцовая. И вот эта самая девочка писала анонимки, непристойные и оскорбительные, которые отчасти разрушили ее семью, довели до смерти одного молодого офицера и стали причиной краха другого. И только много лет спустя выяснилось, кто автор этих пасквилей. Нельзя допустить, чтобы это продолжалось так же долго и здесь! Я очень опасаюсь, что по складу ума Пам похожа на Мари де Морелл.

Книга выпала из рук у Стеллы, и по ее щекам покатились слезы.

– Сэр Генри, – взмолилась она, – неужели это правда? Бога ради, помогите нам!

Доктор Шмидт продолжал вышагивать, размахивая своими пухлыми руками.

– У юной Пам, – изрек он, – очередной приступ. Но мы можем ее излечить! Лекарствами? Нет! Я должен проникнуть в ее разум. Она не понимает, что творит? Ей четырнадцать лет – и она понимает достаточно, чтобы писать непристойным языком. А то, чего она не понимает, я намерен ей объяснить. Да, да, да!

Доктор Шмидт остановился. Развернувшись, он запрокинул голову и поднял вверх указующий перст, словно проповедник.

– Я использую психоанализ! – возвестил он.

Переваливаясь с боку на бок, сэр Генри Мерривейл вплотную приблизился к доктору.

– Если вы используете психоанализ, – проговорил он, не повышая голоса, – то получите по башке. Понятно вам?

Стелла Лэйси, заламывавшая руки на софе, резко подняла глаза. Наступила пауза, во время которой доктор Шмидт в изумлении смотрел на Г. М.:

– Я квалифицированный психоаналитик!

– Ага. Ну и что?

– Три года я учился в Вене и получил диплом. У меня есть лицензия практикующего врача от Британской медицинской ассоциации. Я не… – Доктор Шмидт осекся, и в его глазах застыло выражение ужаса. В полном ошеломлении он произнес: – Вы не верите в психоанализ?

– Это зависит от того, кто его практикует, сынок. – Г. М. обратился к Стелле: – Где ваша дочь, мадам?

– Запрещаю! – взвился доктор Шмидт. – Я не созывал консилиума!

Грузная фигура Г. М. развернулась в его сторону.

– Хотите, чтобы консилиум созвала полиция? – спросил Г. М.

Доктора Шмидта пробил пот.

– Я не понимаю!

– Поберегите голову, сынок, – тихо, но грозно сказал Г. М. – Просто поберегите голову… Так где, говорите, Пам, миссис Лэйси?

– На втором этаже, дверь сразу возле лестницы. Она там! Мы уложили Пам в постель, но оставили гореть свет. Сэр Генри! Вы действительно думаете…

– Не волнуйтесь, мадам, – перебил ее Г. М., – доверьтесь старику.

Поднявшись по покрытой ковровой дорожкой лестнице, он постучал. Из-за двери раздался испуганный голос Пам, которая спросила, кто там. Что ей ответил Г. М. – Стелла и доктор Шмидт не расслышали, до них донесся лишь звук открываемой двери. Потом дверь захлопнулась.

Они стали ждать.

Казалось, прошел целый час, потом другой, а потом третий.

Доктор Иоганн Шиллер Шмидт искренне возмутился бы, если бы кто-то сказал, что ему свойственно все чрезмерно драматизировать. Он мерил комнату шагами, воздевая руки к небу и бормоча себе под нос то ли клятвы, то ли проклятия, будто герой из какой-нибудь оперы Вагнера.

Что касается профессиональной чести, то тут тевтонец не лукавил: он был действительно глубоко озабочен состоянием Пам, доверял своим методам и опасался, что сэр Генри, этот «тупица», сведет к нулю все его старания. Не стесняясь бранных слов, он предрекал, что Г. М. напугает ее еще больше, и провозглашал, что он – доктор Шмидт – ответственности за последствия не несет и умывает руки.

Стелла Лэйси, сидя на софе и содрогаясь от плача, не отвечала. То и дело поглядывая на лестницу, она едва слышно, запинаясь, произносила молитвы.

Доктор Шмидт был, конечно, прав: уж кому, как не психоаналитикам, разбираться в таких вопросах. Все, что он говорил о Пам, возможно, было неприятно и отвратительно, но ничего не поделаешь. Стелле только и оставалось, что вернуться к своей прежней вере, к церкви из серого камня на холме, и, возможно, хоть какая-то помощь… Внезапно сверху раздался негромкий скрип двери.

– …Оставь приоткрытой, – прогудело следом. – Пусть комната проветрится.

Однако Стелла эти слова едва ли услышала. Зато она услышала то, чего никак не ожидала услышать. Это был греющий душу и вселяющий оптимизм звук – смех Пам Лэйси.

Теперь до гостиной отчетливо доносились голоса Пам и Г. М.

– А вы не шутите? – с недоверием говорила Пам. – Неужели вы действительно подсыпали сульфат магния в суп министру внутренних дел? Да еще и на банкете у мэра Лондона?

– Зуб даю! – прозвучало в ответ так искренне, что даже сидевшие в гостиной в это поверили. Между тем Г. М. говорил чистую правду. – Но это цветочки! – фыркнул он. – Есть еще история о том, как Уотерфорд, по прозвищу Мизинчик, проспорил мне пять фунтов: он не поверил, что я скачусь с Ладгейтского холма на роликах. Видела бы ты его лицо!

– Доктор Мерривейл, – в голосе Пам прозвучали грустные нотки, – а вы еще придете посидеть со мной?

– Конечно приду, куколка. Не сомневайся! – Г. М. сделал паузу, а потом торжественно произнес: – Надеюсь, ты не против, что я называю тебя куколкой? Такая уж у меня манера. Если не хочешь, я не буду тебя так называть.

– Ну что вы! Мне это даже нравится! Мне не нравится, когда со мной говорят насмешливо, как с какой-то дурочкой. То есть…

– Еще бы! Я ведь рассказывал тебе о моем полоумном дядьке! Но ты не должна позволять им забивать тебе голову всякой ерундой! Только этого они и добиваются. Потом я объясню тебе, что к чему, а пока взгляни-ка!

– На что?

– Вот! – весомо произнес Г. М. – У меня в руках ничего нет, видишь? И в рукавах тоже. Я поднимаю левую руку в воздух, вот так… А теперь фокус-покус! – Г. М. на мгновение застыл, словно молнией пораженный. – Откуда взялся этот пиковый валет? А дама червей? Или семерка треф? Или бубновая девятка? Или… А давай-ка перетасуем карты.

Во время наступившей паузы доктор Иоганн Шиллер Шмидт стоял как вкопанный. Со своей софы Стелла устремила на дверь комнаты взгляд, в котором разгоралась надежда. Доктор Шмидт прошипел:

– Этот министр внутренних дел, кто он? Я догадываюсь, но чем он занимается?

– Ну, я… не совсем в этом разбираюсь. Это важная фигура в Кабинете министров. Полагаю, что он руководит всей полицией.

– Herr Gott![11] – пробормотал доктор Шмидт.

– Да что случилось?

– Этот ваш Мерривейл совершил серьезное преступление против британского министра. И он все еще не в тюрьме?.. Или…

– Или что?

– Не важно. Herr Gott!

Стелла слушала доктора краем уха. Она по-прежнему не сводила глаз с двери наверху лестницы. Тут, однако, дверь по какой-то причине снова закрыли. Казалось, что они прождали в тишине еще один мучительный час. Доктор Шмидт уже едва ли не дымился от негодования.

– Я – человек науки. У меня нет времени на карточные фокусы и глупые шутки, – наконец надменно заявил он. – Жизнь – дело нешуточное. И со своими пациентами я не шучу.

– А стоило бы, – неожиданно парировала Стелла и смерила его неприязненным взглядом.

– Bitte?[12]

– Тише! Слышите? Дверь!

Дверь действительно приоткрылась. Очевидно, Г. М. вновь присел на край кровати Пам.

– …Так что, куколка, не следует бояться этого плута-колбасника. Он просто сотрясает воздух в своих глупых очках с золотой оправой. Пучит на тебя зенки и несет всякую чушь. Вот ты и пугаешься, расстраиваешься, у тебя начинает болеть живот, а мама думает, что у тебя бог знает какая страшная болезнь. Но с тобой ведь ничего страшного не происходит, правда?

– Конечно… Правда!

– Ну вот. Не стесняйся – можешь обнять меня. Если хочешь, поплачь. Я никому не расскажу. Но держу пари, что уже через мгновение я тебя рассмешу.

И действительно, сквозь всхлипы послышался сдавленный смешок.

– Как я тебе уже объяснял, половина из того, что говорят взрослые, – вранье. Но почему они продолжают врать человеку, которому исполнилось четырнадцать лет, я в толк не возьму, хоть ты тресни. Однако именно так многие взрослые и поступают. Поэтому знаешь, что тебе нужно делать? Если они снова начнут нести ахинею и ты это поймешь, тогда обмозгуй все как следует. И если это злонамеренный, подлый обман, либо плюнь, либо сопротивляйся изо всех сил. Но если это всего лишь жалкая нелепая комедия, как та, что любит ломать наш доктор Шницель, просто от души посмейся.

– Но иногда мне совсем не до смеха, – сказала Пам. – Нисколечко!

– Я знаю, куколка, – ласково произнес Г. М. – Нельзя ведь за одну ночь стать другим человеком. Поэтому я здесь.

– Да?

– Пам, этот горе-доктор больше тебя не побеспокоит.

– Честно?

– Честно. Я обо всем позабочусь – обещаю.

– Но мама говорит, что…

– Не беспокойся, куколка, с мамой я поговорю, когда спущусь вниз. Разве ты сомневаешься, что доктор Мерривейл умеет держать слово?

– Не сомневаюсь! Не сомневаюсь!

– Значит, договорились. Если доктор Шмидт снова сюда явится (а он не явится), но если вдруг – дай мне знать в отель «Лорд Родни». Я приду и выброшу его из окна. Кстати, стоило бы выбросить его вообще из всех окон.

– Вы… вы все-таки дуралей. Как можно выбросить его из всех окон?

– Почему же нет? – возразил Г. М. с самым серьезным видом. – Можно поднять его с земли, затащить обратно и снова выбросить. Кстати, об окнах. Вижу у тебя на столике эту русскую троицу. Давай-ка избавимся от них прямо сейчас.

Послышался шелест страниц, а потом три последовательных глухих удара: Достоевский, Толстой и Чехов выпорхнули из окна и приземлились у ствола дуба, который стоял возле дома.

– Дело в том, – объяснил Г. М., – что я хочу, чтобы ты почитала таких ребят, как Дюма, Марк Твен и Стивенсон. Ну или Честертон и Конан Дойл. Они, конечно, уже умерли, но таких рассказчиков еще поискать надо. Я тебе подберу что-нибудь в лавке у Рэйфа. А в школе тебе и другие книжки дадут.

– Но… – Пам смутилась. – Вы еще не посидите со мной?

– Конечно посижу, куколка. И держу пари, что я догадался, о чем ты подумала. Мама вечно спешит забрать тебя из школы, так как боится, что тебя там плохо кормят, или что ты простудишься на сквозняке, или еще черт знает что.

– Я такого не говорила.

– Знаю, что не говорила. Но я и со школой все устрою.

Пам уткнулась головой в грудь Г. М., и ее голос зазвучал глуше:

– Вы еще не знаете, что они обо мне говорят! Они говорят, что… – Голос Пам дрогнул, и она перешла на шепот.

– Ты полагаешь, что я этого не знал? – произнес Г. М. – Послушай, куколка! Единственная причина, по которой я тебя сейчас оставлю, в том, что мне нужно спуститься вниз и… – Тут и сам Г. М. понизил голос до неразборчивого шепота.

Некоторое время в гостиной ничего не было слышно, а потом раздался возглас Пам:

– Правда?!

– Конечно правда. Если хочешь услышать кое-что интересненькое, держи ухо востро.

– Честно говоря, мне… мне теперь просто не уснуть!

– Ну конечно не уснуть! – прогромыхал Г. М., будто сама мысль о том, что кто-то может спать, была чудовищна. – С чего бы тебе спать? Давай-ка поглядим, что у нас тут есть на книжной полке. Да уж, от такого чтива со скуки помрешь… Хотя постой-ка! Эта книжица, должно быть, оказалась тут по ошибке. Называется «Монастырь и домашний очаг»[13].

– Я… я видела ее. Но название, по-моему, ужасно скучное.

– И я так думал, пока не прочитал парочку глав. Разве тебе не нравятся сражения на мечах, охота с борзыми, ограбления провинциальных постоялых дворов и прочие старомодные прелести?

– Именно такое мне и нравится!

– Тогда бери книгу и читай. А мне пора. Кстати, там есть один интереснейший персонаж, который только и знает, что кричать всем подряд: «Мужайтесь! Le diable est mort!» Ты, естественно, знаешь, что это значит?

– Мужайтесь! – рассмеялась Пам. – Дьявол мертв!

– Это точно, куколка, – сказал Г. М. – Завтра я вернусь с роликами и книгами, которые смогу раздобыть для тебя.

Устланные ковровой дорожкой ступеньки скрипнули под тяжестью шагов.

– Доктор Мерривейл, – тихонько окликнула его Пам.

– Да, куколка?

Из голоса девочки улетучилась всякая нарочитость.

– По-моему, вы… вы…

– Ну?

– По-моему, вы похожи на рыцаря в латах, – промолвила Пам и расплакалась.

Это поразительное сравнение, которое бы и в голову не пришло жене Г. М. или его матери, когда он был ребенком, заставило его на секунду остановиться. Если бы что-то подобное прозвучало в одном из клубов, членом которых он являлся, Г. М. не осмелился бы туда войти еще года два. И все же старый греховодник был настолько тронут, что, притворяя дверь, изрек слова столь же удивительные:

– Хотел бы я так думать, моя куколка.

Г. М. медленно спустился по лестнице. Стелла Лэйси, в глазах которой теперь стояли слезы совсем иного рода, распростерла объятия ему навстречу.

– Полно вам, мадам! – смущенно произнес Г. М. – С вашей дочерью все в порядке. Никаких анонимок она не писала. Вам бы это сказал любой деревенский врач.

– Сэр Генри, я… я…

– Однако я так понимаю, вы не успокоитесь, пока я не предъявлю вам очевидные доказательства. Что ж, это справедливо. Но сначала позвольте мне обменяться парой слов с нашим естествоиспытателем.

Чувства, которые обуревали топтавшегося на коврике перед камином доктора Шмидта, не поддавались описанию. Его лицо приобрело пунцовый оттенок, будто у него резко подскочило давление, и вместе с тем он трясся всем телом, словно его мучил приступ малярии.

Г. М. вразвалку приблизился к нему, и тут у доктора прорезался голос:

– Ни разу в жизни я не сталкивался с подобного рода нарушениями медицинской этики! Вы назвали меня доктором… – Шмидт осекся. Г. М. наградил его таким количеством эпитетов, что доктор не смог с ходу вспомнить хотя бы один из них, а только продолжал трястись от гнева. – Весь медицинский мир об этом узнает!

Прищурившись, Г. М. процедил:

– Сомневаюсь.

– Вы оскорбили мою профессию!

– О нет! Не профессию, а только вас, потому что вы профнепригодны…Сядьте же.

– Я оскорблен… даже слишком!

– Вы запороли это дело так же… – Г. М. с долю секунды помолчал, – как и другое дело. Сядьте, говорю я вам!

Доктор Шмидт бросил на него подозрительный взгляд и опустился на стул с изогнутыми ножками.

– Скажите мне, доктор, – напирал Г. М., – вы сами-то читали анонимки, которые получили?

– Сколько раз я должен повторять? Я не имею отношения к политике. Я не национал-социалист!

– Полегче, полегче! – В голосе Г. М. прозвучало удивление. – Я и не говорил, что вы национал-социалист. Но даже будь вы им, какая разница? Ведь между нашими странами теплые, дружеские отношения, разве нет?

– Да! – выпалил доктор Шмидт, и кровь отлила у него от лица. – Да-да! Конечно!

– Ну тогда…

– Ну да! В общем, я забыл.

– Какой курьез! – сказал Г. М., роясь во внутреннем кармане пиджака. – Сегодня днем мы с инспектором Гарликом пересмотрели целую корзину этих писем. Я по своей вечной рассеянности сунул одно из них себе в карман – и это оказалось письмо, адресованное вам. Вот, возьмите и прочтите вслух пару строчек.

Из-за толстых стекол очков тот смерил его настороженным взглядом, но Г. М. оставался бесстрастным.

– В разговорном английском вы нет-нет да и допустите ошибку, сынок. Однако, по моим сведениям, ваш письменный английский безупречен.

– Ха-ха, что вы, что вы! Ну да ладно! – Доктор Шмидт взял письмо. – Откуда мне начать?

– С самого начала, будьте добры.

– «Дорогой доктор Шмидт, – стал читать достопочтенный врач, держась за стул, поскольку его рука все еще подрагивала, – в продолжение темы, затронутой в моем последнем письме, полагаю, что в сложившейся ситуации мне необходимо внимательнее взглянуть на Ваш профессиональный путь. Признаться…» Тьфу! Эти нападки необоснованны! К чему вы ведете?

Г. М. тяжело двинулся к столу в центре гостиной и положил на него колоду карт, которую взял оттуда ранее. Затем он взял переплетенную в плотную серую бумагу книжицу со стихами Пам Лэйси и раскрыл ее на третьей странице, где был стишок про пастушку.

И тут воздушный шарик его терпения лопнул.

– Вы болван! – проревел сэр Генри Мерривейл, впихнув стихи в руку доктора. – Прочтите это! А когда прочтете, вспомните, что первый долг врача – обращать внимание на мелочи и руководствоваться здравым смыслом. О чем я? О том, что в нескольких строчках этого стишка я насчитал пять орфографических ошибок. Да и грамматика там хромает. Однако Пам старалась, как могла. Так неужели у вас хватит глупости беззастенчиво заявлять, что эти стихи и анонимки написаны одним и тем же человеком?

Доктор Шмидт опустил взгляд на стишок. Потом перевел его на письмо, что держал в той же руке. Наконец, облизнув губы, врач посмотрел на Г. М.

– Насчет грамматики уж помолчали бы! – усмехнулся он.

Лапа Г. М. плавно потянулась к его горлу, однако застыла в воздухе, словно сэр Генри оттягивал удовольствие.

– Скажу тебе одну вещь, сынок, – мягко произнес он. – Я из того поколения, которое, может, и нелитературно выражается, но зато у него есть другие заслуги, о которых тебе, колбасник, невдомек.

Забрав у доктора Шмидта письмо и книжицу Пам, Г. М. вернулся к столу и положил их обратно.

– А теперь убирайся! – сказал он. – Ты причинил уже достаточно вреда. Пошел вон!

– Убираться мне или нет – об этом я спрошу у единственного человека, который имеет право здесь распоряжаться! Я спрошу у миссис Лэйси!

Стелла, которая все это время стояла не шелохнувшись, слегка вздрогнула.

– Пожалуйста, уходите, – сказала она доктору. – А если надумаете вернуться, сэру Генри будет позволено вышвырнуть вас из окна.

Доктор Шмидт не без достоинства взял свою шляпу и чемоданчик со столика, что располагался у стены.

– Мы еще поговорим! – драматическим тоном возвестил он и, нахлобучив шляпу, вышел за дверь.

У Стеллы подкосились колени, и она опустилась на софу, глядя перед собой.

– Мадам, – обратился к ней Г. М., перекладывая бумаги на столе, – когда я впервые оказался здесь, я, должно быть, составил о вас неверное суждение. Мне и теперь кое-что неясно. Однако многое я понял. – Приблизившись к ней своей медвежьей походкой, он мягко продолжил: – Ваш муж ведь на самом деле не умер, верно?