С Джамал происходит непонятная перемена. Огульгерек разговаривает с дочерью. Снова звонит Маргарет. Неожиданное предложение. Чем закончилась встреча?

У Шагельдыева было много забот. Строительство в Пустыне подходило к той фазе, когда там требовалось его постоянное присутствие. Много неотложных дел было и в институте: голова шла кругом. А тут еще что-то случилось с Джамал.

Откровенно говоря, Шагельдыев и раньше не обращал особого внимания на поведение Джамал. Он любил свою жену, верил ей, иногда посмеиваясь над ее увлечениями и поклонниками. Некоторую эксцентричность в ее поведении он относил к естественным капризам молодой интересной женщины. Но сейчас случилось что-то иное, на что нельзя было не обратить внимания — Джамал явно чего-то опасалась, была неспокойна.

Что могло произойти? Раньше она никогда с таким напряженным вниманием не прислушивалась к шагам прохожих. А сейчас, услышав шаги, замирала, глядя на дверь. Телефонный звонок заставлял ее вздрагивать. Однажды ночью Шагельдыев проснулся от ее стона.

— Он физик! Он физик!.. — бормотала Джамал.

Разбуженная, она долго с испугом озиралась по сторонам и сказала с облегчением:

— Уф! Кошмар какой-то… Чуть не задохнулась!

Шагельдыев приласкал ее, и она снова уснула, подложив себе под щеку его ладонь. Ему было неудобно, но он, не решаясь побеспокоить ее, долго лежал неподвижно, с открытыми глазами. Что с ней случилось? Может быть, обычное состояние забеременевшей женщины? От этой мысли у него радостно дрогнуло сердце: будет сын! Но почему же она не хочет поделиться этой новостью с ним!? Или собирается сказать попозже?

Он чаще стал звонить ей с работы в музей и домой, справлялся о ее здоровье. И каждый раз улавливал в голосе Джамал какую-то неуверенность и скованность, подкреплявшие его догадку. Эту же неуверенность он замечал в задумчивости жены, в ее движениях, чуточку вялых и выжидающих, обычно не свойственных ей. Иногда у нее было такое выражение лица, словно она собиралась сказать что-то важное. Но она не говорила. Улыбаясь в душе, Шагельдыев воздерживался от вопросов — пусть посекретничает, пусть считает, что он ни о чем не догадывается. Все равно скажет со временем.

Перемену в дочери заметила и Огульгерек. Но истолковала это по-своему — ей было известно то, о чем зять не знал.

Однажды в воскресенье Шагельдыев сказал:

— Погода превосходная. Надо хоть один денек отдохнуть как следует, скоро, возможно, вообще придется забыть про отдых. Покатаемся? Я давно обещал Розе.

Роза немедленно запрыгала на одной ножке, запела что-то очень нескладное и очень радостное и поскакала делиться новостью с бабушкой. Однако Джамал отказалась:

— Поезжайте вдвоем. Мне что-то нездоровится. Голова болит.

— Не подташнивает? — лукаво осведомился Шагельдыев.

Она смутилась, порозовела.

— Нет.

— Ну, ладно. Не хочешь составить нам компанию, поедем вдвоем с Розой. Мы скоро вернемся.

Когда Шагельдыев и Роза уехали, Джамал помахала им вслед рукой и пошла на кухню помогать матери.

— Напрасно ты осталась, — сказала Огульгерек, энергично приминая поскрипывающее тесто. — Без тебя не управлюсь, что ли?

— Тебе Нурягды ничего не говорил? — опросила Джамал, подворачивая рукава платья.

— А что он мог мне сказать?

— Мало ли что…

— Может быть, ты ожидаешь услышать что-то определенное?

— Нет. Так просто спросила…

Огульгерек выпрямилась.

— Послушай, дочь! За всю жизнь я ни разу не покривила перед тобой душой, ни разу не солгала тебе, не сделала ни одного шага, за который ты могла бы меня упрекнуть. Я заботилась не о себе. Я хотела, чтобы ты все время видела перед глазами хороший пример, чтобы ты выросла честной, чистой и правдивой. Мне казалось, что я достигла своей цели. Но последние дни… Мне не нравится твое поведение. Какой джин ударил тебя? Ты ешь без всякого аппетита. Ты разговариваешь так, словно твои мысли гуляют где-то далеко от тебя. Твои глаза все время на дверях, и ты вздрагиваешь, точно вор, когда заслышишь чьи-то шаги… Положи скалку и слушай, когда говорит мать! Я ждала, что ты сама развяжешь язык, но ты не уважаешь ни седых материнских волос, ни своего мужа!

— За что ты на меня напустилась? — Джамал засмеялась, но смех ее прозвучал настолько искусственно, что она сама это поняла и резко оборвала его. — Какую трагедию ты усмотрела в моем поведении?

— Я не знаю трагедий, — Огульгерек пристально посмотрела в лицо дочери, — но я вижу, что ты часами сидишь у телефона, словно ожидаешь, что тебя кто-то позовет! Я говорю тебе неприятные слова, но я мать, и ты обязана мне ответить как матери. Я прямо спрашиваю: ты хочешь положить голову на подушку с кем-нибудь другим?

— Не придумывай, мама, того, что не существует на самом деле! Ни с кем не собираюсь… У меня есть Нурягды, которого я люблю.

— Любишь!.. Ты не виляй, ты говори прямо! Что с тобой случилось? Нурягды мне ничего не говорит, ничего не спрашивает, но я вижу, что он расстроен. Ему не нравится твое поведение, но он жалеет тебя, дуру, думает, что ты беременна, и не хочет волновать. А ты что хочешь, чего ищешь?

— Ничего я не ищу, мама, — устало сказала Джамал и села.

— Куда ты — на грязную табуретку в новом платье! Возьми фартук, подстели!.. Дочь моя, скажи мне правду! Мои волосы поседели в заботах о тебе. Неужели я не заслужила твоей откровенности?

Если бы мать ударила Джамал, ей было бы не так больно, как от этих слов. Чувствуя, что сейчас расплачется, она прикусила губу. Прикусила сильно, чуть не до крови. Боль прогнала минутную слабость, комок в горле растаял.

— Не хочешь со мной разговаривать?

Джамал подняла глаза на мать.

— Мама, я расскажу тебе все, что знаю. Я сама запуталась в своих мыслях. Но пусть сказанное останется между нами.

— Нет, дочь моя! Я никогда не потворствовала двуличности, сказанное мне должен услышать и Нурягды. Только так!

— Я прошу тебя, мама, не надо. Я не хочу ничем обижать Нурягды. Я не могу этого сделать!

— Почему ты уверена, что не обидит меня, то может обидеть Нурягды?

— Я не уверена. Но ты мать. Ты поймешь и простишь, если я в чем виновата. Даже если не скажешь слова «прощаю», все равно простишь…

Сердце Огульгерек сжалось. Вот оно пришло, то самое, чего она так долго опасалась! О аллах милостивый, милосердный! Все было так хорошо, так ладно… За что такая напасть? Чем прогневили мы тебя?

Она подошла к Джамал, подвинула вторую табуретку, села, обняв дочь за плечи. Джамал мягко и покорно, как в детстве, поддалась ее руке, — и сердце матери защемило острой и безысходной жалостью.

— Говори, доченька… Подумаем вместе…

И тогда Джамал, не таясь, рассказала ей все, пытаясь припомнить малейшие подробности.

Огульгерек ожидала услышать что-то ужасное. Она не была уверена, что Джамал изменила мужу, но в том, что в кого-то влюбилась, сомнений не было. И она мучительно думала, что надо сделать, чтобы спасти семью от развала, как далеко и серьезно зашли отношения дочери с этим, — чтоб его крыша обрушилась! — имени которого она пока не знает.

Но чем дальше рассказывала Джамал, тем больше светлело лицо Огульгерек. В конце концов она облегченно вздохнула и даже засмеялась, потрепав дочь по щеке.

— Ты, я вижу, из тех людей, кто сам на себя страхи нагоняет! Оказывается, ничего не случилось, а ты ходишь как в воду опущенная. Помоги этим бездельникам.

Скажи Нурягды, он поможет устроиться твоему знакомому на работу.

— Странные они люди, мама. Говорят, что недавно поженились, что любят друг друга, а по их поведению можно подумать совсем другое.

— Ничего странного. У молодых частенько расходятся взгляды и слова. А поживут десяток лет под одной крышей, лучше поймут один другого, уважать друг друга научатся. В молодости, доченька, человек иной раз самому себе угодить не умеет, не то что другому. Всегда свое кажется самым важным и самым верным. Это уже потом понимаешь, что правильные вещи скорее другой говорит тебе, чем ты сама. Я не вижу в этом ничего таинственного.

— Хочется поверить тебе, мама, да боюсь.

— Когда человек от тени шарахается, он на змею наступает. Успокойся и возьми свое сердце в руки. А Нурягды и в самом деле не стоит говорить о твоих подозрениях. Незачем его из пустого кувшина поить, у него и своих дел в избытке.

Разговор с матерью несколько успокоил Джамал. Но все равно она вздрогнула, когда зазвонил телефон. Голос Маргарет показался ей отчужденным, и она испугалась, что ее снова начнут приглашать в гости. Но Маргарет сказала другое:

— Я хочу встретиться с вами, Джамал Дурдыевна. Завтра приеду к вам в три часа. У меня к вам очень важный разговор. Постарайтесь закончить свои дела к трем часам. Я, конечно, долго вас не задержу…

— А что за важное дело? — полюбопытствовала Джамал.

Маргарет сухо сказала:

— Не обо всем можно говорить по телефону, дорогая Джамал Дурдыевна. Скажу только, что дело это скорее представляет интерес для вас, нежели для меня.

— Вот как?

— Да-да, не сомневайтесь.

— И даже намекнуть нельзя, в чем заключается дело?

— Не сгорайте от любопытства. Завтра в три все узнаете.

В трубке щелкнуло, послышались короткие гудки.

«Нахалка! — подумала Джамал. — Поступает так, словно я ее подчиненная! Ладно, пусть она придет завтра. Я покажу ей, в какую сторону открываются двери!» Настроение было испорчено снова.

Но на следующий день Маргарет не пришла. Джамал просидела в ожидании до четырех часов, рассердилась и позвонила. Трубку взял Искандеров. Он рассыпался в извинениях и комплиментах, мешая одно с другим, осведомился, не желает ли уважаемая Джамал Дурдыевна снова погулять по городу. Не желает? Очень жаль, а он, по правде говоря, надеялся. Ну, ничего не поделаешь, как-нибудь в другой раз. А Маргарет? Она заболела и пошла к врачу. Нет-нет, ничего серьезного, так, легкое недомогание, но ведь вы, женщины, так ревниво относитесь к своему здоровью! Стоит вам один раз чихнуть, вы уже считаете, что у вас воспаление легких. Конечно, вы не такая; но не все женщины, к сожалению, похожи на Джамал Дурдыевну.

Джамал несколько раз пыталась остановить словоизлияния Искандерова, но безуспешно. Потом он вдруг поперхнулся и, торопливо попрощавшись, положил трубку.

Часов в одиннадцать, когда Джамал, войдя в реставрационный отдел, смотрела, как ловкие руки девушек-реставраторов из бесформенных кусков керамики воссоздают поражающие своим изяществом вазы и ритоны, ее разыскал заместитель.

— Вам звонили… Просили немедленно приехать к первому секретарю.

Джамал удивилась.

— Зачем?

— Не сказали, — заместитель почему-то вздохнул. — Просто велели приехать.

Джамал частенько заходила в это красивое здание. Иногда ее вызывали, иногда — по собственным заботам. С первым секретарем она была знакома очень хорошо, хотя и не решалась лишний раз беспокоить его. Зачем он вызывает? Может, что-нибудь с организацией передвижных музеев? Или предложит поехать куда-либо? Скоро должны отправляться делегации в Того и Бразилию. Возможно, с одной из них?

Худой, высокий беловолосый человек поднялся навстречу Джамал из-за широкого стола, заваленного бумагами. Впрочем, «заваленного» — не то слово. Бумаги были разложены в строгом порядке.

Осведомившись у Джамал о ее здоровье и домашних, секретарь предложил ей стул и сам сел рядом.

— Как у вас с работой? Не устали еще с музейными экспонатами возиться?

— Когда работа интересна, усталости не чувствуешь, — сказала Джамал.

— Это верно, — согласился секретарь. — Но работ на свете интересных ой как много, Джамал Дурдыевна!

— Моя — самая интересная.

— Ой ли?

— Честное слово!

Секретарь неопределенно хмыкнул, задал еще несколько незначащих вопросов.

— А у нас тут вот какое дело, Джамал Дурдыевна, — сказал он, беря со стола пачку писем. — Пишут люди из Пустыни. Из разных общественных организаций. Говорят, город уже построили, а городом называть не хотят. Почему? Мы и в самом деле тут подумали и решили, что претензии справедливы. Как вы думаете?

— Конечно! — сказала Джамал. — Там самый настоящий город!

— Вот и я о том же думаю. Город есть, а городского головы — нет. Разве это порядок?

— Это, вероятно, не такое уж сложное дело.

— Когда как. А ваше мнение на этот счет?

— На счет чего?

— Чтобы взять на себя руководство новым городом?

— Что вы! — испугалась Джамал. — Какой из меня руководитель!

— Я тоже немного сомневался, но с народом ничего не поделаешь, — секретарь с притворным сожалением развел руками.

— С каким народом?

— Да вот, из Пустыни. Пишут, что на должность председателя горсовета хотят выставить вашу кандидатуру.

— Откуда они меня знают?!

— Вот это уже мне неведомо. Но наверное, знают, если пишут.

— Не понимаю.

— А что тут особенно понимать? Мы с вами обязаны выполнять, что народ требует, а он требует…

— А как же я дом оставлю, семью? У меня муж, дочка скоро в школу пойдет…

— Школы и там есть превосходные, лучше наших. А муж? Что ж, открою вам секрет: он не будет на вас в претензии, если вы согласитесь.

— Как же так? — не поняла Джамал.

Секретарь улыбнулся.

— Все дело в том, что институт, которым руководит Нурягды Рахманович, тоже переводится в Пустыню. То есть, виноват, в новый город. Сейчас строительство требует постоянного внимания. Поэтому и решили перебазировать институт. Тем более, что и основные работы института тоже сейчас связаны со строительством.

Джамал немного растерялась. Все это было так необычно и главное неожиданно, что мысли разлетались, как стайка воробьев, в которую бросили камень, и не было никакой возможности собрать их воедино, чтобы ответить что-то вразумительное.

— Но, поймите, я же родилась здесь! И выросла. Как же я могу уехать?

— Ну, тут вы, пожалуй, не совсем правы, — возразил секретарь. — Если каждый человек захочет всю жизнь прожить на том месте, где он родился, ничего хорошего из этого не получится.

— Да я не то хотела сказать…

— Я вас понял, не беспокойтесь. И знаю, что вы поедете. Ведь Нурягды Рахманович так или иначе все равно будет там. А там, скажу вам по секрету, столько симпатичных девушек. В одну минуту можно на бобах остаться.

Джамал слабо улыбнулась на шутку. Секретарь посерьезнел.

— Надо ценить доверие людей, Джамал Дурдыевна. И обижать их отказом не надо.

«Кто мне говорил эту фразу?» — подумала Джамал, но не вспомнила и сказала:

— Я не хочу обижать. Только все это так внезапно…

— Немедленного ответа не требую, — сказал секретарь и встал, показывая, что больше ничего не имеет сказать. — Подумайте, посоветуйтесь с мужем. Конечно, если не сочтете возможным согласиться, мы найдем другую кандидатуру. Честно говоря, и отрывать вас от вашей работы жалко, знаю, что вы ею увлечены, однако.

Джамал даже не заметила, какими улицами возвращалась в музей. Не замечая вопросительного взгляда своего заместителя, она прошла в свой кабинет и позвонила мужу.

— Ты не свободен? Не сможешь приехать? Нужно с тобой поговорить. По очень серьезному вопросу.

— Что-нибудь случилось? — встревожился Шагельдыев.

— Нет, не случилось… То есть… Словом, приезжай.

— Немедленно?

— Как освободишься.

— Полчаса тебя устроят? У меня разговор с товарищами из московской Академии. Через полчаса я освобожусь.

— Хорошо, — сказала Джамал, — жду тебя через полчаса.

— У тебя в самом деле ничего серьезного?

— Да нет же, не волнуйся!

— А может быть, я попрошу их извинить и приеду сейчас?

— Не надо.

«Никуда я не поеду! — твердила про себя Джамал, подойдя к окну. — Чего ради надо бросать этот город и ехать в какую-то Пустыню? Разве я смогу жить в другом месте? Где еще я найду такие прекрасные, прохладные парки, такие прямые и светлые, как река, улицы, такие фонтаны? Я здесь родилась, здесь в детский сад ходила, училась. Немыслимо человеку покинуть родные места. И какой из меня председатель горсовета! Найдут другого человека».

Она пробежала взглядом нарядные дома, стоящие в густой зелени деревьев. Вот улица, по которой она ходила в университет. Здесь ожидал ее Нурягды, чтобы проводить домой. Вон даже и клен виден, под которым они поцеловались в первый раз. Потом они уже уходили целоваться в парк, в самую глухую аллейку, а первый раз — именно здесь, под этим деревом. Тогда их еще студенты заметили и кто-то из них озорно свистнул.

А вот по той улице, что обрамлена белоствольными тополями, они с Нурягды шли в загс. Она тогда еще суеверно подумала, что пусть их жизнь будет такая же прямая, светлая и чистая, как эта улица. По ней они, год спустя, несли свою Розу-джан… Нет, никуда она не поедет!

Но тут же она подумала, что Нурягды-то обязательно переведут в эту несчастную Пустыню, он-то отказываться никогда не станет. А она? Ей тоже придется ехать вместе с ним. Прямо голова разламывается от дум!! Скорей бы уж он приходил, что ли!

Нурягды пришел, когда она его совсем не ожидала. Он поцеловал ее в лоб и сказал:

— Я вас слушаю, товарищ директор. Зачем изволили вызвать?

Рассматривая узкие носки своих модельных красных туфель, Джамал ответила:

— Просто захотелось увидеть тебя — я и позвонила.

Нурягды сдвинул брови, соображая, насколько соответствуют истине слова жены.

— Так ли? Может быть, все-таки хотела что-то сказать?

— Хотела. Я тебя люблю.

— Спасибо за признание, но оно запоздало.

— Тогда извини.

— Ничего. Я слышал это признание от одной очень милой и очень красивой девушки… лет семь назад.

Джамал засмеялась. Улыбнулся и Шагельдыев. Он обнял жену, заглянул ей в глаза. Она попыталась освободиться.

— Не надо… Могут войти…

— Так я же по закону обнимаю!

— Все равно, неловко…

— Значит, больше ничего не хочешь сказать?

— Нет.

— Тогда я тебе скажу. Дело, понимаешь, в том, что… В общем, ты слишком не огорчайся. Рано или поздно все равно говорить придется… Я понимаю, что тебе будет трудно, но мы еще молоды, трудности нас не испугают, верно? Ты слышала, что два академика приехали из Москвы?

— Ты мне сказал об этом полчаса назад.

— Так вот, они приехали по вопросу перевода нашего института ближе к месту строительства. Сейчас это просто необходимо. Ну, понятно, что придется переехать и мне. А вот как с тобой быть…

— Я тоже должна работать в Пустыне, — невесело усмехнулась Джамал.

— В экспедиции?

— Постоянно.

— Объясни подробнее. Ваш музей тоже переводят, что ли? Но ведь в этом нет никакого смысла?

— Есть смысл, — Джамал протянула руку. — Давайте познакомимся, товарищ профессор. Перед вами будущий председатель горсовета города, имени которого я еще не знаю. Джамал Дурдыевна Шагельдыева.

— Шутишь?

— К сожалению, не шучу.

— Так почему — к сожалению? Ведь это просто превосходно!

— Смотря для кого.

— Ты все-таки объясни толком, — попросил Шагельдыев.

Джамал передала разговор с секретарем.

— Ну, и что ты ответила?

— Что я могла ответить? Я замужняя женщина. Без согласия мужа решать ничего не могу.

— Ах ты, притворщица моя милая! — Шагельдыев снова обнял жену. — Не захотела без мужа решать? Даю тебе свое согласие!

— Я так и знала, — грустно сказала Джамал. — Разве ты можешь быть против!

— Я действительно очень рад!

— Не сомневаюсь… Послушай, Нурягды, давай поговорим начистоту: что получится из этой затеи?

— Очень хорошая вещь, моя милая, превосходная вещь получится! Единственно, что мы попытаемся изменить, это твою будущую должность. Не председателем горсовета, директором нового музея в новом городе будешь ты!

— Не хочу уезжать из Карайска!

— Там тоже город.

— Там — пески! Противные пески со змеями и фалангами! Не хочу жить вместе с фалангами!

— Какие там фаланги! — сказал Шагельдыев. — Месяц поживешь, потом тебя за уши оттуда не вытащишь.

— Не хочу, чтобы меня таскали за уши!

— Знаешь, — засмеялся Шагельдыев, — я на месте руководящих товарищей усомнился бы в твоей кандидатуре. Городской голова должен быть серьезным человеком, а ты, право же, на десять лет моложе своего истинного возраста.

— Лучше бы наоборот!

— Лучше, чем есть, никто не придумает, моя милая, капризная женушка! Ну, ладно, дома договорим. Мне надо еще несколько вопросов предварительно решить… Будь здорова! И не переживай. Пустыня — прелесть!

Несколько минут Джамал просидела под впечатлением разговора с мужем. Конечно, она поедет! Разве можно оставаться здесь, когда Нурягды будет там?

И вдруг она вспомнила о своих новых знакомых. Даже хорошо, что так получается. Чтобы там мать ни говорила, они довольно подозрительные люди, и не надо Нурягды знакомить с ними. Может быть, они жулики какие-нибудь. Лучше от них подальше. Лебезят, в комплиментах рассыпаются, а глаза у этой Маргарет — как у ящерицы: холодные и непонятные. И Искандеров — тоже тип не из приятных. Пусть сами устраиваются с работой. Никаких протекций не надо. Подумаешь, самолюбивый какой, отказа боится! Не похоже, чтобы боялся…

* * *

На следующий день Джамал два часа подряд водила по музею аргентинских экскурсантов. Испанского языка она не знала, а гости изъяснялись по-английски довольно приблизительно. Несмотря на это их любопытство было неиссякаемым, и Джамал заметно устала.

Проводив аргентинцев, она прошла в кабинет с намерением выпить пиалу крепкого чая. В этот момент и позвонила Маргарет.

— Я сейчас приду, — сказала она коротко и сухо.

— Послушайте, Маргарет, — сказала Джамал раздраженно, — даже незнакомые люди сначала здороваются, а потом уже говорят о своих делах. А кроме того, не мешает поинтересоваться, есть ли свободное время у человека, к которому ты собираешься обратиться. Или вы считаете, что вечер, проведенный нами вместе, дает вам право быть невежливой по отношению ко мне? В таком случае, можете не утруждать себя приездом — я занята и не могу вас принять.

Очевидно тон Джамал озадачил Маргарет. Несколько мгновений на том конце провода молчали, потом Маргарет сказала:

— Извините, Джамал Дурдыевна… Закружилась я немного… И голова трещит, просто терпения нет… Извините, если получилось невежливо. Поверьте, это — без умысла… Я всего пятнадцать минут отниму у вас, не больше.

— Пожалуйста, — сказала Джамал, — простите и меня, если я погорячилась. Я тоже немного устала. Приезжайте.

Маргарет появилась так быстро, словно она разговаривала из соседнего кабинета. Она дружески обняла Джамал, прижалась щекой к ее щеке и еще раз посетовала на головную боль.

— Просто не знаю, чем спасаться. Несколько дней подряд покоя не дает… А как ваше здоровье? Хорошо? Ну, и слава богу. Извините еще раз… Вам Искандеров звонил, что я заболела?

— Да… То есть я сама позвонила, а он сказал, что вы у врача.

— Придется ему уши натрепать. Ведь он даже не сказал мне, что вы звонили, а сама я как-то постеснялась вас беспокоить.

— Ничего. Дело прошлое.

— Слышала, что вас на новую должность прочат. Поздравляю от всего сердца! Это очень почетная должность.

— Откуда вы знаете? — изумилась Джамал.

— Слухами, моя милая, земля полнится… Кстати, как вопрос с Искандеровым?

— Вы понимаете, я еще не говорила, — Джамал немного смутилась; что там ни говори, а отказывать человеку в просьбе всегда неприятно, словно не он, а ты проситель. — Вы понимаете, я пожалуй…

— Ладно! — Маргарет махнула рукой, бросив на Джамал косой взгляд и усмехнувшись. — Я ведь, собственно, не за этим… Вы располагаете десятью минутами свободного времени?

— Я слушаю вас.

— Давайте выйдем отсюда.

— Нехорошо в рабочее время… Может быть, отложим на время?

— Да ведь всего десять минут! Какой может быть разговор о рабочем времени?

— Ну, пожалуйста…

Они вышли из музея на улицу. Маргарет взяла Джамал под руку.

— Мы сейчас с вами проедем в одно место…

— Простите, — Джамал приостановилась, — если это связано с поездкой, то лучше после работы.

— Да вот и машина ждет!

В самом деле за углом стояла машина, в которой сидел Искандеров и скучающе рассматривал свои ногти.

— Послушайте, Маргарет… — начала было Джамал, но Маргарет прервала ее:

— Не волнуйтесь, бога ради, и не упирайтесь, как неразумный теленок. Вам же добра желают, а вы упираетесь. Садитесь в машину!

— Добрый день, Джамал Дурдыевна! — Искандеров предупредительно распахнул дверцу. — Располагайтесь! Как ваше здоровье?

— Спасибо! — машинально ответила Джамал, поправляя платье. — Куда вы хотите меня везти?

— Здесь недалеко. — Искандеров включил зажигание.

— Что все-таки случилось? — спросила Джамал у Маргарет, которая сидела с каменным лицом.

— Случилось то, что требует вашего немедленного присутствия.

— Что-нибудь с Нурягды! — ахнула Джамал, похолодев.

— Может быть, — неопределенно и загадочно ответила Маргарет.