Дом Рахмана-ага. Бибиджан будет здорова. Рахман-ага дает совет сыну. Некоторые мысли по поводу строительства и другие, более личного характера.

Минуя зал ожидания, Рахман-ага вышел прямо на посадочную площадку.

Изредка приземлялись самолеты. Почти непрерывно, один за другим, садились и взлетали вертолеты. Их было много, и внешне они походили на больших, неуклюжих и добрых стрекоз. Город строился, но пропускная способность имеющихся дорог не могла обеспечить все нужды строительства и особенно совхозов. Вертолеты здесь были незаменимы. Они перевозили грузы, проводили химическую обработку посевов, обслуживали чабанов на отгонных пастбищах. Они летали совсем низко, и от их могучего рокота вздрагивали и осыпались верхушки барханов, доживающих в этих краях остатки положенного им века.

Город рос. Уже высились кварталы многоэтажных домов. Уже работали клубы, школы, столовые, различные учреждения. За несколько воскресников молодежь заложила в районе канала большущий парк, теперь затеяли строить купальный бассейн. Зачем им бассейн, когда в канале воды сколько угодно?

Старый Рахман-ага смотрел и радовался. Словно байская жена наряжается пустыня, думал он. Он был стар, ему было простительно мыслить такими образами. Да, собственно, дело было совсем не в образах. Чудо вершилось на глазах старика, совершалось то, о чем мечтал подпасок, шагающий за отарой вместе с неразговорчивым Берды Аллаяром. Все было бы хорошо, если бы не Бибиджан. Но где же, однако, Нурягды? Он, кажется, совсем не торопится.

В этот момент старик и увидел сына. Рядом с Нурягды шел мужчина — с саквояжем, видимо, врач.

После короткого обмена традиционными приветствиями, от которых Нурягды уже почти отвык, он спросил о состоянии матери.

— А, сынок, положение не из лучших, — сказал Рахман-ага. — Можно сказать, плохое положение.

Доктор не знал туркменского языка, но по интонации старика понял суть дела и тронул Нурягды за рукав.

— Надо торопиться. Иногда минута решает судьбу человека.

— Да-да, поедем скорее, — согласился Шагельдыев. — Твоя машина на ходу, папа?

— Вон она стоит, — старик махнул рукой. — Я вас мигом довезу.

Выруливая на избитую тяжелыми грузовиками дорогу, он еще раз спросил:

— Дома-то как? Все здоровы?

— Все. Привет просили передать.

— Спасибо и тому, кто передавал, и тому, кто привез.

— Но что же за болезнь у мамы?

— Кто ее знает, сынок. Наш главный врач на совещание в министерство уехал. А молодых я не допускаю. Что они понимают. Еще напутают чего-нибудь, не то лекарство дадут. Тебя ждал.

— Напрасно вы так, — укоризненно сказал врач, когда Шагельдыев перевел ему слова старика. — Почему же вы в медицину не верите?

— Я верю в медицину. — Рахман-ага немного смутился. — Только молодые вот… Около Бибиджан сестра медицинская дежурит.

— Хоть на этом спасибо, — улыбнулся врач. — Опытная?

— Хорошая сестра, — уверил его старик. — Самая лучшая в больнице. Я так им и сказал: плохую не допущу.

Окруженный кряжистыми карагачами и легкими, тонкими акациями, показался дом Рахмана-ага.

— Вы как зажиточный фермер, — пошутил врач, — на отшибе живете.

Старик посмотрел в зеркальце на невежливого гостя и ответил спокойно, с достоинством:

— Я здесь уже тридцать лет живу. Ко мне тропу многие люди протоптали. Совсем не на отшибе я. А скоро город до меня доберется, тогда в городе жить стану.

— Извините, — сказал врач.

— Ничего, — успокоил его Шагельдыев, — не все же обязаны знать, что мой отец дал слово не переселяться с этих мест до тех пор, пока в пустыне не построят город.

Услышав шаги, Бибиджан открыла глаза, но увидела незнакомого человека и снова смежила веки. Жестким, как напильник, языком провела по запекшимся губам. Сидевшая рядом сестра встала.

Шагельдыев осторожно склонился у изголовья больной.

— Ты узнаешь меня, мама? Это я, Нурягды.

— Узнаю, сынок.

— Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо чувствую… Не плохо, можно сказать, чувствую… Только вот горю вся…

— Я доктора привез, мама. Он тебя сразу вылечит.

— Спасибо, сын мой. Я знаю: ты меня в беде не покинешь…

В это время врач вполголоса расспрашивал сестру, вынимая из саквояжа свои инструменты.

— Попрошу вас на время выйти, — обратился он к Шагельдыеву и Рахман-ага. — Я должен осмотреть больную.

— А почему… — начал было Рахман-ага, но сын обнял его за плечи.

— Пойдем, папа. Здесь дело профессиональное.

— Пойдем, — согласился Рахман-ага и сокрушенно качнул головой. — Я от этого несчастья совсем голову потерял.

Они вышли в другую комнату. Во весь пол ее устилал красивый, ручной работы ковер. У широкого окна стоял письменный стол, заваленный газетами, журналами, сельскохозяйственной литературой. Вдоль правой стены до самого потолка тянулся стеллаж, сплошь уставленный книгами. Когда-то Шагельдыев приохочивал к ним отца; потом Рахман-ага сам стал покупать и выписывать книги. Честно говоря, читал он далеко не все. Но когда однажды Шагельдыев в шутку упрекнул его, он сказал: «Книга, сынок, всегда была для нас несбыточной мечтой. Я хочу, чтобы она жила в моем доме. Что не прочитаю я, прочитают мои внуки».

В комнате было прохладно.

— Это все твоя машина, — Рахман-ага кивнул на небольшой красный приборчик, стоявший на специальной полочке под портретом Махтумкули. — В любую жару дышать легко в комнате.

— Да, популярностью она пользуется, — согласился Шагельдыев.

— И главное, дешевая.

— Сейчас, по-моему, их стали делать больше и устанавливают во всех новых домах.

— Тоже правильно, — согласился старик. — Садись. Ох-хо-хо… Хорошо, если с твоей матерью ничего не случится.

— Все будет хорошо, отец. Наша медицина сейчас чудеса творит, мертвых воскрешает, а ты сомневаешься в ней.

— Сомнение, сынок, всегда живет в человеке, особенно, когда ему за шестьдесят перевалит.

— Не волнуйся. Я недавно заходил в институт экспериментальной медицины. В связи со строительством заходил. И между прочим столкнулся с любопытной статистикой. Оказывается, за последние пять лет в республике от болезней не умер ни один человек. Почему мама должна быть исключением?

— Я так не говорю. С тех пор, как в медицину пришел атом, она сильной наукой стала. Знаю. А только все равно меня состояние твоей матери тревожит.

В комнату вошел озабоченный врач, вытирая полотенцем мокрые руки. Отец и сын выжидательно поднялись ему навстречу.

— У вас телефон есть? — спросил он.

— Плохо?! — в один голос спросили Шагельдыев и Рахман-ага.

— Думаю, надо срочно пригласить профессора Чарыева, — врач бросил полотенце на спинку кресла и снова взял его в руку. — И пусть он захватит свой новый препарат против общего отравления.

— Надежда есть, доктор? — Шагельдыев шагнул к врачу.

— Надежды терять не надо.

— Доктор! — Рахман-ага прижал к груди руки. — Она будет жить?

— Надежды терять не надо, — повторил врач.

— Послушайте, — сказал Шагельдыев, волнуясь, — мы взрослые люди и все понимаем… Скажите откровенно.

Врач исподлобья посмотрел на Шагельдыева, перевел глаза на посеревшее лицо Рахмана-ага и неожиданно улыбнулся.

— Все поправимо. Я уже сделал предварительное промывание желудка. Кстати, это мог сделать самый молодой врач, и состояние больной было бы значительно лучше… Но и сейчас особой опасности нет. Однако возраст больной… И потом я не смог определить, чем она отравилась. Это по части профессора Чарыева, поэтому я и хочу, чтобы он прилетел.

— Я в аэропорт, отец! — сказал Шагельдыев. — Позвоню оттуда и дождусь профессора.

Через минуту за окном заурчал и взвыл автомобильный мотор.

— Можно к ней? — спросил Рахман-ага.

— Не надо беспокоить. — Врач посмотрел на часы. — Она уснула. В ее положении это самое лучшее. Сердце у нее сильное, поправится.

— Она крепкая женщина, — вздохнул Рахман-ага. — За всю жизнь ни разу не клала голову на подушку в неположенное время. Да, видно, пришел ее срок…

— Ну-ну! — ободряюще сказал врач. — Еще двадцать лет жить будет.

— Спасибо, доктор. Вы добрый человек…

— Не думайте, что я вас утешаю из чувства профессионального долга, я совершенно убежден в том, что говорю!

— Дай-то бог… Присаживайтесь… Извините, я за этой болезнью совсем обычаи гостеприимства забыл.

— Какие там обычаи!..

— Нет-нет, садитесь! Если мы ей пока не нужны, давайте попьем чаю.

* * *

Утро было ясное. Такое же, как и настроение у всех в доме Рахмана-ага. Черноусый, громкоголосый профессор Чарыев еще раз осмотрел крепко спящую Бибиджан и заявил, что через неделю ее можно будет сватать за молодого джигита.

— Я за него не сойду? — спросил Рахман-ага.

Чарыев прищурился, осмотрел его со всех сторон и сказал, что, пожалуй, молод немножко, но ничего, сойдет. Все посмеялись от души, довольные тем, что опасность миновала.

На широкой «веранде Рахман-ага организовал завтрак.

— Ого! — с уважением произнес Чарыев, глядя на стол. — Это вы мне в благодарность за спасение жены такой пир устроить собрались?

— Какой там пир! — поскромничал Рахман-ага. — Так… Легкий завтрак.

— Хорош — легкий! Но только напрасно вы все это… Я по утру мяса не ем и вина не употребляю. Плотная пища с утра — вредна.

— Это по-медицински, — сказал Рахман-ага, наполняя тарелки, — а по-нашему — в самый раз. Вот, смотри, товарищ профессор, это козье мясо. Я свежевал козленка сегодня утром. Это мясо можно есть сколько угодно, и никогда не ощутишь тяжести в желудке.

— Сомнительно, — сказал профессор, подравнивая пальцем усы и довольно недвусмысленно поглядывая на румяные, источающие аромат куски козлятины. — Меня в клинике работа ждет, а после обильной еды скорее к отдыху тянет, чем к работе. Нельзя. Я лучше — кофе.

— Я тоже не чревоугодник, — улыбнулся Шагельдыев, — но уверяю вас, что отец прав. В этом вопросе ему можно сразу две ученых степени присвоить.

— Не сомневаюсь в большом опыте почтенного Рахмана-ага, но разрешите мне остаться при своем мнении.

Однако мнение Чарыева подверглось весьма тяжелому испытанию и в конце концов не выдержало: он виновато крякнул, отставил в сторону чашечку с недопитым кофе и, ни на кого не глядя, потянулся к мясу. Окружающие деликатно не заметили капитуляции профессора.

После еды пили чай. Пил и профессор, забыв о своем кофе, он был явно доволен завтраком.

Солнце вставало быстро. Из большого алого пятна оно превратилось в ослепительный диск и припекало все чувствительней. В купах деревьев птицы заканчивали свое утреннее славословие солнцу. Издали донесся приглушенный расстоянием голос сигнальной сирены.

— Взрывные работы начались, — сказал Шагельдыев.

— Добирается цивилизация до пустыни-матушки, — сказал профессор. — Какой городище отгрохали, а? Прямо на глазах вырос.

Рахман-ага отхлебнул чаю, поставил пиалу, ладонью погладил свежевыбритую голову.

— Осталось только официально назвать его городом. А все остальное сделано.

— Вы, профессор, задели самое чувствительное место моего отца, — сказал Шагельдыев полушутливо. — Теперь он начнет излагать свои претензии.

— А что? — спокойно подтвердил Рахман-ага. — И начну. Вот ты, например, основные работы в Пустыне ведешь, а живешь при своем институте…

— Иначе нельзя, отец. Там тоже много работы.

— Я не спорю. А только работа в основном с Пустыней связана? С Пустыней. Что же получается? Это все равно, если бы я жил в ауле и каждый день бегал на отгонное пастбище поить овец. Совсем неразумно получается.

— Что же ты предлагаешь?

— А то, что твои начальники давно предложить могли. Вот вернешься, пойди в правительство и прямо им заяви, чтобы перевели весь институт в Пустыню. И тебе жизнь облегчится, и в наших краях тоже…

— Что тоже?

— Тоже очаг науки появится.

— Ого, как ты официально выражаешься! — Шагельдыев засмеялся. — Очаг науки! Конечно, для тебя это в первую очередь, чтобы в твоей возлюбленной пустыне очаг науки появился.

— А почему бы нет? Чем наши места хуже других?

— Рахман-ага верное слово сказал, — поддержал хозяина профессор Чарыев.

— Правильно, — согласился и Шагельдыев. — Некогда было подумать об этом, а предложение очень дельное. Сейчас многие научные центры переводятся в непосредственную близость к производству. Я приму к сведению твои слова, отец.

— Принимать не надо, делать надо, — сказал Рахман-ага. — Семья тоже… Разве хорошо, что вы с Джамал бегаете друг за другом, как весенние джейраны? Муж с женой должны вместе жить, а не назначать друг другу специальные свидания, чтобы…

— Ну, это уж ты слишком, отец!

— Где слишком? Молодые, здоровые, сколько лет, как поженились, а до сих пор одного ребенка имеете! Один ребенок — не ребенок. Дом без детей — пустой дом. Где мой внук, я спрашиваю?

— Ладно, ладно, — сказал Шагельдыев, — успокойся, пожалуйста. Будет тебе внук.

— Ничего не ладно пока, — сказал Рахман-ага, заваривая новый чайник. — Когда институт сюда переведешь, семью перевезешь, тогда ладно будет.

— Не поедет сюда Джамал.

— Это почему?

— Ты вот свои места любишь, а не перебрался жить в город, хотя тебе много раз предлагали.

— Я всю жизнь здесь прожил. Работа моя здесь.

— Она — тоже. Она родилась в городе, работа ее в городе. Зачем ей сюда ехать?

— Ты, сын мой, за работой потерял свое мужское достоинство. Как можно сравнивать? Она — женщина, она обязана идти по той тропе, по которой прошел ее муж, как верблюд идет за караван-баши.

— Ну, это, положим, не всегда обязательно, — пробормотал Чарыев.

Рахман-ага продолжал:

— И работу ей здесь найдем. Я знаю, что ее интересует. Расскажу ей про старый мазар с рисунками — сама прибежит.

— Это ты про какой мазар? — заинтересованно спросил Шагельдыев.

— Ай, давно еще нашел. В урочище ездил, наткнулся. Старый мазар, совсем песок его источил.

— Вы никому о нем не говорили? — полюбопытствовал профессор.

— Забыл совсем. Сейчас только вспомнил.

— Напрасно ты, — пожурил отца Шагельдыев, — может быть, он большую ценность для науки представляет, а ты молчишь.

Старик рассердился.

— Вот что я вам скажу: сами поезжайте в пустыню, своими глазами смотрите. А у меня и без того забот хватает!

— Надо сказать Джамал об этом мазаре, — вслух подумал Шагельдыев, — может быть, в самом деле согласится переехать.

— Согласится, — уже остывая, уверил его отец. — Скажешь ей свое мужское слово, пойдет как миленькая. Вон моя Бибиджан…

— Эй, отец, воздержись! — послышалось из соседней комнаты.

Рахман-ага несколько смешался, сердито буркнул:

— Проснулась!.. Негоже женщине подслушивать мужские разговоры!

Профессор спохватился, посмотрел на часы.

— Разговоры вещь приятная, однако мы с вами, товарищи, засиделись. Надо собираться. Пойдемте-ка, проведаем нашу больную — и в путь.

— Больная, а все слышит! — не мог успокоиться Рахман-ага.

— Да ведь ты, отец, кричишь на весь дом, — снова отозвалась Бибиджан. — Как не услышишь! Мертвый услышит, а я, хвала аллаху, живая.

— Профессору хвала, а не аллаху, — сказал старик, поднимаясь со стула. — Наелась какой-то ерунды — занятого человека беспокоить пришлось.

— Вы ее не обижайте, Рахман-ага, — сказал Чарыев. — Я даже сам не знаю, чем она отравилась. Приеду — дополнительные анализы сделаю. Самому интересно, что это может быть. А больную не надо волновать и обижать не надо.

— Он не обидит, — сказала Бибиджан. — Это он при вас такой решительный да сердитый. Боится при людях свое достоинство уронить. А чего боится?

Они прошли в комнату, где лежала Бибиджан.

— Ну, вот и все в порядке, — весело сказал профессор. — Остальное уже от вас самой зависит, Бибиджан-эдже. Будете выполнять мои наставления — быстро на ноги встанете.

— Ай, спасибо, профессор, спасибо, сынок. Из рук смерти вырвал меня. Никогда не забуду твоей помощи. Очень благодарна. Все, что сказал, до мелочи выполню… Рахман, что же ты стоишь? Принеси стул гостю!

— Не надо, Бибиджан-эдже, — возразил профессор. — Мы попрощаться зашли. Рахман-ага нас очень хорошо угостил. Боюсь, что на целый месяц я наелся. Очень вкусное мясо было.

— Что он понимает в пище! — сказала Бибиджан. — Пища — не мужское дело. Вот погодите, я встану, тогда увидите, как я вас угощу. Приедешь в гости к старухе, сынок?

— Обязательно приеду, Бибиджан-эдже.

— Приезжай. Жену бери с собой, детишек. Всех бери, всех угощу. Ты теперь мне самый близкий человек.

— Благодарю вас… Поправляйтесь… Вы, Нурягды Рахманович, со мной полетите?

— Да-да, обязательно. Мне тоже необходимо в институт.

— Тогда я вас подожду… До свиданья, Бибиджан-эдже. Поправляйтесь.

— До свиданья, сынок. Пусть будет короткой твоя дорога. Не забывай, что обещал приехать в гости.

Когда Чарыев вышел, Бибиджан перевела взгляд на сына.

— Присядь, Нурягды-джан. Я за своими болезнями забыла даже — спросить вчера, как твои дела. Видишь ли наших? Все ли живы-здоровы?

— Все здоровы, мама. Привет тебе передают.

— Ты, наверное, напугал их моей болезнью?

— Да нет, не стал пугать. Я им ничего о папином звонке не сказал. Просто сообщил, что еду к вам. Думал, так будет лучше. О твоей болезни только Джамал и Огульгерек знают.

— Ну, и правильно сделал, сын мой. Не следует людям лишние заботы прибавлять.

— Может, правильно, а может, и неправильно, — вставил Рахман-ага. — Может, и совсем нехорошо. Когда родители болеют, все дети должны находиться поблизости. Мало ли что…

— Ладно уж тебе! — отмахнулась Бибиджан. — Правильно сделал Нурягды, что не стал будоражить по пустякам наших.

— Хороши пустяки! Теперь дело прошлое, могу сказать: никогда я так не пугался, как в этот раз.

— Я и сама немножко испугалась, а все же мальчиков не стоило волновать.

— Пусть хоть после свершившегося поволнуются, — не сдавался Рахман-ага. — Ты, Нурягды, приедешь, сразу расскажи им все. Пусть им немножко стыдно станет, что не интересуются нашей жизнью, забыли совсем отца с матерью.

— Не греши неправдой, отец! Совсем недавно гостила у нас Кизылгуль, а до нее Кара приезжал.

— Ладно, мама, поправляйся, — Шагельдыев встал. — Меня профессор ждет, лететь надо. Если что потребуется, сразу звоните.

— Ай, что теперь потребуется? Все уже хорошо. Передавай приветы, сынок. Розу-джан когда ко мне погостить привезешь?

— Привезу, мама. Может быть, вообще сюда переедем жить, каждый день будешь видеть ее.

— Смотри, сынок, как тебе удобнее. А отцу не очень-то поддакивай. Послушать его, так все должны в пустыне жить. Но, может быть, в самом деле тебе удобнее будет, если твоя работа сюда перейдет?

— Отец правильное посоветовал, мама.

— Ну, смотрите сами. Счастливо тебе, сынок. Амандурды передай, чтобы при случае заглянул, давно его не видела.

В соседней комнате Шагельдыев задержал отца.

— Не хотелось при маме говорить, но меня беспокоит Амандурды, папа. Живет он как-то на отшибе, обманывает и Кара и меня. Как-то дома не ночевал. Спрашиваю, где, мол, был. Говорит у Кара. Звоню: нет, не ночевал. Где бывает, чем интересуется? Десятилетку закончил, а на работу не устраивается. В деньгах стал я его ограничивать, он у Кизылгуль берет. Мы даже поссорились с ней из-за этого. Сейчас, кажется, он у Гундогды живет, но точно не знаю. Надо что-то предпринимать, папа, а то вконец испортится парень.

— Что же ты мне раньше ничего не говорил? — возмутился Рахман-ага.

— Не кричи, мама услышит. Пойдем во двор.

— Я не кричу, но разве трудно было меня сразу предупредить, что мальчишка позорит мое имя?

— Неверно, я все-таки немножко предупреждал тебя, папа?

— Твои предупреждения были не такими ясными.

— Я и сам многого не знал. А кроме того, за работой иной раз о себе некогда подумать, не то что… На все рук не хватает. Попробую поговорить с ним еще раз. Он как будто к технике тянется.

— Пусть никуда не тянется! Присылай его ко мне. Я его быстро определю! Нет такого, чтобы все люди учеными становились, сын мой. Я его подпаском определю, пусть своими руками жизнь попробует, собственным потом кусок хлеба посолит! Посмотрим тогда, будет ли он до захода солнца класть голову на подушку.

Шагельдыев примиряюще улыбнулся.

— Может, не надо слишком крутых мер, папа? Амандурды парень неплохой, старательный.

— Вот я и посмотрю на его старательность, когда его овцы упитаннее других будут.

— Может, у него нет способности к этому.

— На строительство пойдет! И ты не отговаривай меня! Сам говорил, что от труда обезьяна человеком стала, а безделье любого человека обратно в обезьяну превратить может.

— Ну, хорошо, — сдался Шагельдыев, — пришлю, только ты с ним не очень…