Джамал принимает решение. Разговор с Байрамовым. Тайна Джамал раскрыта. Байрамов вызывает Ханмамедова. Санкция на арест опоздала.

Вечерний самолет отправлялся в восемь и девять… Джамал решила лететь первым рейсом. Домой возвращаться не было смысла, поэтому она после работы осталась в горисполкоме, слава богу, что дел было не занимать.

Однако, если днем ее отвлекали от посторонних мыслей многочисленные посетители, то сейчас отвлекать было некому, и она задумалась, глядя в разложенные на столе бумаги. Мать, конечно, с ног собьется, но деньги достать поможет. Но взамен обязательно потребует самых подробных объяснений. Зачем дочери понадобилась такая огромная сумма. Можно, конечно, что-либо сочинить по этому поводу, но противно все время лгать, да и мама сразу поймет неискренность, опять начнет упрекать и взывать к совести. Все это придется вытерпеть. Что остается делать? Если есть хоть малейшая надежда, что все обойдется благополучно, она связана с тем, сумеет ли Джамал достать три тысячи рублей или не сумеет. Тем более, что она и так не уложилась в указанный ей срок. А если не сумеет достать?

Джамал заметила, что в комнате душно. Она включила вентилятор и подумала: бедный Нурягды, что будет с ним, когда положат на стол явное доказательство измены его жены? Она живо представила себе этот момент и содрогнулась от омерзительного ужаса. Нет, во что бы то ни стало надо достать эти несчастные деньги!.. А что если попросить Мурада Амановича? Он очень тактичный человек и никогда не станет расспрашивать, зачем ей три тысячи. А может быть, рассказать ему все, как есть, и попросить припугнуть Искандерова? Вот он вызывает Искандерова к себе и строго приказывает ему прекратить шантаж и немедленно принести все, что он имеет. Искандеров покорно уходит и через десять минут возвращается: «Пожалуйста, Мурад Аманович!» Тот смотрит, и на лице его появляется презрительная улыбка… Нет-нет, все, что угодно, только не это! Надо просто попросить у него денег.

Забыв, что уже вечер, Джамал набрала номер телефона секретаря горкома. Надо бы домой ему позвонить, сразу же спохватилась она, но неожиданно в трубке прозвучал усталый голос:

— Байрамов слушает.

— Здравствуйте, Мурад Аманович! — обрадовалась Джамал. — Извините, что так поздно беспокою.

— А-а-а, это ты, городской голова! — оживился Байрамов. — Ничего, ничего, ты меня не так уж часто беспокоишь. Как жизнь? Здоровье? Как дочка поживает?

— Спасибо, Мурад Аманович, все в порядке… А как вы поживаете?

— Регулярно! — пошутил Байрамов. — Мне иначе не положено… Чем порадуешь? А вообще, слушай-ка, Джамал Дурдыевна, давай заезжай ко мне, если время есть, поговорим о городских делах немного.

«Это просто судьба, — подумала Джамал, — что он сам предложил приехать. Он обязательно даст мне деньги».

Байрамов встретил ее в дверях своего кабинета. И сразу же заговорил о необходимости организовать постоянно действующие культбригады на время хлопкоуборочной.

— У них, в совхозах, своих артистов — хоть отбавляй, — сказала Джамал.

— Ничего, — сказал Байрамов, — маслом кашу не испортишь. У них — свои, у нас — свои, а вместе — здорово получится.

Они поговорили о нуждах строящегося химического завода, о предстоящем старте космического корабля. Джамал посмотрела на часы.

— Торопитесь?

— Я в восемь часов вылетаю в Карайск, — сказала она.

Она сама не поняла, почему так сказала, но в ту же минуту ей стало ясно, что денег она у Байрамова не попросит и рассказывать ему ничего не будет — решимости все-таки не хватило.

— Дочку повидать захотела? — спросил он.

— И дочку… и вообще дело есть, — сказала Джамал.

— Важное дело?

— Очень важное.

— А может быть, его здесь можно сделать, в Нуране?

Он произнес это как-то полуутвердительно. Глаза его из-под кустистых бровей смотрели дружелюбно, но твердо. Джамал испугалась:

— Нет-нет, Мурад Аманович, мне обязательно надо ехать. Я уже предупредила маму и вообще…

Джамал внутренне вся подобралась. Сказать или не сказать?

— Я ничего не скрываю, Мурад Аманович.

— Скрываешь. По глазам вижу, что скрываешь.

— Что же это, позвольте спросить? — Джамал попыталась улыбнуться, но улыбка получилась жалкой, натянутой.

— Это уж тебе лучше знать.

— Честное слово…

— Стоп! Не надо разбрасываться честными словами… Я уже давно хотел поговорить с вами обоими. Что у вас произошло в семье? Почему как чужие живете?

— Ничего не произошло. Все нормально.

— Не хочешь? Хорошо! Сейчас я позвоню Шагель-дыеву и спрошу у него.

Джамал встрепенулась.

— Не надо, Мурад Аманович! Не трогайте Нурягды, он ни в чем не виноват.

— Значит, ты виновата?

Вся похолодев, словно в предчувствии падения с высоты, Джамал сказала:

— Помогите мне, Мурад Аманович! Дайте мне в долг три тысячи рублей… Я вам их скоро верну… Они мне сейчас страшно необходимы. Я не знаю, к кому же мне, кроме вас, обратиться за помощью. Помогите…

«Глупая девчонка, — с жалостью и досадой подумал Байрамов, — я тебе помогу, конечно, помогу, но не так, как ты просишь. Ох, до чего же ты глупая девчонка! Запуталась в паутине, как легкомысленная муха, и боишься дернуться посильнее, чтобы освободиться!».

— Зачем тебе три тысячи? — спросил он.

— Мне очень нужно… Это… это — вопрос моей чести.

— Вот даже как!

— Поверьте, что именно так! Я к вам обращаюсь не как к секретарю горкома, а как к близкому другу. Я вам доверила то, чего никому не могла доверить!

— Спасибо на добром слове, — серьезно сказал Байрамов, — но только ты мне пока еще ничего не доверила. Деньги я тебе могу дать. Как друг. Но могу я поинтересоваться, зачем тебе понадобилось столько денег? Нурягды Рахмановин знает о твоем затруднительном положении?

— Нельзя ему об этом знать! — вырвалось у Джамал. Она прикусила губу, но было уже поздно.

— Так! — сказал Байрамов. — Нельзя, значит? Ну, а мне — можно. Или — как другу, или — как секретарю горкома. Собирайся с духом и рассказывай, как далеко зашло у тебя дело, насколько сильно ты запуталась во всей этой истории.

— Вы все знаете?! — ахнула Джамал.

— Положим, я совсем ничего не знаю. Рассказывай с самого начала, со всеми подробностями и мелочами. Да не плачь ты! Ох, уж эти мне женщины!

— Я не плачу, — сказала Джамал, силясь сдержать слезы. — Я не пла… не пла… — И она разрыдалась, упав головой на стол.

Бормоча что-то не слишком лестное для всей женской половины рода человеческого, Байрамов налил стакан воды. Постукивая зубами о стекло и захлебываясь, Джамал напилась. Через несколько минут она уже вытирала глаза, виновато улыбаясь и шмыгая носом.

— Успокоилась? — сказал Байрамов. — Эх ты, городской голова!

— Сейчас, Мурад Аманович… Одну минутку…

— Ну-ну!..

Казалось, этой вспышкой слез выплеснулась вся горечь последних месяцев, все мучительные раздумья, постыдная раздвоенность жизни, холодная тоска одиночества и беспомощности. Выплеснулись и сомнения и нерешительность.

Джамал вздохнула, поправила волосы. Словно вспомнив что-то, подошла к двери, отпустила фиксатор накладного замка. Латунный язычок замка сухо чмокнул-«Как курок револьвера», — почему-то подумал Байрамов, следя глазами за Джамал.

Она снова отпила из стакана, села на диван, открыто глянула в глаза Байрамова. Все балансировало сейчас на самом краю обрыва. Один малюсенький толчок — и ухнет вниз лавина. Погребет ли под собой или стороной пролетит?

— Мурад Аманович, я расскажу все. Только прошу вас: не забывайте, что я все-таки женщина!

Байрамов молча кивнул, раскуривая короткую трубку. Поплыл пряный дымок, и Джамал начала свою трудную исповедь.

…Тихо шумели деревья парка. Их верхушки, освещенные закатными лучами солнца, отливали желтым и розовым. Птицы, устроившие себе гнездовья на этих деревьях, торопились покончить с дневными заботами, докармливая горластых птенцов. Скрытый стеной кустарника, журчал и плескался фонтан. Около него смеялись играющие дети, на которых время от времени покрикивал молодой женский голос — то сердито, то испуганно.

Маргарет открыла сумочку и протянула Джамал сберегательную книжку.

— Что это значит? — спросила недоумевающая Джамал.

Книжка была на ее имя. Вчерашним числом был помечен первый вклад — тысяча рублей.

Она вопросительно посмотрела на Маргарет.

— Ничего не понимаю в этой мистификации! Вы решили подшутить надо мной?

— Нисколько, — сказала Маргарет. — Это ваши деньги.

— Я никогда не заводила собственную сберегательную книжку!

— Эту ошибку мог исправить ваш друг.

— Какой друг?

— Тот, кому вы оказали значительную услугу.

Стоящий в стороне Искандеров хихикнул.

— Послушайте, — Джамал начинала сердиться, — я не знаю никакого друга и никому не оказывала услуг!

— Попробуйте доказать это.

— Ничего я не буду доказывать! Ваша шутка зашла слишком далеко. Прощайте!

— Постой! — голос Маргарет прозвучал повелительно и жестко. — Смотри сюда!

В руке у нее появилась пачка фотографий.

— Смотри! Узнаешь?

Ошеломленная и обескураженная Джамал переводила взгляд с одной фотокарточки на другую. На каждой из них была она сама. Вот она идет рядом с Искандеровым. Вот он указывает на лужайку, а она — смеется. Вот в ресторане она пьет что-то из бокала, а Искандеров держит в руке бутылку коньяка, словно собирается снова долить ее бокал. Вот она берет у Маргарет пачку денег…

— Что все это значит? — спросила она, едва шевеля вдруг пересохшими губами.

Маргарет равнодушно пожала плечами.

— Это значит, что жена уважаемого профессора Шагельдыева, проводив мужа к заболевшей матери, приятно и не без пользы проводит время со своим любовником на лоне природы и в питейных заведениях.

— Как вам не стыдно! — крикнула возмущенная Джамал. Впрочем, скорее не крикнула, а прошептала.

— Это значит, — невозмутимо продолжала Маргарет, — что жена директора научно-исследовательского института сообщила какие-то важные сведения девушке-иностранке, вероятно, туристке из какой-то капиталистической страны. Недаром же та дает ей такую значительную сумму денег. Эти деньги жена директора и положила на сберкнижку.

— Послушайте, Маргарет, — сказала Джамал, — я прошу вас прекратить это издевательство! Я считала вас честными людьми, попавшими в затруднительное положение. И даже хотела помочь вам. Но теперь я вижу, что вы из себя представляете, и отказываюсь продолжать наше знакомство. Я предупрежу мужа и…

— Я вижу, тебе еще мало доказательств, — спокойно, не повышая голоса, перебила ее Маргарет. — От чего ты отказываешься? Кого ты предупредишь? Смотри дальше!

Джамал сначала помертвела, потом ее бросило в жгучий жар. На одной из фотографий она снимала платье. На второй, совершенно голая, она улыбалась кому-то невидимому, похоже, что фотографу. На треть-тьей — игриво пробовала ногой воду в бассейне. На четвертой — выходила из воды, а на краю бассейна стоял раздетый Искандеров и протягивал ей руку. А вот еще фотография, где она и Искандеров в бассейне плескают друг на друга водой. А вот еще…

— Ну, как? Теперь достаточно?

Голос Маргарет доносился откуда-то издалека, смысл слов не доходил до сознания. Замолк птичий щебет, внезапно затих детский смех у фонтана. Ватная стена тишины окружила Джамал.

— А может, это не иностранка, а любовник подарил жене профессора тысячу рублей? Жена профессора знает себе цену: за одну ночь веселья получить тысячу рублей — это не каждая получит. Видно, профессорша — очень опытная в любви женщина.

Чувствуя, как у нее болезненно горят щеки, дрожа и задыхаясь от ужаса и стыда, не слыша собственного голоса, Джамал сказала:

— Что вам от меня надо? Чего вы добиваетесь от меня? Это бессовестно. Я не знаю, как вы сделали фальшивые карточки, но вы сами все подстроили! Вы заманили меня в ресторан, вы заставили меня купаться… Теперь я понимаю, почему вы тогда были одеты в такое платье — чтобы легче сойти за иностранку… Это шантаж! Вы заманили меня и все подстроили…

— Ее заманили! — презрительно усмехнулась Маргарет, рассматривая фотокарточки. — Она пятилетняя девочка: поманили конфеткой — она и побежала! Не смеши людей, глупая!

— Я не знаю, чего вы от меня добиваетесь, — продолжала Джамал, — но этого я не оставлю. Я разоблачу вас! Я пойду в милицию! Я…

— Никуда ты не пойдешь, — холодно и ровно сказала Маргарет, — а если хоть словом где-нибудь проговоришься, пеняй на себя. В течение одного часа ты останешься без родных. Ты ведь очень любишь родных? Ты любишь мужа? Муж посадит на твоей могиле колючки и затопчет следы твои. Ты любишь свою дочь? Отец возненавидит свою дочь, рожденную от тебя, потому что это не его дочь — так будет думать он. Имя твое и память о тебе будут прокляты той, которая родила тебя, и той, которую родила ты… Так и знай; при первом твоем слове эти фотографии будут преданы широкой гласности.

— Мне поверят, что я не виновата, — прошептала Джамал.

Маргарет издевательски захохотала.

— Кто станет слушать распутную женщину, которая торгует собой на каждом перекрестке? Кто поверит человеку, продающему государственные секреты иностранной державе? Никто не поверит!

Слова Маргарет стегали, словно хлыст, жалили как крапива, давили каменной глыбой. Они были злы и беспощадны своей фатальной необоримостью.

Джамал замолчала, глядя в пол и судорожно стиснув переплетенные пальцы рук. Суставы пальцев побелели.

Байрамов выколотил трубку в бронзовую пепельницу, легко поднял со стула свое массивное тело.

— Значит, говоришь, никто тебе не поверит? И от них ты деньгами собиралась откупиться? Эх, Джамал Дурдыевна! Бить тебя надо и плакать не давать! Крепко бить!

— Но я ведь не виновата, Мурад Аманович?

Джамал смотрела с такой робкой надеждой, что Байрамову от души стало жаль эту запутавшуюся, растерявшуюся женщину. Хотелось по-отцовски погладить ее по голове, сказать несколько успокаивающих, шутливых слов. От доброй шутки всегда становится легче на сердце. Но, сдерживая себя и страдая от собственной строгости, он сказал:

— Ты очень виновата, Джамал Дурдыевна. Вопрос о твоем проступке будет решать бюро горкома.

— Но вы мне поможете?

— Помочь помогу. В этом можешь не сомневаться.

— А как…

— Не беспокойся. Фотокарточек никто не увидит. Считай, что они уже у тебя в сейфе лежат. А вот за слабодушие, за потерю веры в советских людей, за неискренность перед партией, — тут извини, но отвечать придется по всей строгости. Взгреем по первое число.

— Что ж, — покорно согласилась Джамал, — если виновата, наказывайте. Я не прошу снисхождения. Только одна просьба: пусть бюро состоится после старта ракетоплана!

— Хочешь, чтобы муж попозже узнал? Все равно ведь узнает!

— Нет, Мурад Аманович, просто не хочу, чтобы он уносил с собой всю эту грязь. Ему и так трудно.

— Ладно уж! — пробурчал Байрамов, пряча в усах улыбку. — Там видно будет насчет бюро. — Он посмотрел на часы. — Ого, уже десять! Ты вот что, домой тебе ехать не надо. Сейчас я вызову шофера, он отвезет тебя ко мне. Хотя я человек и холостой, но все равно придется тебе эту ночь у меня переночевать.

— Зачем, Мурад Аманович? — смутилась Джамал; хотя Байрамов обещал ей суровую кару, на душе у нее было необычно светло и легко, весь мир снова одевался в розовые краски. — Зачем я буду вас стеснять?

— Ты со мной не спорь! — сказал Байрамов. — Стеснить меня она боится! Никого ты не стеснишь. Сестра дома, она тебя в своей комнате устроит. А на свою квартиру, — пойми ты, голова еловая! — тебе нельзя возвращаться. Мало ли что может случиться, кусай потом локти из-за тебя.

— Что может со мной случиться?

— Ну, ты в этих делах еще цыпленок, слушай, что говорят старшие!

— Спасибо вам, Мурад Аманович! — Джамал неожиданно поцеловала Байрамова. — Спасибо! Никогда не забуду…

— Ладно, ладно, — сказал немного смущенный ее горячностью Байрамов, — там видно будет, что помнить, а что забывать…

Сдав Джамал своему шоферу и настрого приказав ему передать ее лично на руки сестре, Байрамов позвонил в Комитет госбезопасности и попросил дежурного по коммутатору соединить с Ханмамедовым. Разговор их был коротким, и через десять минут капитан Ханмамедов был уже в горкоме.

— Рассказывай, как проходит операция, — коротко сказал Байрамов.

— Операция почти закончена, — так же коротко ответил Ханмамедов.

— Давай в деталях…

— В деталях? — Ханмамедов сдвинул свои густые брови. — Можно и в деталях. — Он глянул на часы. — Через полчаса я получу санкцию на арест Искандеровых. Дополнительных связей пока не выявлено.

— Как всегда, немногословен! — усмехнулся Байрамов. — Но пока у нас есть полчаса, давай-ка расскажи все с самого начала. Я должен кое-что сопоставить. А потом я тебе кое-что расскажу.

Напрасно Маргарет успокаивала Искандерова и смеялась над его страхами. На этот раз внутренняя, животная интуиция Искандерова оказалась более верной, чем опыт и проницательность Маргарет. Впрочем, может быть, влюбленная женщина вообще теряет чувство осторожности? А Маргарет влюбилась не на шутку.

Так или иначе, но Комитет госбезопасности заинтересовался семьей и окружением Шагельдыевых еще с тех пор, когда врачи не смогли определить неожиданную болезнь старой Бибиджан. Предполагалось отравление, но почему? Чем? Это выяснить не удавалось.

Однако Ханмамедов на этом не успокоился и начал тщательно проверять сотрудников института и рабочих строительства стартовой площадки. Их было немало, и проверка грозила затянуться надолго. Но однажды к Ханмамедову пришел старый аксакал. Он сказал, что его младший сын работает сторожем в институте Нурягды-ага. В институт пришел работать плохой человек. Он называет себя Искандером, но он наверное не Искандер. На вопрос Ханмамедова, почему уважаемый ага думает именно так, старик сказал, что сам ходил смотреть на этого Искандера и нашел, что он, как песчинка на песчинку, похож на старого Махмуд-бая, которого выгнала Советская власть. Махмуд-бай был плохой человек. Он отравил весь свой скот, застрелил обеих жен и ушел за границу с единственным сыном. Здесь у него не осталось ни одного родственника. Надо думать, что Искандер — внук Махмуда. А зачем он появился здесь?

Ханмамедов поблагодарил аксакала и обратил свое внимание на чету Искандеровых. По предварительным данным Ханмамедов начал склоняться к мысли, что здесь имеет место скорее уголовный элемент, что Искандеров, устроившись в институт завхозом, посягает на какие-то материальные ценности. Но два случая, произошедшие один за другим, изменили это мнение: смерть Гуллер и неполадки в монтаже ракетоплана сразу насторожили Ханмамедова. В довершение к этому в Комитет зашел академик Стрельников и попросил обратить внимание компетентных товарищей на нового завхоза института.

— Когда это было? — спросил Байрамов. Ханмамедов назвал дату.

— Так, — сказал Байрамов. — За несколько дней до этого меня просил Моргунов поинтересоваться семьей Шагельдыевых, мол, у них что-то неладно. Помнишь, я тебе говорил об этом?

Да, Ханмамедов помнил. Именно тогда он узнал, что девушка умерла не от укуса змеи, а отравлена цианистым калием, когда стало ясно, что чертежи, перед отправкой на завод, некоторое время находились в руках завхоза, Ханмамедов вознамерился сразу же арестовать Искандерова. Но поразмыслив, решил не торопиться. Надо было выяснить, с кем Искандеров связан, и вообще целый ряд дополнительных деталей, которые мог уничтожить необдуманный арест.

Не было возможности проследить трехдневный путь Искандерова в пустыне. Конечно, он не заблудился! В этом Ханмамедов не сомневался ни на минуту. Но что он там делал целых три дня?

На этот вопрос помог ответить чабан, который притащил в Комитет найденную в песках рацию. Ханмамедов немедленно поехал с ним на место находки, осмотрел все вокруг, велел спрятать рацию на то место, где она лежала, и попросил чабана увести свою отару куда-нибудь подальше отсюда. В течение нескольких дней здесь было установлено тщательное наблюдение, но оно пока ничего не принесло. Однако за это время было установлено, что в Нуране действует шпионская группа. Самое интересное оказалось то, что руководителем ее был не Искандеров, а Маргарет. Искандеров был чем-то вроде чернорабочего.

— Захотелось отнять лавры у Маты Хари? — сказал Байрамов.

— До Маты Хари ей далеко! — возразил Ханмамедов. — Не тот размах, не та дерзость.

— Люди не те, среди которых приходилось действовать Мате, — поправил Байрамов. — Ты обратил внимание?

— А Гуллер все-таки погибла, — сказал Ханмамедов. — Просмотрели мы…

Байрамов помолчал, постукивая пальцами по столу. — Значит, сегодня собираешься заканчивать операцию?

— Считаю, что дальнейшее промедление нецелесообразно и даже, может быть, опасно.

— Тебе виднее… Но я вот что попрошу: при обыске вы обнаружите бумаги. Не просматривай их, а сразу же привези ко мне.

— Все бумаги?

— Все!.. То есть, не все, а только один пакет.

— Какой?

— Слушай, капитан, — сказал Байрамов, — тут дело несколько интимного характера, понимаешь? Тут честь женщины замешана. Хорошей женщины, нашей, понимаешь?

— Пока не понимаю, — сказал Ханмамедов. — Можно конкретнее?

Байрамов коротко передал ему разговор с Джамал. Ханмамедов усмехнулся:

— Метод старый, как сама история шантажа, но, к сожалению, часто — действенный.

— Ты меня понял, надеюсь?

— Трудно работать без потерь, — сказал Ханмамедов. — Враг он тоже ушами не хлопает.

— Ну, ладно, — сказал Байрамов, — я к тому, что смотри, как бы еще одного человека не прохлопать. Ты своих оперативников предупреди, чтобы они не очень любопытствовали.

— Разрешите, я пойду?

— Иди, — сказал Байрамов, — а то, неровен час, в самом деле упустите. Шагельдыева ты хоть охраняешь?

— Стараемся, насколько возможно, — сказал Ханмамедов уже у двери. — Он ведь, как метеор, за каждым шагом не уследишь.

— Надо уследить! — сказал Байрамов. — Это дело, брат, не шуточное.

Раздался телефонный звонок. Ханмамедов задержался у порога, вопросительно глядя на Байрамова.

— Снова — тебя! — сказал Байрамов. — Опять что-то Случилось, чекист!

Ханмамедов нахмурился и заметно побледнел, выслушав сообщение. На немой вопрос Байрамова ответил:

— С третьего контрольного поста звонят. Машина Шагельдыева пошла в сторону песков. С профессором едет какая-то женщина… Может быть, жена?

— Жена у меня дома под арестом сидит! — сердито сказал Байрамов. — Давай немедленно в погоню!

— Черт! — пробормотал Ханмамедов. — Совсем этого не учел!

— Ты не учел, черт тут не при чем, — Байрамов громыхнул стулом. — Я с тобой поеду!

— Не могу, Мурад Аманович, — торопливо сказал Ханмамедов, держась за ручку двери. — Мне за это дело голову снимут, если узнают, что я вас на операцию потащил.

— Кто меня тащит? Сам еду!

— Нет-нет, извините, но не могу!