Шагельдыев размышляет о своем поступке. Откровенный разговор со Стрельниковым и непонятные предположения академика. Телефонный звонок из Комитета госбезопасности. Подозрения обретают реальные формы.

Выйдя из дому в состоянии сильнейшего раздражения, Шагельдыев сел в машину и поехал, не зная куда. Очень скоро город остался позади. Ровная лента гудрона убегала в пески, на юг, к Карайску.

Шагельдыев прибавил скорость. Барханы по обеим сторонам дороги сначала мелькали, словно кадры в испорченном кинопроекторе, потом слились в ровную серую линию. С резким, отрывистым шипением проносились мимо встречные машины.

Ночная пустыня, залитая ровным белым светом лупы, была тиха и красива; манила пройтись по ней не спеша, подышать освежающей прохладой ночи. Но Шагельдыев был далек от таких мыслей. Он все еще переживал тяжелую размолвку с женой. Крепко держа баранку руля и до отказа нажимая на педаль газа, он смотрел не на дорогу, а на далекую и смутную линию горизонта, словно пытался разглядеть там, что уготовила ему жизнь на завтрашний день.

Впрочем, мысли его были не о завтрашнем дне, а о том, что произошло пятнадцать минут назад. Сегодня в Джамал что-то надломилось, думал он, она готова была признаться во всем, это ясно. И все-таки не захотела сказать правду, спряталась за пустыми, ничего не значащими словами. Может быть, я напугал ее своими вопросами? Может, надо было поступить хитрее, осторожнее? В своей семье хитрить и осторожничать! У собственной жены выпытывать какие-то дурацкие тайны! Можно ли придумать что-то более нелепое, более несуразное?

В семье… Есть ли она, эта семья, можно ли ее называть семьей? Все перепуталось, перемешалось, привычные вещи потеряли свой смысл. Пока занят работой, все кажется нормальным, но постоянно жить только работой — невозможно. Совсем голову потерял с этими…

Задумавшись, Шагельдыев незаметно для себя сбавил скорость. Это оказалось вовремя, потому что машина, на секунду потеряв управление, свернула с дороги и ткнулась радиатором в бархан.

— Очень приятно! — насмешливо сказал очнувшийся Шагельдыев. — Этак можно… действительно голову потерять.

Он дал задний ход, выехал на дорогу и повернул обратно, в Нурану, стараясь сосредоточиться только на дороге. Но прежние мысли вернулись снова. «Раздергался я, как психопат какой, — думал он. — Оскорбил Джамал, накричал на нее. А за что? В конце концов подозрения остаются только подозрениями, никаких фактов мне неизвестно. Мало ли какие причины могли изменить отношение жены ко мне? Может быть, она в десять раз переживает больше меня, может быть, ей помощь нужна, а не подозрения и претензии? Если хорошенько подумать, то ничего непоправимого не произошло. Сейчас вернусь, подойду к ней и скажу: «Милая, мы с тобой играем в прятки, как маленькие дети, а переживаем, как взрослые. Мы с тобой честные люди, и давай поговорим честно и открыто, без всяких намеков и недомолвок. Может быть, все наши переживания не стоят выеденного яйца? А если что-то случилось, может быть, это вполне можно исправить? Когда не обращают внимания на маленькую ржавчину, она может превратиться в раковину и всерьез нарушить прочность металла. Не следует допускать этого в наших отношениях, ведь мы же любим друг друга».

От этих размышлений Шагельдыев повеселел, но сразу же нахмурился и подумал, что вряд ли Джамал волнуется за него так же, как он — за нее. Почему молчит? Почему не отвечает на прямо поставленные вопросы? Знает ведь, что сейчас особенно важно для меня спокойствие, важно ее хорошее отношение. Скоро старт ракетоплана. Как бы там я ни крепился, какая бы интересная работа ни ждала на Луне, а покидать Землю все равно и страшно и тоскливо. Неужели она не понимает этого? Неужели у нее ни разу не дрогнет сердце при мысли, что я улетаю в космос? Провожать-то хоть придет? Хотя не прийти она не может, она обязана быть на прощальном митинге как официальное лицо, как председатель горисполкома. А могла быть просто как жена начальника экспедиции. Могла быть просто как Джамал… Нет, не поеду домой. Лучше к Евгению Петровичу заверну.

Стрельников встретил Шагельдыева с распростертыми объятиями.

— А я вам, батенька, раза четыре звонил, не меньше. Никто не ответил.

— По делу?

— Можно сказать, что без… Просто как-то скучновато стало, вспомнил, что вы обещали навестить мою семью на досуге, вот и позвонил. Думаю, послушаем вместе радио из Москвы — соскучился я по ней крепко, — потолкуем о своих мелких страстишках, по рюмочке коньяку выпьем. Не против?

— Я почти за тем же к вам и приехал, — грустно улыбнулся Шагельдыев.

— Тогда все в порядке! Сейчас мы сервируем богатейший стол и будем пировать и наслаждаться музыкой.

Стрельников достал из холодильника инжир, яблоки, шоколад, холодное мясо, поставил чайник на газовую плиту.

— Может, вам побольше сосуд? — спросил он, расставляя на столе крошечные ликерные рюмки.

— Не надо, — сказал Шагельдыев, — я ведь не особенный любитель напитков.

— У меня, батенька, выдержанный армянский коньяк! — подмигнул Евгений Петрович. — Я знаю ваше убийственное равнодушие к спиртному и специально для вас расстарался. Это — божественный нектар, его младенец пить может и облизываться.

— Что ж, давайте попробуем ваш нектар, — согласился Шагельдыев. — Сегодня я, кажется, готов пить самую элементарную водку.

— А что вы думаете! — сказал Стрельников. — Элементарная… имеет свои неоспоримые преимущества. Как, впрочем, и недостатки, — добавил он.

Некоторое время разговор не клеился. Шагельдыев послушно глотал коньяк, подливаемый Евгением Петровичем, морщился от непривычного ощущения и вяло отвечал на вопросы академика. Однако постепенно хмель брал свое: в желудке потеплело, приятная истома разлилась по телу, которое, казалось, начинает терять свой вес.

Из Большого театра транслировали «Евгения Онегина». Ленский пел свою грустную арию — жалобу. Стрельников подошел к приемнику и прибавил громкость. Шагельдыев смотрел на него и как-то неосознанно доброжелательно завидовал ему: вот человек, который прожил большую и счастливую жизнь. Имя Стрельникова известно чуть ли не во всех странах мира, его бесчисленные труды изданы на десятках языков. У него взрослый женатый сын и замужняя дочь, которые, по рассказам академика, живут очень хорошо. Интересно, испытывает он когда-нибудь недовольство жизнью?

— Хорошо поет, бродяга, — проникновенно сказал Евгений Петрович. — Когда-то и я собирался оперным светилом стать, да, к счастью, не приняли. Ишь… вытягивает!

— Да… — сказал Шагельдыев. — «Паду ли я, стрелой пронзенный, иль мимо пролетит она…» Не хотите еще по рюмочке?

Они чокнулись, выпили. Сейчас неприятного ощущения не было, коньяк даже нравился Шагельдыеву. Голова немного кружилась. Было чуточку грустно, но без обычной, давящей тяжести.

Похрустывая семечками инжира, Стрельников сказал:

— Вся прелесть водки в том, что ее соленым огурцом закусывать можно, а не этими деликатесами… Между прочим, вы не обидитесь, если я вам один вопрос задам, так сказать, деликатного свойства?

— Не обижусь, Евгений Петрович, — сказал Шагельдыев. — Я вас очень уважаю. Люблю. И готов выслушать любой ваш вопрос.

— Что ж, спасибо на добром слове, — пробормотал Стрельников. — Хотя любить такого ворчуна — дело весьма неблагодарное. Скажите мне откровенно, Нурягды Рахманович, что у вас произошло в семье? Одно время, глядя на вас с Джамал Дурдыевной, я просто радовался: чудо, а не пара. И разговоры сторонние подслушивал: многие вам завидовали. Сглазили, что ли? Вы ходите как в воду опущенный. Джамал Дурдыевна тем паче. А ведь наверняка размолвка какая-нибудь пустяковая произошла! Мне порой, честное слово, хотелось просто взять вас за шивороты, как неразумных шалунов, прижать друг к другу носами и спросить: «А ну, выкладывайте, что вы там натворили и чего дуетесь один на другого, как мышь на крупу?»

Шагельдыев промолчал, рассматривая на свет янтарную искрящуюся жидкость в своей рюмке. Она мелко-мелко дрожала, и бесчисленные электрические лампочки вспыхивали и гасли в ее глубине.

— Если я по своей стариковской неделикатности влез к вам в «святая святых», то прошу извинить. Можете не отвечать. Но, право, обидно на вас смотреть и хотелось бы чем-либо помочь.

Дружеский, искренний тон академика и выпитый коньяк располагали к откровенности, и Шагельдыев чистосердечно, припоминая малейшие детали, рассказал Стрельникову обо всем, что он видел, передумал и перечувствовал за эти дни.

Евгений Петрович слушал, не перебивая. На лбу Шагельдыева выступили маленькие капельки пота. «Жарко, — подумал Стрельников, — надо бы вентилятор включить». Но не тронулся с места, постепенно все более и более проникаясь вниманием к рассказу собеседника.

Шагельдыев замолчал, одним глотком выпил коньяк, провел ладонью по лбу и похлопал себя по карманам.

— Возьмите полотенце, — сказал Стрельников. — Сейчас я окошко открою.

— Вот и все! — Шагельдыев отер лицо и слабо улыбнулся. — Я рассказал вам все, что знал… Может быть, в чем-то виноват и я, но хуже всего, что я этой вины не чувствую и не подозреваю даже, где ее искать.

— Что вам сказать? — задумчиво произнес академик. — Положение представляется более серьезным, нежели я ожидал.

— Вы так думаете?

— Конечно, я могу ошибиться, но… Если уж пошло на откровенность, как у вас отношения с тещей?

— Хорошие отношения. Она относится ко мне, как к родному сыну. Недавно теплое белье сшила, — Шагельдыев опять улыбнулся, — говорит, на Луне, мол, холодно, чтобы не замерз… А вот жена о таких «мелочах» вообще не думает. Нет, Евгений Петрович, теща у меня очень хорошая, ничего дурного о ней сказать не могу. Довольно регулярно пишет мне. Причем, на институтский адрес. Видимо, догадывается о наших разногласиях, хотя я ей и не жаловался.

— М-да… Французы в аналогичных случаях говорят: ищите женщину. Предположим, что не всегда эта поговорка права. Тогда что? Между прочим, Нурягды Рахманович, вы хорошо знаете своего завхоза?

Шагельдыев недоуменно посмотрел на академика и вдруг нахмурился, словно осененный внезапной догадкой.

— Вы только, аллаха ради, не подумайте, что я на что-либо намекаю. Вы постарайтесь спокойно, как говорили древние латиняне, «без гнева и пристрастия» подумать об этом, а я пока заварю чай.

«В самом деле, откуда появился этот человек? — размышлял Шагельдыев. — Как он пришел в институт? Его порекомендовала Джамал. Кажется, именно с этого времени и начались черные дни в их семье… Она подала обед и сказала: «Есть один безработный человек. Не смог бы ты его взять в институт на какую-нибудь хозяйственную должность?» И покраснела. Почему она покраснела? Тогда он подумал, что ее просто смущает просьба, она никогда раньше не обращалась к нему с подобными просьбами. За чаем она повторила свои слова и снова смутилась. Кажется, она даже расхваливала на все лады молодого безработного человека. Почему же он, Шагельдыев, не обратил на это внимания?

Он любил жену, он безгранично доверял ей. И вот результат доверия! Надо было сразу потребовать откровенного признания, сразу поставить вопрос ребром. Черт возьми, ведь он ходил как бы с завязанными глазами! Все время этот Искандеров был у нее на языке! Как только переехали в Нурану, она сразу же попросила, чтобы он похлопотал о квартире Искандерову где-нибудь на окраине города. Занятый делами он тогда отмахнулся от ее просьбы. Потом она написала записку, чтобы он принял на место бедняжки Гуллер жену Искандерова.

Все время — Искандеров!

Шагельдыев обвел глазами комнату с чувством просыпающегося человека, когда рядом с обрывками сновидений начинают все яснее и яснее проступать очертания реальных предметов. Итак, Искандеров. Но почему, имея такую красивую жену, он может заглядываться на Джамал? Зачем ему Джамал, если Маргарет и моложе и интереснее ее? А впрочем, мало ли морально расхлябанных людей? Одним из них вполне может оказаться и Искандеров.

— Я имел в виду не это, — сказал Стрельников, выслушав горячие и не очень внятные предположения Шагельдыева. — Нет, не в том дело, что этого не может, вообще быть! Случается всякое. Однако, по-моему, здесь нечто иное, чем простая любовная связь.

— Что может быть иное? — презрительно сказал Шагельдыев. — Я понимаю, что вы хотите меня успокоить, только это — напрасно. Я совсем не волнуюсь. Я даже рад, что все наконец встало на свои места.

— Нет, Нурягды Рахманович, еще не встало! Джамал Дурдыевну я знаю мало, чтобы ручаться за ее безупречную верность вам. Но знаю достаточно для того, чтобы заявить с полной ответственностью: она никогда не полюбит дурного человека. А ваш завхоз — человек дурной, темный человек, с двойным, как говорят, дном. Здесь уж извольте поверить моему многолетнему опыту и наблюдательности.

— Как это понимать? В каком смысле «темный человек»?

— Ну, со скользким прошлым, что ли.

— Постойте-постойте, он ведь как-то доказывал, что выгоднее иметь на руках крупную сумму денег! Это — когда у нас затруднения со строительными материалами были.

— Берите чай, — сказал Стрельников. — Печенье достать?

— Вы не ответила на мой вопрос.

— А разве я следователь, чтобы отвечать на подобные вопросы? По-моему, не жулик. То есть жулик, но несколько иной категории.

— Аферист? Шпион?

— Может быть.

— Почему же вы мне раньше ничего не говорили? — с упреком сказал Шагельдыев. — Я бы немедленно сообщил в соответствующую организацию, чтобы его проверили.

Стрельников заметно смутился.

— Как-то к разговору не приходилось… Да потом у вас и без этого забот хватало.

— А если в самом деле что-либо серьезное. Если бы какое несчастье на строительстве произошло по вине этого проходимца Искандерова, тогда с кого спрос?

— Не торопитесь вешать ярлыки, Нурягды Рахманович… А что касается строительства, то, думаю, не только мы с вами отвечаем за его безопасность. Есть для этого специальные люди… Давайте-ка, батенька, я вам свежего чайку плесну, ваш уже совсем остыл.

В соседней комнате резко прозвучал телефонный звонок.

— Кто это бессонницей страдает? — удивился Стрельников, взглянув на часы. — Уже за двенадцать перевалило.

— Со строительства, вероятно, — сказал Шагельдыев. — Там ведь круглые сутки работа не прекращается. Может, снова какая-нибудь заковыка, вроде прошлой неисправности с дверьми ракетоплана? Так ведь… до сих пор не ясна причина.

Телефон звонил долго и требовательно. Стрельников пожал плечами и пошел в соседнюю комнату, прикрыв за собой дверь. Шагельдыеву не слышно было, что говорит академик, стрельниковский басок рокотал отрывисто и глухо. Конечно, со строительства, подумал Шагельдыев. Что у них опять случилось? Три дня назад все было нормально…

— Такое дело, Нурягды Рахманович… — сказал вошедший Стрельников. — Блюстители нашего спокойствия звонили.

— Что им надо от вас?

— От нас, — поправил академик. — Нас с вами «вызывают.

— Обоих?

— Да. Просили вас разыскать. Я сказал, что вы — у меня.

— Прямо сейчас вызывают?

— Прямо сейчас. Нас ждут.

— Странно!..

Дежурный провел их почти в самый конец длинного коридора.

— Вот сюда, в третью комнату, пожалуйста.

Из-за стола поднялся высокий густобровый парень с красивой вьющейся шевелюрой.

— Капитан Ханмамедов, — представился он. — Присаживайтесь, товарищи, извините, что побеспокоил вас в такой неурочный час.

«Я его где-то видел, — подумал Шагельдыев, пожимая крепкую руку капитану. — Где я его мог видеть?»

— Чем можем служить? — спросил Стрельников.

— Я хотел бы с вашей помощью уточнить несколько вопросов, — сказал Ханмамедов. — Я вас долго не задержу.

— Располагайте!

— Вопрос первый: где находится государственный чертеж ракетоплана?

Стрельников выжидательно посмотрел на Шагельдыева, тот кивнул.

— Чертеж находится здесь, в Нуране, — сказал академик.

— В каких условиях он хранится?

— В… серьезных условиях. Он находится в подземном хранилище, в специальном сейфе с очень сложной системой замков.

— Кто имеет доступ в хранилище?

— Только я и профессор Шагельдыев.

— Так, хорошо. — Ханмамедов сделал на листке бумаги какую-то отметку и, видимо, по профессиональной привычке, перевернул лист написанным вниз.

«Я его не один раз встречал, — подумал Шагельдыев. — Очень знакомое лицо. Где я его встречал? В институте он, кажется, ни разу не был. На строительстве? Нет, и на строительстве не было его. Черт его знает, с этими переживаниями и память стала — как худое решето! Скоро собственное имя забуду!»

— Хорошо, — повторил Ханмамедов. — Но чертеж необходим не только вам? Монтажникам, например, он тоже нужен?

— Монтажники, — сказал Стрельников, — работают по упрощенной, так называемой скелетной схеме. Она разработана Нурягды Рахмановичем…

— С вашей большой помощью, — вставил Шагельдыев.

— Положим, с моей помощью, — согласился Евгений Петрович. — Эта схема является четким и точным планом сборки корабля и в то же время совершенно не расшифровывает принципиального устройства основных агрегатов, механизмов и даже узлов ракетоплана.

— Что ж вы, не доверяете монтажникам? — спросил Ханмамедов.

— Доверяем, — сказал Стрельников, — да говорят, что береженого бог бережет. За границами нас — читаете? — этакими праздными космическими экскурсантами изображают, да только этот фиговый листок довольно мал, чтобы прикрыть истинное отношение к экспедиции. Завидуют нам, злобствуют. Помешали бы, если б смогли? Еще как помешали бы. Тут батенька, доверяй — да оглядывайся. Или вы считаете, что мы неправильно поступаем?

— Нет, товарищ Стрельников, не считаю, — сказал капитан. — Вы поступили очень разумно. Значит, фактическая схема ни в каком виде не покидает хранилища?

— Нет… То есть, простите, мы ведь не можем, как кроты, по целым дням сидеть в подвале! Мы копируем ту часть схемы, которая в данный момент нужна для работы, и берем ее с собой.

— Ага! — сказал Ханмамедов и снова сделал отметку на бумаге.

— Ничего не «ага»! — обиделся академик. — По этим обрывкам ни один Ломоносов не сообразит, что к чему, если не знает полной схемы!.. А чем, собственно говоря, вызваны все ваши вопросы в ночную пору? Об этом нельзя было спросить днем?

Ханмамедов мягко, даже как-то застенчиво улыбнулся.

— Это не моя прихоть, дорогие товарищи, поверьте мне. Наша работа требует максимальной осторожности и минимальной огласки. Так что не надо обижаться…

— Мы не обижаемся, — сказал Шагельдыев. — Мы понимаем. Евгений Петрович правильно пояснил, что по этим копиям совершенно невозможно установить принципиальное устройство ракетоплана. Кроме того, работая, мы, естественно, соблюдаем необходимые предосторожности.

— А если кто-то сумеет все же сфотографировать ваши копии и составит из них полную схему? — спросил Ханмамедов.

— Исключено! — снова вступил в разговор Стрельников. — Копии делаются в разных масштабах и разных проекциях.

— А после использования вы их, конечно, сжигаете?

— Нет, не сжигаем. Делаем пометку, сколько времени и когда именно копия находилась в работе, и относим ее в хранилище.

— Очень хорошо! — в голосе капитана прозвучало неподдельное уважение. — У вас, я вижу, богатый опыт в обращении с секретными бумагами. Хотел бы я постажироваться у вашего учителя.

— Поживете с мое — научитесь всему, — сказал Стрельников.

Большие настольные часы мелодично прозвонили один раз.

— Еще один вопрос, товарищи, и я вас отпущу, — сказал Ханмамедов. — У заводов-изготовителей имеются свои схемы?

— Нет, — сказал Шагельдыев, — каждому заводу мы сами отправляем чертеж, необходимого узла или детали.

— Как осуществляется пересылка?

— Конечно, только через спецсвязь.

— А кто отправляет?

— Это является моей прерогативой.

— Так… И никто ни разу, кроме вас, не отправлял чертежи?

— Ни разу.

— Это точно?

— Абсолютно!

На лице капитана Ханмамедова мелькнула гримаса досады, но он сразу же прогнал ее, улыбнулся и встал.

— У меня все, товарищи ученые. Можете идти отдыхать. Кстати, вы в курсе, что ваш работник Искандеров заблудился на машине в песках и три дня не мог найти дорогу к Нуране?

«Вот где я его видел, — вспомнил Шагельдыев. — Он разговаривал на улице с Искандеровым. Правильно, не один раз они разговаривали на улице. Кажется, этот капитан и живет где-то в нашем районе».

— Нет, — сказал он, — ничего не слыхал. Я как раз три дня не был в институте и на строительстве. И товарищ Стрельников — тоже. Я завтра все выясню.

— Очень прошу ничего не выяснять, — сказал Ханмамедов, выходя из-за стола. — Можете поинтересоваться внешне, как руководитель учреждения, но, пожалуйста, никаких расследований не проводите. Предоставьте это более квалифицированным людям.

— Из ваших слов можно сделать вывод, что в институте не все благополучно? — встревоженно спросил Шагельдыев. — Неужели этот Искандеров в чем-либо замешан?

Капитан с некоторым недоумением посмотрел на Шагельдыева.

— Пока ничего определенного сказать нельзя. Сейчас самое главное — уточнить ряд деталей. Вы нам очень в этом поможете, если не измените своего отношения к Искандерову. И… к его… жене. Она ведь вашим секретарем работает?

— Да, — сказал Шагельдыев. — Но при чем здесь она?

— Относитесь к ней так же или даже лучше, чем прежде. Если, конечно, сумеете. Разумеется, в отношении нашего разговора вас, товарищи, предупреждать не надо?

После яркого кабинета Ханмамедова освещенная улица показалась серой и тусклой. Дул прохладный ветер, сухо шуршала листва деревьев. Поеживаясь, Шагельдыев ускорял шаги. Стрельников с трудом поспевал за ним. Неожиданно Шагельдыев остановился.

— Вы что? — спросил академик.

— Евгений Петрович, — шепотом сказал Шагельдыев, — а ведь я обманул этого капитана Ханмамедова!

— Как обманули?

— Понимаете, один раз чертежи на завод отправлял не я.

— Кому-то поручали?

— Да. Искандерову поручал!

Стрельников присвистнул.

— Здорово получается!

— И, знаете, я припоминаю, что это были чертежи герметических дверей ракетоплана!

— Не фантазируете, случаем, под впечатлением всех сегодняшних разговоров?

— Евгений Петрович! — горячо сказал Шагельдыев. — Честное слово, помню, что именно эти чертежи поручал ему отправлять! Я тогда был очень занят и еще подумал, что двери — не такая уж секретная деталь.