Мать разговаривает с дочерью. Шагельдыев уходит из дома. Маргарет смеется. Джамал согласна на компромисс.

Вспышка мужа произвела на Джамал тяжелое впечатление. Особенно горько было слышать слова: «Кого ты ублажала, пока горело мясо?» И это позорное, хлесткое, как пощечина, даже в памяти повторить не хватает духа.

Несколько дней Джамал ходила сама не своя. Если бы человеческие впечатления постоянно сохраняли свою свежесть и остроту, молодая женщина давно, бы не выдержала. Но время стирает самые сильные переживания, время врачует самые тяжелые сердечные раны. Правда, здесь было несколько иное положение, когда ни забывать, ни успокаиваться было невозможно. И все же Джамал сумела взять себя в руки. Очень много помогала работа, которой всегда было в избытке и которой молодая женщина отдавала сейчас себя без остатка.

Узнав о гибели Гуллер, Джамал долго плакала. Не то чтобы она слишком любила девушку и переживала ее неожиданную смерть, просто это был сторонний повод для слез. Скорее всего даже — она плакала над своей разрушенной жизнью. Слезы принесли некоторое облегчение.

В отличие от Рахмана-ага, Джамал нисколько не сомневалась в причине несчастья с Гуллер. Если бы ей сказали, что от укуса змеи мгновенно умер слон, она поверила бы сказанному. Мало ли куда может забраться змея. Однажды, когда Джамал ночевала у свекра, она утром обнаружила на своем одеяле свернувшуюся клубком змею, которая искала здесь защиты от утреннего холода. Молодая женщина знала, что не всякая змея кусает, но нет ничего удивительного, если укусит. Немного удивило ее только то, что на следующий же день после смерти Гуллер к ней пришли Искандеров и Маргарет с просьбой помочь последней устроиться на секретарскую должность.

Искандеров и Маргарет… Дорого отдала бы Джамал, согласилась бы поступиться десятью лучшими годами своей жизни, только бы не знать этих людей. Или, по крайней мере, чтобы они уехали куда-либо… Занятая своими переживаниями, она до сих пор их не понимала. Собственно, она даже не задумывалась над этим.

Во время своего визита Маргарет отвела ее в сторонку и, криво улыбаясь, сказала:

— Не удивляйся моей просьбе. Если бы мой муж походил на твоего, я была бы спокойна. Но его тянет к себе каждая юбка, а в институте много интересных и безмужних женщин. Поэтому я и хочу находиться поближе к Искандерову, чтобы в случае чего — придержать его. А что касается работы, то пусть Нурягды Рахманович не беспокоится: с обязанностями секретарши я справлюсь не хуже… других.

Джамал слушала и не верила своим ушам. Зачем Маргарет говорит ей все это? Зачем она ее убеждает? Ей достаточно просто приказать, и Джамал не посмеет ослушаться. А может быть, Маргарет и Искандеров ничего плохого не желают ей? Просто где-то их немного потрепала жизнь, они разуверились в людях и поэтому для большей уверенности в достижении своих целей пользуются такими… ну, такими некрасивыми методами?

Она думала об этом долго после ухода непрошеных гостей. И чем больше размышляла, тем меньше оставалось у нее надежды на благополучный исход дела. Нет, так не шутят, такими вещами шутить нельзя.

Но — что делать? Может быть, съездить к матери, посоветоваться? Возможно, что мать найдет выход из создавшегося положения? Заодно и Розу проведать надо.

Джамал вылетела в Карайск. Два дня прожила у матери, но так и не решилась поговорить с ней начистоту. Огульгерек исподволь присматривалась к дочери и даже раза два попыталась завести разговор на нужную тему. Но Джамал всякий раз находила предлог уклониться от откровенности, в глубине души сожалея, что затеяла эту бесполезную поездку.

Перед самым возвращением Джамал в Нурану Огульгерек не выдержала. Она услала Розу гулять и приступила к дочери с самыми решительными намерениями.

— Для женщины твоего возраста семейный покой должен быть превыше всего. А ты что делаешь с семьей? Посиди пять минут и подумай. Хуже других твой муж? Хуже, чем у других, твой ребенок? Или твоя жизнь совсем неустроена? Ты все нашла, что только может пожелать женщина. Чего тебе еще не хватает? Тебя можно назвать бабой, которая с жиру бесится.

— Ну, что ты, мама, — попыталась свернуть все на шутку Джамал. — Это телки весной бесятся, а я уже из этого возраста вышла.

— Годами вышла, а умом не дошла! — не сдавалась Огульгерек. — Два дня прошло, как ты приехала. Ты ведь не просто приехала Розу проведать! Я-то тебя знаю. Теперь собираешься возвращаться, а сердце перед матерью открыла?

— Да нечего мне открывать, мама!

— Нечего, говоришь?! Неправда! В душе у тебя много слов для разговора, только ты ожесточила душу свою и не хочешь открыться. Еще когда мы с тобой прошлый раз разговаривали, я-то, глупая, подумала, что дочь со мной откровенна. А ты и тогда не сказала всего, умолчала о главном.

— Правду я тебе тогда сказала.

— Правду, да не всю! Чувствую, что еще с тех времен клубочек разматывается. Ты до сих пор хлеб свой спокойно есть не можешь. И чай свой спокойно пить не можешь. Украла ты их, что ли? Пяти минут не посидишь спокойно, все прислушиваешься, оглядываешься. Может быть, тебя такое положение и устраивает, но я не хочу, чтобы моя дочь жила украдкой да с оглядкой!

— Меня работа беспокоит, мама. Я тебе уже говорила…

— Ты на работу не ссылайся! Недаром говорят в народе, что пусть халат будет залатан, лишь бы язык не запятнан. Работа — дело священное. Ее нужно выполнять молча, а не ссылаться на нее при каждом удобном случае. Тот, кто много говорит о работе, мало о ней думает.

— Я много думаю, мама.

— А о Нурягды ты думаешь? Когда приехала, ты о нем хоть словечко сказала? До тех пор пока я сама не спросила. Да и то сквозь зубы ответила. Ты что, с ним расходиться думаешь? Если решила развалить семью, тогда разводись сначала со мной!

Несмотря на всю серьезность положения, Джамал не выдержала и засмеялась.

— Как же я с тобой разведусь?

— А так! Иди в суд, скажи, что отказываешься от матери — мать отказывается от тебя. Пусть на основании советского закона тебе выдадут соответствующий документ. Ты одну бумажку себе возьми, а вторую я сама… После этого и начинай разводиться с мужем.

— Ни с кем я не собираюсь разводиться, мама. Не растравляй меня, перестань!

— Мать не перестанет, дочь моя, — внушительно сказала Огульгерек, — потому что ей дорого счастье ее детей. Вот скоро Нурягды улетит на Луну. Ты подумала об этом?

— Как улетит?! — опешила Джамал.

— Обыкновенно. На ракете, которую они строят. Роза вон хлопает в ладошки и говорит: «Папа привезет мне лунные игрушки!» Но ты ведь не Роза. Благополучно ли долетит Нурягды, как он там будет работать, счастливо ли вернется на Землю — вот о чем должны быть все твои мысли. Ты должна думать только о нем, должна поступать так, чтобы он улетел с одним желанием — поскорее вернуться. А ты поступаешь наоборот. Он себе скоро лунную красавицу подыщет и вообще раздумает возвращаться на Землю, — невесело пошутила Огульгерек. — Будешь тогда локти кусать, да поздно. Чем бы ни были заняты твои мысли, а жена есть жена, и она должна свято выполнять свои обязанности.

— Как улетит? — снова переспросила Джамал.

— Да ты что, как во сне живешь? — удивилась Огульгерек. — Не знаешь, что ли, что муж улетает?

— Не знаю, — прошептала Джамал.

— Радуйтесь, люди добрые! Жена не знает, что муж летит на Луну! Да ты самая первая должна была знать об этом! Вай, аллах, до какого позора ты мне позволил дожить!

— Никакого позора нет, мама, успокойся. Никто об этом не знает. Может быть, это просто шутка?

— Не знаю! Знаю только, что дочь моя все больше отдаляется от мужа и разваливает семью. Ты радуешься, когда мы находимся подальше от тебя, стараешься не говорить о том, что нас больше всего волнует… Я не понимаю тебя, дочь. У меня кружится голова. Я ничего не понимаю. Открывай свое сердце, давай вместе посмотрим, что в нем скрывается!

Перед посадкой в самолет она долго ходила по зданию аэровокзала, полная самых противоречивых мыслей. Порой ей казалось, что она немедленно все расскажет Нурягды и попросит его помощи. Да-да, именно потому, что ей надо помочь, сама не в состоянии выпутаться из этой проклятой паутины. Но тут же понимала, что у нее никогда не достанет смелости поступить так. Если бы она решилась на откровенность раньше! Но она не решилась, а каждый прожитый день клал новый камень в стену отчуждения, которая вырастала между Нурягды и ею, каждый прожитый день делал признание все более невозможным.

Несколько раз она подходила к окошку телеграфа и отходила снова, мучимая желанием послать телеграмму мужу и почему-то не решающаясь сделать это. И все-таки послала. В самолет она садилась с таким чувством, словно спешила на свое первое свидание. Придет встречать или не придет? Что она скажет ему при встрече?

Но Шагельдыев не пришел. И вместе с чувством разочарования Джамал испытала некоторое облегчение.

Ее окликнули из легковой автомашины:

— Джамал Дурдыевна, садитесь! Домой?

Она отказалась от услуг шофера, который намеревался помочь ей внести чемоданы: не хотелось, чтобы лишние люди знали о разладе в семье. Шофер попрощался, лихо развернул машину, просигналил и уехал. И тогда Джамал поняла, что шофер тоже о чем-то догадывается, что его сигнал был не просто для забавы, а для Нурягды, который так и не вышел на крыльцо, хотя был дома: в комнатах горел свет и на оконной занавеске кабинета четко рисовался мужской профиль.

Джамал почувствовала, как ее сердце медленно и больно сжимается в комочек. Оставив чемоданы на улице, она вошла в дом. Шагельдыев сидел в низком кресле и читал журнал. Может быть, просто делал вид, что читает?

— Здравствуй! — сказала Джамал, остановившись в дверях кабинета. — Ты не получил мою телеграмму?

— Кажется, там на столе лежит какая-то телеграмма, — он перевернул страницу, не глядя на жену. — Я не стал ее распечатывать.

У Джамал перехватило дыхание. Казалось, еще мгновение — и она зарыдает, упадет на пол, забьется в истерике. Для натянутых до предела нервов нужен был совсем маленький толчок, чтобы они не выдержали напряжения.

Она постояла немного, силясь проглотить застрявший в горле ком, и тихо сказала;

— Почему ты не спрашиваешь о Розе? Твое имя не сходит с ее губ, а ты даже не поинтересовался ее здоровьем.

— Я читаю, — сухо ответил Шагельдыев.

Он все знает, внезапно подумала Джамал, ему все рассказали и даже, может быть, показали… Ноги ее ослабли, во рту сразу стало сухо и горько, словно она раскусила зернышко перца.

— Не верь… — прошептала она. — Не верь им…

Шагельдыев быстро подошел к жене, крепко взял ее за плечи, заглянул в глаза.

— Чему мне не верить? Кому не верить?

Как давно не ощущала Джамал рук мужа. «Милый мой Нурягды, любимый мой! Зачем мы так мучимся, ведь я совсем не виновата перед тобой! Я, конечно, виновата, но так мало, так незначительно… Разве можно казнить человека за то, что он чуточку оступился? Он не упал, нет, он только оступился! Наша жизнь стала сплошным кошмаром, мы убегаем друг от друга, но разве убежишь от самого себя! Давай будем как прежде, а? Ведь я не виновата, правда?»

Эти слова Джамал сказала несколько времени спустя в другом месте и другому человеку. «Ты виновата самой большой виной, — ответил тот человек, — ты виновата перед Родиной и перед людьми. Слабость духа иногда квалифицируется как государственное преступление». И тогда ей стала ясна вся тяжесть ее проступка. Только тогда. А сейчас, на повторный вопрос мужа, она сказала, не поднимая глаз:

— Не верь, что я охладела к тебе. Я не охладела…

Шагельдыев отпустил ее плечи и снова сел на свое место. Не это он хотел услышать от жены, совсем не это. Пожалуй, больше сомневаться нет причины. Все ясно, Нурягды Рахманович, все очень даже ясно. Твоя жена ходит к другому, кто-то смеется над тобой и сочувствует тебе… К черту сочувствие! Если тот, кто сказал «а», не хочет говорить «б», это можно сделать за него. Ребенок? Что ж, меня все знают, я не был замешан ни в чем предосудительном, суд отдаст ребенка мне. Мама воспитает Розу. Я сам воспитаю. Другого выхода из создавшегося положения нет. Пока не провалился в трясину по горло, надо из нее выбираться.

— Обед сварить? — спросила Джамал.

— Я сыт.

— Может быть, чай поставить?

— Это не мое дело.

— Нурягды!..

Шагельдыев бросил взятый было журнал, встал, сунул руки в карманы и подошел к окну. В сумерки густой синевой поползла ночь. Листья деревьев стали совсем черными и висели неподвижно, словно сделанные из жести. Казалось, если их тронуть, они не зашуршат, не зашепчутся живым голосом, а противно и резко задребезжат.

— Я Нурягды. Тридцать три года уже Нурягды. Только, к сожалению, сейчас совсем не тот, что был прежде.

— Почему? Скажи яснее.

Да что она, в самом деле, смеется над ним, что ли? «Скажи яснее». Это он должен требовать ясности, он должен спрашивать, а не она. Или нападение — лучший способ самозащиты?

С трудом сдерживая грубые слова, он сказал:

— Кто должен говорить яснее? Я всю жизнь говорю то, что думаю.

— Ну, ладно, не будем ссориться… Я очень устала. Пойдем чаю попьем…

— Вот что… — сказал Шагельдыев чужим, подрагивающим голосом, не поворачивая головы от окна. — Пей чай… Пей… А потом забирай свои вещи и уходи из этого дома… Уходи. Куда хочешь уходи!

— Что с тобой стряслось?

— Я не могу жить с двуличным человеком. Я устал. Не хочу, чтобы ты из-за меня жила двойной жизнью, прятала глаза, лгала, изворачивалась. Не хочу, понимаешь?!

— Опомнись, Нурягды!

— Опомнился уже!.. И сделай, пожалуйста, то, о чем я тебя прошу, побыстрее. Если сумеешь, то сегодня же.

— Ты делаешь глупость, Нурягды!

— Глупость я делал до сегодняшнего дня, пока жил с тобой под одной крышей!.. Если не уйдешь ты, уйду я. Выбирай!

— Нурягды, я тебе советую…

— Свои советы можешь оставить себе!

Шагельдыев резко повернулся и вышел, чуть не сбив Джамал с ног.

— Веселись, бесстыжая, с тем, о ком мечтаешь дни и ночи, — донесся со двора его голос. Потом заурчал мотор машины, взревел и замер вдали.

Как ни странно, но Джамал почувствовала облегчение. Она нисколько не сомневалась, что Нурягды говорил всерьез, и в то же время смысл происшедшего был где-то за сознанием, словно это касалось не ее, а кого-то другого. Немного болела голова, хотелось напиться чаю и лечь в постель. Она постояла несколько минут у порога кабинета мужа, прижав пальцы к виску, и пошла в ванную.

Хотя Нурягды прихлопнул наружную дверь, хотя в доме никого не было, а дверь ванной она закрыла на запор, раздевалась она с опаской, ежась и оглядываясь, словно чей-то нескромный взор мог проникнуть сквозь толстую, из силикальцитовых плит, стену дома. Сначала она даже хотела оставить на себе лифчик и трусики, но подумала, решительно тряхнула головой и сняла.

Холодный душ освежил ее. Она крепко растерлась мохнатым полотенцем, переоделась, поправила перед зеркалом волосы и пошла к Маргарет. Мысль об этом появилась у нее сразу же после ссоры с Нурягды. Почему она не появилась раньше?

Хозяева встретили Джамал вежливо, но холодно и даже несколько настороженно. Последнее станет особенно понятным, если вспомнить, что во всех предыдущих встречах инициатива исходила от Маргарет, сегодня же Джамал пришла без приглашения.

— Хотите чаю? — осведомилась хозяйка.

Джамал очень хотела чаю, но не пить же его в этом паучьем гнезде!

— Спасибо, — сказала она, — я только что напилась.

— Может, кушать хотите?

— Не беспокойтесь. Я к вам по делу зашла.

Искандеров и Маргарет переглянулись.

— Я не отниму у вас много времени…

Она замолчала, не зная, как приступить к щекотливому вопросу. От ее недавней решимости почти ничего не осталось. Напрягая сознание, она пыталась сосредоточиться «и найти нужные слова, но обрывки мыслей мельтешили, как бабочки у ночного огонька, и, так же обожженные, падали куда-то в черный провал небытия.

— Мы вас слушаем, — сказала Маргарет, глядя на нее светлым! И льдинками глаз.

— Понимаете… Мне трудно говорить об этом… У меня очень плохо в семье…

Не им, не этим бы людям говорить такие слова! Не им бы раскрывать свою душу!

— С тех пор как началась ваша «шутка», у нас с мужем вконец испортились отношения… Поймите меня, такое положение невозможно больше выносить!

— А при чем здесь мы? — Маргарет подняла стрельчатые брови. — Или ты хочешь, чтобы мы пошли улаживать ваши семейные дела?

Насмешка была слишком откровенной, но Джамал сдержалась.

— Вы не старайтесь уязвить меня побольнее, Маргарет. С меня и так достаточно… Скажите, зачем вам понадобилось угрожать мне? Ведь и без этого можно было бы решить вопрос с работой.

— Вот именно, что можно бы! — Маргарет сделала ударение на частице «бы». — Однако не все, что можно, обязательно делается. А нам нужна была полная гарантия.

— Но вы добились всего, что хотели. Почему вы не хотите отдать мне это… эту гадость?

— Пожалуй, — согласилась Маргарет, — но понимаете, — она фыркнула, — у моего Искандерова исключительно развито чувство прекрасного. И то, что вы называете гадостью, он считает совершенством, образцом красоты. Верно, Искандеров?

— Абсолютно! — Искандеров цинично усмехнулся. — Красота всегда радует глаз и… возбуждает аппетит.

— Ого, ты у меня стал даже говорить афоризмами! — подзадоривала его Маргарет. — Аппетит приходит во время еды.

Неприкрытая двусмысленность их слов бросила Джамал в дрожь, потом лицо ее залилось жгучей краской стыда. Совсем Непроизвольно она одернула платье на коленях, провела рукой по вороту, закрывая его.

— Как вам не стыдно! — сказала она. — Вы же культурные люди, а не стесняетесь говорить такие вещи!

Искандеров хихикнул.

— До сих пор не знал, что стыдно смотреть на красивые предметы. Вы, Джамал Дурдыевна, открыли мне новую истину.

— Ничего плохого в этом не вижу, — поддержала и Маргарет. — И потом, — мы здесь все свои люди, — если говорить без ханжества, женщина в первую очередь принадлежит постели. Все остальное — прилагается.

— Вот именно, — сказал Искандеров. Он развалился на стуле, зевнул и оценивающим взглядом осмотрел Джамал с ног до головы.

Она поежилась и подумала: «Сейчас я подойду и ударю этого наглеца по физиономии. И этой потаскухе в морду дам». Но не сделала ни того, ни другого, а только сказала:

— Если вы немедленно не отдадите мне все, я пойду в партийные органы, пойду в милицию, в органы госбезопасности. Я найду на вас управу. В конце концов это подло с вашей стороны!

— Не кричи! — сказала Маргарет угрожающе. — Вспомнила все органы. Раньше надо было вспоминать!

Ее начал беспокоить этот несколько затянувшийся разговор. Не потому, что она пожалела Джамал. Жалеть она не умела. Просто вспомнила пословицу, что в стенах есть мыши, а у мышей — уши. Рано еще распутывать паутинку. Еще несколько дней. А там пусть разбираются те, кому это положено. Подушку можно мять как угодно, но не надо ее рвать, потому что вылезший пух будет неприятен в первую же очередь для тебя.

— Не кричи! — повторила она. — Никуда ты не пойдешь. А пойдешь — тебя всюду примут как гулящую девку, а то и еще похуже.

— Конечно, похуже, — сказал Искандеров.

— Я вас не понимаю, — сказала Джамал, снова ощущая себя бессильной и беспомощной перед пауками в образе людей. — Зачем вы меня запугиваете? Почему прикидываетесь передо мной иностранцами? Ничего не знаю…

— А вам и не нужно ничего знать, — дружелюбным тоном сказала Маргарет. — В большой мудрости много горечи, и тот, кто умножает познания, умножает печаль. Так сказано в умной старой книге, которую вы, к сожалению, не читали.

— Послушайте, — сказала Джамал, вспомнив первоначальную цель своего прихода. — Если вы не хотите просто отдать, то продайте!

— Что ж, это уже деловой разговор, — одобрила Маргарет. — Правильно, Искандеров? Мы бы не стали брать с вас деньги, дорогая Джамал. Но пока мы мотались в поисках работы, крепко поиздержались, много занимать пришлось. Конечно, зарплата у Искандерова неплохая, но разве мыслимо двум молодым людям прожить на одну зарплату? И поесть хочется вкусно, и платье модное купить. В общем, соблазнов — вагон и маленькая тележка.

— Сколько я вам должна уплатить? — с пробудившейся надеждой спросила Джамал.

Маргарет прикусила губу, подумала.

— Мы не хотим вас обижать, — откровенно сказала она, — но и себя обижать не хочется. Давайте сделаем так: мы заберем свою тысячу рублей, вы добавите к ней еще… ну, скажем… три тысячи. Идет?

Джамал внутренне ахнула, услыхав названную сумму.

— Я не смогу быстро достать столько денег.

— Мы можем подождать несколько дней, — сказала Маргарет, — но учтите: всего несколько дней.

— Сколько?

— Три, — твердо сказала Маргарет. — На каждую тысячу — по одному дню.

— Хорошо, — Джамал встала. — Я постараюсь собрать деньги к назначенному вами сроку.

Заперев за ней дверь, Маргарет засмеялась:

— Хорошо, что эта дура набитая сама догадалась предложить деньги. Я чуть было не прозевала приличный куш.

— Ты в самом деле собираешься отдать ей все? — спросил Искандеров. — Вместе с негативами?

— Можно отдать и негативы, если оставить себе по несколько отпечатков с каждого. Откуда она узнает, все мы ей отдали или нет?

— Ты уверена, что она принесет деньги?

— Не принесет — тем хуже для нее. Впрочем, для нее и так и так хуже. Кругом двадцать два… Давай-ка, дорогой Микель, как ты любишь говорить, выпьем по этому поводу бутылочку токая.

— Может, — что-нибудь посущественнее?

— Не возражаю. Сегодня — можно. А с завтрашнего дня и до конца — ни капли… Видишь, как хорошо сохранились деньги, которые мы положили на ее сберкнижку?