Сомнения Рахмана-ага. Искандеров предлагает место секретаря Маргарет. Некоторые мысли Шагельдыева по поводу женского обаяния.

Неожиданная смерть Гуллер вызвала гораздо больше сочувствия, чем можно было предполагать. Ее знали и любили многие. Милая, вежливая, серьезная, она невольно располагала к себе всех знакомых, от своих сверстников до самых пожилых. По ее адресу частенько говорили соседки:

— Этот ребенок родился в счастливый день.

— Не сглазить бы, пусть все дети будут такими, как дочка Сапаргельды.

— Это радость матери и утешение отцу.

Отец Гуллер всю жизнь проработал ветеринарным врачом на отгонных пастбищах. В зной и холод, днем и ночью он колесил по пустыне на своем выносливом иомудском иноходце, часто появляясь в таких глухих уголках, где его никак не могли ожидать. Желанный гость у всех чабанских костров, превосходный знаток пустыни, он плохо знал большую воду и однажды утонул, переправляясь через канал.

Рахман-ага был близко знаком с этим неутомимым человеком.

Помимо общего дела, их роднила еще крепкая любовь к пустыне. Поэтому, когда Гуллер после гибели отца пришла к нему посоветоваться насчет работы, он принял самое горячее участие и сразу же позвонил Нурягды. Шагельдыев принял девушку учетчицей на строительство стартовой площадки, а потом взял к себе в институт секретарем.

Частенько интересуясь успехами Гуллер, Рахман-ага искренне радовался той атмосфере благожелательности и дружеского расположения, которую создавала вокруг себя девушка, радовался так, словно она была его родной дочерью. Он видел, что девушка растет честным, умным, хорошим человеком, и прочил ее в большие начальники. Мог ли он ожидать, что все, закончится так трагически?

— Где справедливость, ровесник? — сказал он идущему рядом с ним седобородому чабану. — На дрова рубят старый карагач, старый арык высыхает и исчезает под песком. А зачем нужно уходить молодому?

Длинная похоронная процессия двигалась медленно по главной улице Нураны. Звуки траурного марша Шопена спадали до горького шепота и вдруг взлетали мощным протестом негодования против бессмыслицы нечаянной и ненужной смерти. А когда они замирали совсем, сквозь шорох ног пробивался деловитый плеск воды в канале, — это значит: где-то внизу по течению закрыли шлюз, — доносились сигналы автомашин, лязг подъемных кранов на строительстве, щебетали беззаботные птицы. Жизнь шла своим чередом, словно в мире ничего и не изменилось.

— Вот мы построили город в пустыне. Люди собираются просверлить дырку до самой печени земли. Люди собираются лететь на Луну. Разве все это проще, чем скрутить крылья Арзаила? Он стар и глуп, он часто сбивается с тропинки и приходит не в тот дом, в который следовало бы.

Рахман-ага вытащил платок, вытер лицо и незаметным движением смахнул предательские слезинки: пусть горе велико, но никто не должен видеть, как плачет мужчина.

Белобородый чабан качнул лохматым тельпеком.

— Правду говоришь, ровесник. Она была очень хорошим ребенком. Слишком хорошим, чтобы долго жить. Сейчас, что ни скажи, может показаться неуместным, но я часто думал, что ей много не жить.

— Пусть умирают плохие, — грустно сказал Рахман-ага. — Это в старые времена на земле не было места хорошему, а теперь — наоборот.

— Змея не разбирает, хороший ты или плохой.

— Твоя правда, ровесник. Но разве может змея убить человека сразу?

— Среди этой гадости всякие бывают.

— В надпей пустыне таких нет.

— Говорят, змеи из Индии к нам приходят. А там каких только нет. — Чабан снял папаху, подставляя бритую голову прохладному ветерку. — Я недавно в журнале прочитал один случай. Около дома одного индийского крестьянина жили две больших змеи. Они были совсем как ручные, не трогали никого из домашних крестьянина. Как-то хозяин ушел, а в дом забрались злые люди, чтобы похитить детей этого человека.

— Погибели на них нет! — сердито буркнул Рахман-ага, невольно прислушиваясь к словам чабана.

— Подошли они к детям, а те с двумя змеями играют. Ну, злые люди и думают, что если те детей не трогают, то и их тоже не тронут. Да не тут-то было!

— Укусила?

— Сразу обе! Один злодей моментально посинел и умер. А второй убежал.

— Жаль.

— Да… Об этом случае один немецкий ученый написал. Вот после этого и говори, что среди безволосых гадов не встречаются самые неожиданные.

Рахман-ага тоже снял тельпек, освежая голову, и сказал:

— Все равно здесь что-то не так. Старый Берды Аллаяр много рассказывал мне о змеях. Уж он-то на своем веку повидал их достаточно. И никогда он не говорил о таких, что убивают человека сразу. Да и я тоже много их повидал… Нет, ровесник, здесь что-то не то.

— А какие мысли приходят тебе в голову? — поинтересовался чабан. — От испуга девушка умерла?

— Такие, как Гуллер, от испуга не умирают, — возразил Рахман-ага, — у таких сердце живет чужим горем, а не своим. А мысли ко мне, ровесник, приходят разные. Вот сноха моя старшая, например, стала похожа на тень на песке: глазами видишь, а ухватить не ухватишь, чем она живет, что думает. Или болезнь моей Биби-джан. Говорят: отравилась. Чем отравилась? Почему отравилась? Пятьдесят пять лет на свете прожила, ничем не травилась, а тут — почему? Это даже сам профессор не смог определить. И вот последний случай, с девушкой… Ты прав, ровесник: среди безволосых гадов встречаются всякие, но только ли змеи — безволосы?

— Кому могла помешать Гуллер? — удивился чабан.

— Не знаю, а только не одна змея виновата в ее смерти.

* * *

Четыре дня Шагельдыев пробыл в Карайске. Вернувшись, он прямо из аэропорта поехал в институт. В приемной ему навстречу поднялась незнакомая девушка. Он несколько секунд с недоумением смотрел на нее, пока не понял, что она — вместо Гуллер. Сухо ответив на приветствие, он прошел в свой кабинет и сел, позабыв, что ему нужно было в институте. Перед глазами стояло живое лицо Гуллер, звучал ее негромкий, но твердый голос.

Черт знает что, досадливо подумал он, была Гуллер — и нет Гуллер. Нелепость какая-то идиотская! Откуда могла взяться змея в ее столе?

Дверь осторожно приоткрыли.

— Нурягды Рахманович, к вам Искандеров. Можно?

— Что?.. А-а-а, Искандеров… Пусть войдет.

У Искандерова был подавленный вид. Он остановился у порога, словно не решаясь пройти дальше. Шагельдыев указал ему на стул.

— Как же все это произошло, товарищ Искандеров?

— Ума не приложу, Нурягды Рахманович. Я и сторожа спрашивал, и сотрудников института… Никто не знает, как могла гюрза попасть в стол к нашей Гуллер. Предполагают, что залезла ночью через открытое окно и в поисках укромного местечка забралась в ящик стола.

— Гуля всегда была очень аккуратна, она не могла оставить открытым стол… Я не хочу никого обвинять в случившемся, но вы, Мухаммед Абдуллаевич, в какой-то мере причастны к этому. Надо было предупредить сторожа, чтобы окна на ночь закрывали.

Искандеров чуть было не сказал, что они и так закрываются, но вовремя спохватился.

— Душно будет днем. Надо обязательно проветривать помещение.

— В таком случае, следует заказать на окна металлические сетки. Разве это не ваша обязанность? Я за всем не могу усмотреть, у меня и без этого дел много.

Искандеров глубоко вздохнул, всем своим видом показывая, что он принимает заслуженный упрек.

— Виноват, Нурягды Рахманович. Не догадался раньше…

— Я вас не виню, но мне просто очень жаль, что так нелепо погибла Гуллер.

— Да-да, Нурягды Рахманович… Хоть и говорят, что от судьбы никуда не уйдешь, а все же из-за нашей халатности это произошло. А какая замечательная была девушка! Я в жизни не встречал такого хорошего человека, такого душевного товарища.

— Перестаньте, Искандеров!

— Да-да, я понимаю… Вам тяжело… Мне тоже, поверьте, очень больно. Но я знаю человека, который вдвое против нашего переживает случившееся. Совсем ненормальный стал. Если можно, вы его хоть немножко поддержите.

Шагельдыев недоуменно повернулся к своему завхозу.

— О ком вы говорите?

— О вашем брате Амандурды.

— Не понимаю.

— Вам за всем трудно усмотреть, вы человек занятой, — в голосе Искандерова прозвучала легкая насмешка, но Шагельдыев не заметил ее. — Они последнее время очень дружили. Все время рядышком ходили, как ягнята. Приятно смотреть на них было. А теперь Амандурды сильно мучится. Я его… То есть: он учится на курсах водителей вездеходов. Посодействуйте, чтобы его перевели в ускоренную группу. Там занятий больше, скорее отвлечется от мрачных мыслей.

— Хорошо, — сказал Шагельдыев, чувствуя, что почти не в силах продолжать этот разговор. — У вас есть ко мне дела?

— Дел много, Нурягды Рахманович.

— Давайте!

Хотя Шагельдыев отсутствовал всего четыре дня, нерешенных вопросов скопилось немало. В какой-то мере это было даже хорошо, так как отвлекало от неприятностей последних дней. Почти целый час они сидели, пока все не было утрясено.

Собрав свои бумаги в папку, Искандеров немного помялся и сказал:

— Нурягды Рахманович, если бы я не опасался докучать вам…

— А в чем дело?

— Да нет, не стоит…

— У вас личная просьба?

— В какой-то мере.

— Пожалуйста.

Искандеров смущенно потер подбородок.

— Дело в том, что вам понадобится новый секретарь. Деловой, опытный человек. Не могли бы вы взять на это место мою жену? Она целыми днями сидит дома и скучает, от жизни отстает. А у нее высшее образование, она знает стенографию и имеет опыт секретарской работы.

— Вот как! — сказал Шагельдыев. Предложение Искандерова и удивило его, и почему-то обрадовало. — Вы предлагаете вашу жену секретарем?

— Мы были бы очень благодарны вам, Нурягды Рахманович! Эта должность не номенклатурная, вы можете сами решить, кого взять. Маргарет уже была у Джамал Дурдыевны с этой просьбой. Вот бумажка. Джамал Дурдыевна обещала свое содействие. Но одно дело — женщины говорят, другое дело — мужчины. Верно?

Шагельдыев взял записку, задумчиво посмотрел на Искандерова и сказал:

— Я подумаю. Занимайтесь пока делами.

Счастливый парень, размышлял он, провожая глазами Искандерова. Сам молодой, красивый, жена у него — красавица, — живут душа в душу. А у меня как покатилось под откос, так и не останавливается. Но странно, как это Джамал рискнула обратиться ко мне с просьбой? Она давно уже ничего не просила.

Он несколько раз перечитал коротенькую, сухую записку жены. Ничего особенного, просьба как просьба.

Но почему Джамал принимает такое участие в семье Искандеровых? Просила за него, теперь просит за его жену, а между прочим никогда не говорила о своей близости с ними. Странно! Впрочем, когда ей было говорить о своих знакомых, если разлад в семье случился почти сразу же после моего возвращения от больной матери? Что же у нее случилось в жизни? Неужели действительно ходит с кем-то на свидания? Уж не с Искандеровым ли? Он парень жох, своего не упустит, даром что услужлив и тих.

Шагельдыев вдруг увидел Маргарет. Постукивая высокими каблучками модных туфель (Джамал никогда не носила таких), она входит в кабинет и кладет на стол директору пачку писем и телеграмм. Шагельдыев провожает ее глазами, любуясь гордой посадкой ее головы, стройным станом, затянутым в тонкий крепдешин, точеными, словно из мрамора, ногами. Эффектная женщина!

Слышно, как она ходит по приемной, разговаривает по телефону. Но почему она не заходит в кабинет? Прошло уже тридцать, нет, целых сорок минут, а ее все нет.

Шагельдыеву очень хочется, чтобы она зашла. Он нажимает кнопку звонка, и Маргарет тотчас появляется в кабинете. У нее прозрачные, холодноватые, но умные глаза. Такая женщина не сделает глупости и не станет устраивать мужу невыносимую жизнь из-за пустяков. Шагельдыев улыбается ей навстречу, и она тоже улыбается одними глазами. Она подходит к столу, опирается на него тонкими пальцами, сплошь унизанными золотыми кольцами…

Нет, подумал Шагельдыев, когда она выйдет на работу, я попрошу, чтобы одевалась попроще. Не нужно ни колец, ни крепдешина. А как она будет выглядеть в простеньком ситцевом платье, какие носила Гуллер, и в стареньких туфлях?

Поймав себя на этих «крамольных» мыслях, Шагельдыев чертыхнулся и сердито позвонил.

— Попросите ко мне заведующих секторами! — сердито сказал он.

— Всех?

— Да! И завхоза — тоже.

— Он куда-то уехал, Нурягды Рахманович.

— Ладно. Зовите заведующих.

— Одну минуточку! — сказала она и сняла трубку зазвонившего телефона. — Вас просит Стрельников, Нурягды Рахманович.

— Я слушаю, — сказал Шагельдыев.

— С благополучным прибытием вас, — прогудел в трубку басок Евгения Петровича. — Что интересного на сессии решили?

— Спасибо, — сказал Шагельдыев, — интересного много, обо всем расскажу. А у вас как дела?

— Да как вам сказать? Ни шатко, ни валко. Вы вот что…

— Еду, еду, не ругайтесь.

— Хворостину на вас хорошую надо, а не ругать! — сказал Стрельников и повесил трубку.

В кабинет Шагельдыева входили заведующие секторами института. Подосадовав на несообразительность секретарша, он извинился, отпустил их и поехал на стартовую площадку. «Гуля сразу догадалась бы, — мелькнула мысль, — что не стоит понапрасну вызывать людей. Интересно, так ли сообразительна Маргарет?»