Гуллер и Амандурды гуляют по городу. Проблема водителя лунного транспорта. Лекция академика Морозова. Змея выползает из стола.

Амандурды стоял на мосту, засунув руки в карманы, и плевал в канал. Он сердился: было уже половина шестого, а Гуллер все не шла.

Коричневая вода тихо журчала под мостом, белые пятнышки слюны почти мгновенно таяли на ее поверхности. Амандурды хотел измерить скорость течения воды, однако это ему никак не удавалось. Он пошарил по карманам в поисках листка бумаги. Но откуда ей было быть в карманах Амандурды? Под руку попался бумажный рубль, один из тех, что дал Искандеров. Щедро дал, почти не считая.

Амандурды разорвал рубль на несколько частей и начал бросать их в воду, следя за секундной стрелкой часов. Когда уплыл последний клочок, он сообразил, что надо было сначала измерить расстояние, а потом уж бросать бумажки. Подосадовав на свою несообразительность, он сбежал с моста и пошел вдоль канала, считая шаги. Десять. А сколько метров? Пожалуй, меньше.

Вспомнив, он вытащил из кармана маленький дальномер для фотоаппарата, поставил лимб счетчика на десять метров, поймал видоискателем мост и стал отступать, сводя раздвоенные контуры изображения.

— Делать нечего! — осуждающе сказали за его спиной. — А между прочим, дел всем желающим хватает. Можем обеспечить в порядке, так сказать, взаимовыручки.

Амандурды оглянулся, готовый ответить дерзостью на непрошенное вмешательство. Рядом стоял симпатичный дядька и до того ярко блестел маленькой лысиной, что Амандурды подумал, уж не зеркало ли прилепил себе на макушку этот чудак, и засмеялся. Дерзить расхотелось.

— Чего зубами торгуешь? — спросил дядька. — Я с ним по-серьезному разговариваю, а он зубы скалит. Чего ты тут под мостом ошиваешься?

— А что, разве запрещено? — любезно поинтересовался Амандурды. — Тогда вы тут бирку повесьте. Или доску мемориальную.

— Мемориальные за заслуги ставятся, а не за глупость… По какой причине бездельничаешь?

Амандурды удивился и рассердился.

— А вас наняли, что ли, следить за мной? Откуда вам известно, что я бездельничаю? Может, я после горячего трудового дня культурно время провожу!

— И это может быть, — согласился незнакомец, — только я по твоему носу вижу, какие у тебя горячие дни. Меня, парень, не проведешь.

— И что же у меня на носу написано? — с недоброй вежливостью осведомился Амандурды.

— Написано, что ты бездельник, тунеядец и позоришь имя своих уважаемых родственников.

Забыв, что он держит в руке, Амандурды отшвырнул в воду дальномер и, преисполненный самых решительных намерений, шагнул к незнакомцу.

— Откуда вы знаете моих родственников? Кто вам дал право разговаривать со мной таким тоном? Что вам от меня надо?

— Я завхоз, а ты пока — городское хозяйство, — спокойно ответил незнакомец. — Между прочим, приборы не затем делают, чтобы ты их в арык выкидывал. Так-то, юноша! И работать надо. Ра-бо-тать!

— Какие приборы? — не понял Амандурды и только тут сообразил, что он бросил в воду. — Эх ты, досада!..

— Не тужи, Шагельдыев, — уже издали крикнул незнакомец, — приборчик ты еще купишь, а вот брата с невесткой не срами, — хорошая у тебя невестка. Давай за ум берись, не гоняй лодыря.

— Иди-ка ты… — зло пробормотал Амандурды, жестоко досадуя на потерю дальномера, который он только что сегодня купил в магазине.

Мутная вода хлопотливо журчала что-то на своем водяном языке, может быть, тоже ехидничала? Амандурды плюнул и пошел к мосту, по дороге вспоминая, что этот привязчивый дядька был, кажется, вместе с Джамал, когда она увезла его от Искандерова, из парка.

Гуллер появилась слегка запыхавшаяся, порозовевшая, с растрепавшимися от быстрой ходьбы локонами.

— Долго ждешь?

Амандурды хотел ответить грубо, повернуться и уйти, мстя ей за опоздание. Но он только вздохнул и буркнул:

— Что задержалась?

— Нурягды Рахманович задержался. Ждала, пока он уйдет домой. Ты не сердись. Я маме сказала, что сегодня поздно приду. Будем гулять, сколько захочешь. Куда пойдем?

— Куда ты считаешь лучше пойти? — спросил совсем успокоившийся Амандурды.

— Куда ты скажешь, туда и пойдем.

— Тогда пошли вдоль канала, за город. А потом — в кино.

Некоторое время они шли, разговаривая о разных пустяках. Потом Гуллер обратила внимание на молодые саженцы урюка, тополя, лоха и тальника, выстроившиеся по обочинам канала, и они начали считать деревца, подшучивая друг над другом и стараясь сбить со счета один другого.

— Амандурды, — вдруг сказала Гуллер, — если бы ты по-настоящему попросил Нурягды Рахмановича, он взял бы тебя в экспедицию.

— А разве он сам летит?

— Конечно!

— Вот как! — пробормотал Амандурды.

— Неужели ты сомневался?

— Нет… Но все равно у меня ничего не получится. — Почему?

— Нурягды не любит меня. Он меня не возьмет.

Амандурды был несколько своеобразным человеком. Он, например, хорошо учился в школе и активно принимал участие в общественных делах, но только в том случае, если инициатива принадлежала ему. Он терпеть не мог, когда ему приказывали. Вероятно поэтому откровенный и веселый с товарищами, он был скрытен и хмур с домашними. Известно, старшие всегда считают себя обязанными поучать младших, наставлять их на путь истинный.

Если Амандурды мог послушаться совета сверстника, то поучения старших считал насилием над своей волей, покушением на его свободу. Отсюда его постоянные конфликты с домашними, неприязнь к ним и уверенность, что они его недолюбливают. У него даже постоянного места жительства не было. Иногда он ночевал у Гондогды, иногда у Кара, иногда у Кизылгуль. Редко у Нурягды, которого, как самого старшего, считал основным своим противником. Нередко проводил ночь на скамейке в сквере или парке.

Он не безобразничал, не занимался ничем предосудительным, но превыше всего почитал собственную независимость, которая, к сожалению, ограничивалась необходимостью время от времени просить деньги у братьев или у сестры. Обычно он предпочитал Кизыль-гуль, так как она меньше других сопровождала этот акт нотациями. Частенько без его просьб ему давала довольно значительные суммы невестка Джамал, которую он, сам себе в том не признаваясь, очень уважал. Конфликт, произошедший после встречи в парке, был первым и, пожалуй, единственным за все время в их отношениях.

На его реплику Гуллер горячо возразила:

— Ты говоришь глупости! Во-первых, брат не может не любить брата. Во-вторых, Нурягды Рахманович очень хорошо к тебе относится.

— Откуда ты это знаешь?

— Знаю, если говорю!

— Он тоже говорит, да это не аксиома, это — теорема, которую еще нужно доказать.

— И докажу!

— Докажи!

— И докажу! — Но тут Гуллер спохватилась, что чуть не проболталась, и быстро перевела разговор на другую тему. — Ты о специальности подумал? Кому нужны люди без специальности? Вот, например, лунная экспедиция будет передвигаться на вездеходах. При школе космонавтов работают курсы водителей. Почему бы тебе не изучить эту специальность?

— Подумаешь, шофер!

— Не шофер, а водитель лунного вездехода! Ты думаешь, ученые сами будут управлять машинами? У них и без этого дел хватит. Поэтому водителей обязательно возьмут в экспедицию. Вот поговори с Нурягды Рахмановичем.

— Вообще-то мысль железная, — согласился Амандурды, задумчиво покусывая сорванную ветку. — Водитель лунного вездехода — это звучит! Но с Нурягды я говорить все равно не стану. Если я ему говорю, его словно по затылку бьют. Я Искандерову скажу, он меня устроит.

— Не люблю Искандерова! — Гуллер передернула плечами. — Сверху гладенький, а внутри… гаденький.

— Тоже мне живой рентген! — фыркнул Амандурды. — Откуда ты знаешь, что у него внутри?

— Знаю… Он один раз так на меня посмотрел, что я готова была «сквозь землю провалиться, показалось, что голая перед ним стою.

— Мало ли чего тебе могло показаться! Ты красивая девушка, на тебя все смотрят. Почему он не мог посмотреть? Я же смотрю на тебя, и ты не возражаешь?

— Смотреть по-разному можно… И потом разговоры его… двусмысленные какие-то: не поймешь, где он говорит то, что думает, а где — наоборот…

— Фантазируешь ты, — сказал Амандурды, — тебе бы в писатели идти, а не секретарем сидеть.

— Ничего не фантазирую! С твоим Искандеровым говорить так же неприятно, как есть обед без соли.

— А ты и не говори. Только он хороший человек. Таких людей еще поискать надо. Он мне куда ближе, чем Нурягды. Между прочим, когда мы ездили с ним ловить змей, он мне уже говорил о курсах водителей и советовал устроиться на них. Я совсем позабыл об этом.

— Куда вы ездили? — переспросила Гуллер.

— В пески ездили. Змей ловить.

— Зачем ему змеи понадобились?

— О-о, ты не знаешь Искандерова! Он потихоньку от всех изучает змей, пауков и прочих гадов пустыни. Он предупредил, чтоб я никому об этом не говорил. Я только тебе сказал. Говорит, сейчас все считают меня обыкновенным завхозом, а вот, когда я напишу свою научную работу, все рты от удивления разинут.

— Странная работа, которую надо делать тайком!

— Разные странности у людей бывают, Гуля, только я знаю, что Искандеров поможет мне поступить на курсы водителей… А ты на Луну не собираешься?

— Собираюсь! — с гордостью сказала Гуллер. — Мне Нурягды Рахманович уже обещал.

— Ловко!

Гуллер подняла камешек, бросила его в канал; последила за разбегающимися кругами на воде. Заходящее солнце коснулось ее лица. Амандурды вдруг показалось, что его подруга превратилась в прекрасную бронзовую статую, которая как символ Юности и Ожидания склонилась над желтыми водами древней реки.

— Красивая ты! — прошептал он, и ему стало почему-то очень грустно, словно Гуллер и в самом деле превратилась в неподвижный металл.

А девушка в это время говорила о том, как неузнаваемо изменятся эти места, когда вернется Лунная экспедиция, разрастется город. Здесь будет много новых людей, может быть, даже международного значения будут здесь собрания.

— Я как квалифицированная стенографистка да еще с «лунным» опытом обязательно стану стенографировать эти собрания. И ты тоже будешь выступать. А потом мы поедем учиться в Москву. Ты был в Москве?

— Был, — ответил Амандурды, не в силах избавиться от своего непонятного чувства грусти. Он смотрел в глаза Гуллер, похожие на два живых волшебных зеркала, вобравших в себя весь необъятный мир, все его запахи и краски, — и тосковал.

Несмотря на успехи в области исследования телепатии, скептики продолжали утверждать, что никакой научной базы под это явление не может быть подведено. Но пусть без научной базы, а все-таки она есть? Может быть, именно ею можно было объяснить странное состояние Амандурды, которому чужая воля назначила сыграть роковую, страшную роль в жизни Гуллер? А может быть, виноват был просто вечер, закатные краски и присутствие девушки, которая как-то незаметно стала для Амандурды самым близким человеком на свете…

— А в Подмосковье ты бывал?

— Нет, Гуля, не приходилось.

— Ну, тогда ты, значит, ничего не видел! В июле прошлого года я была в Старой Рузе. Ох, какая там красота, если бы ты только знал!..

И Амандурды как бы воочию увидел тонкие белоствольные березы, красивые и чистые березы, как мечты молодости. Они чуть слышно шелестят листьями, поверяя свои думы легким облакам, присевшим отдохнуть ночью на их кудрявых кронах. А утром облака продолжают свой облачный путь, а их место на ветвях занимают птицы, которые хором начинают славить солнце, прозрачный воздух, неповторимую радость жизни. Птицы скачут по веткам и роняют на землю капельки росы, осевшей на листьях. Солнце вспыхивает в падающих росинках тысячами маленьких солнц, и тебе кажется, что ты подсмотрел самое тайное и самое красивое, что только есть у природы.

Хочется смеяться. Хочется петь в полный голос. Хочется упасть навзничь на мягкую, словно бархат, траву и, раскинув руки, смотреть в ясную даль неба, и ощущать, как огромное счастье переполняет все твое существо, переполняет настолько, что если не поделишься с другими этим счастьем, сам не снесешь его оглушающей тяжести. Все кругом искрится, шелестит, щебечет — это голос жизни, голос мира, голос вечной радости и любви…

— Как чудесно жить на свете! — сказала Гуллер. — Видеть вокруг себя радостные лица друзей, знать, что ты необходима людям, и понимать, что можешь многое сделать для них. Лететь в космической ракете на другие миры или просто так бродить по берегу канала, провожать солнце и смотреть, как город зажигает огни… Как чудесно — просто жить, правда?

— Правда, — уныло сказал Амандурды. — Пойдем? А то мы на самый последний сеанс не успеем.

* * *

Лекция академика Морозова вызвала вполне понятный интерес среди жителей Нураны. Огромный зал заседаний городского Совета был наполнен до отказа. Празднично одетые люди переговаривались вполголоса, но людей было так много, что в зале стоял ровный и плотный гул.

Гуллер и Амандурды пришли за час до начала лекции, но мест уже не было. Вероятно, им так и пришлось бы простоять на ногах всю лекцию, если бы не Искандеров. Увидев затруднительное положение своего друга, он походил по рядам кресел и через несколько минут ухитрился втиснуть молодых людей на третий ряд.

— А ты говорила, что он плохой человек! — шепотом упрекнул Гуллер Амандурды.

Девушка пожала плечами.

— Может быть, и ошиблась.

— В другой раз не спорь со старшими.

— Учту на будущее.

— Тиш-ше! — зашипели на них.

— До лекции еще целый час! — огрызнулся Амандурды.

— Амандурды! Ты ведь обещал! — одернула его Гуллер.

Наконец на трибуну поднялся Морозов, и зал начал постепенно стихать. Маленький, круглый академик долго протирал очки, глядя на собравшихся прищуренными глазами, потом водрузил их на нос и потер руки.

— Товарищи! — начал он густым басом и вдруг широко улыбнулся. Эта улыбка как бы сняла напряжение первой минуты и установила дружеский контакт между докладчиком и слушателями. Зал задвигался, загудел и неожиданно разразился аплодисментами. Академик виновато развел руками, всем своим видом показывая, что он здесь не при чем. Шагельдыев, сидевший за столом президиума, позвонил в колокольчик, требуя внимания.

— Друзья мои, благодаря нашим огромным достижениям в освоении космического пространства, вы, вероятно, настолько искушены в селенографии, что рассказывать вам прописные истины о Луне было бы просто сомнением в ваших познаниях. Однако сейчас мы с вами стоим перед событием величайшей мировой важности: на Луну должен отправиться ракетоплан с людьми. Этим людям предстоит честь первыми вступить на почву Луны и на одной из ее вершин водрузить флаг нашей Родины — Союза Советских Социалистических республик.

Зал снова взорвался аплодисментами. Переждав их, Морозов продолжал:

— Но не только это. Перед космонавтами стоят очень трудные задачи большой научной ценности. По откликам некоторой части зарубежной прессы, научное значение предстоящей экспедиции значительно приуменьшено. Почему это делается, я думаю, комментировать не стоит, если вспомнить, что за океаном тоже готовят подобную экспедицию и стараются опередить нас.

— Руки коротки! — послышалась реплика из зала.

— Ну, насчет рук вопрос спорный, — усмехнулся академик. — Руки там, может быть, длиннее, чем нужно. Однако послать ракету раньше нас они никак не сумеют. Но дело, собственно, не в этом. Просто я хотел бы напомнить вам, куда отправляются наши товарищи и что им предстоит сделать.

И Морозов начал рассказывать. Подчеркнув сложность космического рейса и трудность работ в лунных условиях, что потребует от космонавтов предельного напряжения физических и духовных сил, особенно духовных, он остановился на основных задачах экспедиции.

В первую очередь предстоит выяснить, насколько реально создание на Луне постоянной исследовательской станции, насколько возможно там длительное пребывание людей, скажем, в течение нескольких месяцев. Хотя пребывание на Луне первой экспедиции будет ограничено всего десятью днями, ракетоплан финиширует в северо-восточном районе Моря Мечты неподалеку от кратера Жюль Верн, и таким образом захватит на Луне конец ночи и начало дня. Это сделано из тех соображений, что экспедиция должна проследить на одном месте влияние колоссальной разницы дневных и ночных температур.

— А как же вездеходы? — непроизвольно вырвалось у Амандурды.

— Тише вы!

— Тихо!

— Не мешайте слушать! — напустились на него со всех сторон.

У академика оказался отличный слух. Несмотря на то, что Амандурды произнес реплику почти шепотом, Морозов расслышал ее и пояснил, что вездеход, а не вездеходы, потребуется обязательно для работы экспедиции. В частности, было бы очень интересно добраться до кратера Альфонс, в котором астроном Козырев еще в 1958 году обнаружил действующий вулкан. Или побы, — вать на западном крае Моря Кризисов и посмотреть, Куда это так таинственно исчез кратер Альхазен. Но это, конечно, при наличии благоприятных условий, так как от места финиша корабля и до Альфонса и до Аль-хазена расстояния довольно значительные.

Второй задачей экспедиции будет проверка гипотезы доктора Лебедева. Гипотеза эта, выдвинутая в начале шестидесятых годов, предполагает, что в силу особых условий на Луне происходит образование элементов, которые в земных условиях образовываться не могут. Причем, интересно то, что этот процесс должен проходить равномерно по всей поверхности Луны и создать своеобразную оболочку мощностью от десяти сантиметров до одного метра. В ней-то и происходят постоянные ядерные превращения.

Мы получили несколько сообщений от нашей автоматической станции на Луне до того, как она погибла, вероятно, от попадания метеорита. Станция не обнаружила такого слоя. Однако это совсем не значит, что его нет. В данном районе он мог быть разрушен взрывами метеоритов или влиянием вулканической деятельности Луны.

И еще одну интересную задачу предстоит решить экспедиции. Собственно, не решить, а собрать предварительные данные для решения, поскольку задача сложная и во многом спорная. Дело в том, что система Земля — Луна является своего рода исключением. Ни одна из известных нам планет не имеет спутника, поперечник которого по отношению к ее собственному поперечнику был бы меньше всего в четыре раза. Для сравнения можно взять самый крупный спутник нашей солнечной системы Тритон, вращающийся вокруг Нептуна. У них разница поперечников составляет один к десяти.

Если учесть, что сравнительно со своей массой Луна вращается на очень близком расстоянии от Земли да прибавить к этому последние исследования ее обратной стороны, которые свидетельствуют об относительно ровной поверхности Луны, то не придется удивляться возрождению старой теории происхождения нашего спутника. Одно время существовала гипотеза, что Луна представляет собой часть Земли, точнее древний материк Гондвану, который в результате какого-то катаклизма оторвался от материнской планеты. Гипотеза эта не считалась серьезной и скоро была забыта. Однако ее сторонники остались и сейчас, на основе последних исследований снова выдвинули предположение о земном происхождении Луны.

— Вот, друзья, какие интересные и важные задачи предстоит решить членам экспедиции, — сказал академик. — Они потребуют очень многого от космонавтов и от тех, кто полетит за ними.

— А разве будет еще экспедиция? — спросили из зала.

Амандурды показалось, что это голос Искандерова. Он вопросительно взглянул на Гуллер, но она вся была поглощена рассказом академика. Даже нет, она уже летела в бесконечной бездне космоса, она уже бродила по лунной пыли, перепрыгивала десятиметровые трещины, взбиралась на 500-метровую Прямую Стену, открывала новые изотопы гелия и аргона. Она спасала от смерти Амандурды, у которого закапризничал мотор вездехода, она находила неопровержимые доказательства, что Луна является именно земной Гондваной.

— Будет экспедиция! — подтвердил Морозов и посмотрел на часы. — Об этом не стоило бы говорить, но все мы здесь люди свои, поэтому я вам открою маленький секрет. Вторая экспедиция на Луну уже почти готова и отправится сразу же после возвращения Первой.

— Отсюда? — снова спросили из зала.

На этот раз и Шагельдыев расслышал голос своего завхоза и посмотрел в зал, отыскивая его глазами. И сразу же увидел Маргарет. Она словно ждала его взгляда и, улыбнувшись, в знак приветствия чуть приподняла руку, почти до локтя затянутую в черную шелковую перчатку.

Шагельдыев невольно покосился на Джамал, которая сидела на другом конце стола президиума, рядом с первым секретарем горкома. Она была в скромном сером платье («Не могла что-нибудь получше надеть!»), довольно небрежно причесана. Грустная и равнодушная, она сидела, опираясь щекой на руку и смотрела прямо перед собой. На среднем пальце ее руки темнело чернильное пятнышко.

«Как мокрая курица сидит», — неприязненно подумал Шагельдыев и опять посмотрел в зал. Маргарет снова улыбнулась ему — лукаво и многозначительно.

— Нет, не отсюда, — сказал Морозов.

После лекции выступал коллектив народной филармонии, но Гуллер и Амандурды не остались. Они шли по улицам, не разговаривая, под впечатлением услышанного, и темное южное небо казалось им бархатно-черным небом Луны. Вот только звезды с лучами и мигают. На Луне они — как маленькие неподвижные искорки, как проколы в черном бархате.

Они шли, не замечая, что держатся за руки. А когда Гуллер заметила и хотела высвободить свою руку, Амандурды не отпустил. Она, впрочем, и не слишком старалась освободиться. Прохожие тепло оборачивались им вслед.

— Какие мы счастливые, правда? — сказала Гуллер. — Просто не верится, что полетим. Ты веришь?

— Нет, — сказал Амандурды, — не верю. Если они берут один-единственный вездеход, то вряд ли их единственным водителем буду я.

— Почему ты такой пессимист? Ты ведь сдашь все экзамены на одни пятерки?

— Только я, что ли, на пятерки сдам?

— Ну, все-таки начальник экспедиции — твой браг.

— Конечно! Мой брат спит и во сне видит, как бы это родственников своих пристроить! Да он любому встречному шоферу предложит лететь скорее, чем мне! Брат!.. Кстати, о чем он с тобой говорил в перерыве?

— А ты заметил? А я еще думаю: куда это мой Амандурды подевался? А ты оказывается исподтишка наблюдаешь. Нехорошо, дорогой товарищ, совсем нехорошо.

— Ничего я не наблюдал! Просто потерял тебя на минутку в толпе, а когда увидел, он уже с тобой говорил. Я не стал подходить.

— Тогда извиняю… Он говорил, что завтра рано утром повезет на стартовую площадку академика Морозова. Академик жары боится, поэтому его с утра пораньше повезут. Ну, и меня просил прийти в институт пораньше, часикам к восьми. Но я думаю к семи прийти, правда?

— Выслуживаешься перед начальством? — поддел Амандурды.

Гуллер вспыхнула.

— Когда ты от своей грубости отвыкнешь? С тобой иногда просто невозможно разговаривать! И в лекционном зале ты себя плохо вел!

— Ну, ладно, не сердись, — с грубоватой нежностью сказал Амандурды, — пошутил. Больше не буду.

— Только говоришь, что «не буду», а сам… Такого невоспитанного, конечно, не возьмут в экспедицию!

— Тебя тоже не возьмут, не волнуйся.

— Как это не возьмут, если сам Нурягды Рахманович обещал?

— А как он тебе обещал? Какими словами?

— Какими словами? — Гуллер на минуту задумалась. — Он сказал мне так: «Я тебе обещаю, что ты будешь на Луне. Во всем, что будет зависеть от меня лично, я тебе помогу». Вот такими словами сказал.

— Тогда твое дело — табак, — убежденно сказал Амандурды. — Не возьмет он тебя, могу на что хочешь спорить.

— Ты сегодня окончательно хочешь поссориться со мной?

— Я тебе серьезно говорю!

— Поссориться хочешь?

— Честное комсомольское, не возьмет, я его знаю!

— Спокойной ночи!

Она повернулась и решительно зашагала прочь, помахивая сумочкой и всем гордым видом своей фигурки показывая полную непримиримость. Амандурды посмотрел ей вслед, на ее старенькие туфельки, и ему опять стало грустно, как в тот раз, за городом. Бедная Гуля, подумал он, обо всех заботится, на Луну собирается, а новых туфель купить не может, потому что семья большая. Завтра же пойду в магазин и на те деньги, что дал Искандеров, куплю ей самые модные туфли! А если денег не хватит, еще попрошу у Искандерова. Он добрый, он даст.

— Гуля, подожди! — крикнул он и побежал вдогонку.

Гуллер немного опоздала. Она пришла в институт не в семь, а в половине восьмого.

Вахтер уже возился у арычной заслонки, собираясь отпустить институтскому саду его утреннюю порцию поливной воды. Девушка весело поздоровалась и полушутя заметила, что нельзя оставлять свой пост до прихода сотрудников.

— Уже пришли, — махнул рукой вахтер.

— Нурягды Рахманович? — ахнула Гуллер и помчалась в помещение. Но там был не Шагельдыев, а Искандеров. Гуллер сразу сделала строгий вид и, не спеша, пошла на свое место.

— У тебя случайно перочинного ножа нет? — окликнул ее Искандеров.

— Есть. А что?

— Достань, пожалуйста. Я сейчас подойду…

Она раскрыла окна в своей секретарской комнатке, подумала, что надо бы проветрить и у Нурягды Рахмановича, и подсела к столу. Все ее нехитрое хозяйство было аккуратно убрано в средний ящик. Она приоткрыла его и сунула руку, отыскивая перочинный нож. Что-то сильно укололо ее в палец…

Услышав отчаянный крик девушки, Искандеров ворвался в комнату. Побелевшая Гуллер сидела прямо на полу. Платье ее высоко подвернулось, но она ничего не замечала, она беззвучно шевелила губами, держа перед собой руку. На пальце алели две маленьких, словно два драгоценных рубина, капельки крови.

Расплескивая из графина воду, Искандеров торопливо наполнил стакан, кинулся к девушке. Она выпила, не соображая, что делает.

Грозный шорох заставил Искандерова отпрянуть в сторону. Из полуоткрытого ящика стола шипя выползала толстая — в руку — гюрза.

Искандеров схватил стул, с силой ударил по столу. Стул рассыпался, змея скользнула на пол. Гуллер придушенно закричала и забилась в конвульсиях.

Ножкой стула Искандарову удалось ударить гюрзу. Она закрутилась по столу серым вихрем. Вбежал перепуганный шумом вахтер, закричал что-то нечленораздельное, схватил обломок стула и тоже стал бить змею.

Гуллер лежала неподвижно. Черты лица ее заострились, веки закрытых глаз чуть вздрагивали.

— Скорую помощь! — закричал Искандеров и кинулся к телефону, второпях свалив на пол стакан. Стакан разбился. Ругаясь и давя осколки, побледневший Искандеров набирал номер «неотложки».