Шагельдыев оскорбляет жену подозрением.

Положение обостряется Искандерову позволено все Шагельдыев знакомится с Маргарет.

«…Вот сейчас придет мой милый. Он остановится у порога, тревожно и ожидающе посмотрит на меня. Он будет ждать от меня хороших слов, шуток. А я? Я не могу сказать ему этих слов, хотя они переполняют меня. Я не могу смеяться и шутить. Его ожидания снова будут обмануты, глаза его снова потеряют блеск. Он будет сидеть за столом грустный и молчаливый и делать вид, что ничего не замечает.

Боже мой, сколько времени прошло с тех пор, как я совсем забыла шутки и хорошие слова! Сколько времени мое сердце давят чужие руки! Милый мой, единственный на всем свете, я отдала тебе до конца свое сердце. Но я ли виновата, что его схватили чужие, недобрые руки? Пойми меня, войди в мое положение!

Но как он может понять? Ведь он совершенно ничего не знает. Он очень старается узнать, а как это сделать, если я не могу ему помочь? Я очень хочу помочь — и не могу.

Неужели кто-нибудь из людей испытывал то, что испытываю я?

Я лишила своего милого всех радостей семейной жизни. Вот сейчас подходит время, когда он, оставив за порогом все свои заботы и невзгоды, должен ощутить внимание, любовь и ласку! Ласку!.. Я уже забыла прикосновение его рук, для него постылой стала моя любовь, потому что любовь без радости — не любовь. А где мне взять радость, когда я живу одним страхом?

Я не испугалась бы ничего. Я пошла бы на любые муки — на физические муки, — чтобы вернуть все милое прошлое. Но я не могу представить себе, что будет, когда он все узнает, когда он увидит. А та проклятая обязательно покажет ему все и расскажет такие подробности, что…

Я могу твердить тысячу раз, что я невиновна, я могу клясться всеми самыми страшными клятвами. Но как он поверит ушам, если перед его глазами будет совсем иное? Человек больше верит глазам. Боже мой, какие ужасы они еще вынашивают в своих черных душах? Что еще они собираются предложить мне?..

Любимый мой, помоги мне! Возьми мое сердце в свои руки, раскрой его, посмотри, что там внутри, и ты поймешь мое положение, ты поверишь мне и простишь меня…

Что мне делать? Я похожа на мышь, которая смотрит в рот змее и сама ползет… Нет сил для сопротивления. Если я хоть что-нибудь сделаю не так, они сразу сделают то, что обещали. Смотрите, мол, люди Нураны, на своего председателя горисполкома! Смотрите на человека, которому вы доверяете! Смотри, товарищ Шагельдыев, на что способна твоя любимая жена, которой ты веришь и которую любишь!..

Все можно понять. Когда хорошенько подумаешь, понять можно все. Но на это нужно время. Нужно время, чтобы подумать. А в тот, в первый, момент…

«Муж посадит на твоей могиле колючки… Имя твое и память о тебе будут прокляты той, которая родила тебя, и той, которую родила ты…» Вот так она говорила, говорила металлическим, лишенным интонаций голосом. И она добьется, чтобы это было именно так.

Что мне делать? Боже мой, что мне делать?!

Может быть пойти к соседу Ханмамедову, который работает в аптеке, и попросить несколько порошков морфия, сославшись на бессонницу? А потом уснуть и навсегда уйти от этого кошмара… Или взять пистолет Нурягды и выстрелить в самое сердце, чтобы убить в нем серую гадину, которая свила там гнездо? Убить ее, сжечь!.. Мое сердце и сейчас уже горит… Я чувствую огонь, слышу чад…»

Запах гари явственно полз по комнате.

Джамал вскочила, хватаясь за грудь, глядя вокруг испуганными глазами. Но это горело не ее сердце, это просто чадило мясо, забытое на газовой плите.

Погасив плиту, Джамал раскрыла окна и двери. Жирный черный дым выходил медленно, словно нехотя. Молодая женщина торопливо вычистила сковородку, приготовила новое мясо, убрала в кухне. Она охотно отдавала себя домашним заботам — за ними не так остро и тоскливо чувствовалась безвыходность положения.

Вероятно, от чада, а может быть, от дум неожиданно и сильно разболелась голова. Джамал сжала виски ладонями, несколько минут постояла с закрытыми глазами и пошла искать пирамидон.

Зазвонил телефон. Она подняла трубку.

— Ты уже дома? Я тоже заканчиваю работу и сейчас приеду, — сказала трубка голосом Нурягды.

— Приходи, — ответила Джамал, не вдумываясь в смысл слов. И вдруг остановилась. Что произошло? Почему Нурягды предупредил ее о своем возвращении? Этого не было уже давно. Может, он придет с кем-нибудь? Или что-нибудь узнал? У него и голос как будто звучал необычно, не так как всегда. Может быть, ему уже все известно, и он сейчас бросит ей в лицо страшные слова. А то и просто убьет ее. Что ж, это тоже выход из положения. Не о нем ли она только что думала? Легче умереть сразу, чем умирать медленно — бесконечное число дней, бесконечное число секунд…

Она остановилась у домашней аптечки и, открыв дверку, долго не могла сообразить, что же ей нужно. Потом вспомнила: пирамидон. Пирамидон? Зачем? От головной боли? Но голова уже не болела…

Зачем же все-таки позвонил Нурягды?

А Шагельдыев и сам не знал, зачем он позвонил. Просто вдруг стало тоскливо до невозможности, захотелось послать все к чертовой матери и сказать Джамал: «Родная моя, давай забудем обо всех невзгодах. Все они, вместе взятые, не стоят одной минуты наших переживаний. Давай подумаем о нашей любви — она, бедная, хиреет и чахнем, как заброшенное, неполиваемое деревцо. Давай поговорим о наших насущных делах — мы так давно уже не советовались с тобой и не делились впечатлениями от прожитого дня. Давай бросим недоваренный обед, сядем в машину и помчимся в пустыню, туда, где как мрачные стражи безмолвия еще громоздятся барханы. Мы скажем им «здравствуйте», побродим между ними, заберемся на верхушку самого высокого из них и полюбуемся золотыми огнями Нураны.

Подчиняясь бессознательному порыву, Шагельдыев набрал номер своего домашнего телефона, но, услышав глухой и далекий голос жены, сказал совсем не то, что думал. И все-таки искорка надежды не гасла. Может быть, все уже изменилось и его встретит прежняя Джамал? А все, что было, покажется просто-напросто неприятным сном?

Он осторожно взялся за ручку двери, уже почти улыбаясь, вошел в комнату. Но встречной улыбки не было. Его не окликнули, не сказали, чтобы он шел мыть руки, потому что обед давно готов и ждет его на столе. Он удовольствовался бы даже этими немудрыми словами, с него было бы достаточно только их. Но их никто не произнес. Сквозь открытую дверь кухни была видна Джамал, склонившаяся у стола. Она не повернула голову, чтобы посмотреть кто пришел. В комнате чувствовался раздражающий запах гари.

Он сердито швырнул ключи на стол.

Жалобно звякнул и брызнул осколками хрустальный кувшин с водой. Но даже это не вывело Джамал из ее странного оцепенения. Она спокойно подошла к столу, завернула края скатерти, чтобы не обронить осколков на пол. Сухим концом скатерти вытерла крышку стола и пошла на кухню.

— Ключи! — сдавленным голосом сказал Шагельдыев. — Ключи выбросишь!

Она как будто не слышала. Тогда, теряя над собой контроль, он закричал так, как не кричал никогда:

— Стой, я тебе говорю!

Она остановилась у двери.

— Откуда такой запах в комнате?!

Не поворачиваясь, она ответила примирительным тоном:

— Немного мясо пригорело… Я была занята и не заметила.

— С кем ты была занята?!

Он не хотел говорить этих слов. Он вообще не думал об этом за секунду до того, как сказал их. Это было для него так же неожиданно, какесли бы заяц бросился на волка и начал грызть его. Но слова были сказаны и обрели неожиданный и зловещий смысл.

— С кем я была занята?

Она обернулась, глядя на него широко раскрытыми, недоумевающими глазами.

— С кем я была…

— Да! — крикнул он, как человек, уже падающий в пропасть, и которому нечего терять. — Кого ты ублажала, шлюха, когда горело мясо?!

Джамал качнулась, словно от удара. Край скатерти выскользнул из рук, со звоном посыпались на пол осколки кувшина. Невыносимо заболела голова.

— Как у тебя повернулся язык? — прошептала она, замечая, что в комнате сразу стало темнее и тьма надвигается на нее со всех сторон. Пол и потолок внезапно поменялись местами и пол оказался у самого ее лица, холодный, мокрый, черный пол… — Как ты мог сказать…

Возможно, Искандеров не стал бы торопиться, однако предложение Маргарет было ему на руку. Пусть она считает себя умной, пусть командует и насмехается. В конце концов смеется тот, кто смеется последним. Неизвестно, чья доля окажется больше в этом деле, кто получит денежки и все, вытекающее из них, а кто…

Он разыскал Амандурды и сказал ему:

— Наш разговор не забыл еще? Завтра поедем в пустыню. Сразу после работы поедем. Не возражаешь? Вот и хорошо! Люблю таких боевых ребят. На-ка, брат, деньжат немного — с девушками погуляешь, пива попьешь. Есть у тебя девушка? Да ты бери, не стесняйся! Чем у отца с матерью просить, лучше у товарища возьми. Они рубль дадут, а нотаций на десять прочитают. Бери, у Искандерова денег хватит. С Искандеровым не пропадешь! На работу устроишься, тогда и отдашь, если вспомнишь. А не вспомнишь, тоже не беда, новые заработаем. Верно? Мы, братец, с тобой деньги найдем там, где их вообще никто не видит… Ну, привет твоей девушке!..

Прямо у ресторанной стойки, дружески подмигнув буфетчице, он выпил сто граммов водки и кружку пива.» Бросив на стекло трехрублевую бумажку и сказав:

«В счет будущего!», он направился домой. Сегодня днем Маргарет была настроена очень игриво и пообещала угостить его хорошим обедом. А где обед, там и выпивка. Поэтому он не стал портить себе аппетит и ограничился только одной стопкой.

Насвистывая и пощелкивая пальцами, Искандеров шел по вечерней улице Нураны. На душе у него было превосходно, и он доброжелательно и сердечно улыбался прохожим, не завидуя парочкам, таящимся в тени деревьев, не испытывая никаких желаний при виде проходящих мимо девушек.

Маргарет встретила его приветливо. Она улыбнулась одними глазами, откинула назад пахнувшие лавандой волосы, покачивая бедрами, подошла к большому трюмо и остановилась, глядя в него. Легкое, полупрозрачное, настоящей японской работы кимоно позволяло свободно угадывать под собой гибкие формы женского тела. Распаленному воображению Искандерова показалось даже, что кроме воздушного шелка на женщине вообще ничего нет. Он трудно глотнул, облизнул пересохшие губы.

— Ты сегодня хочешь меня окончательно убить?

Маргарет крепко провела рукой по бедру, сверкнула золотом зубов.

— Убью, если захочешь умереть.

Электрический свет вспыхнул на многочисленных кольцах, унизывающих ее тонкие пальцы, и потух в матовом шелке кимоно. Под ним четко обозначилась сильная линия ноги.

С внезапной решимостью, толкаемый не сознанием, а инстинктом, Искандеров подошел, жестко взял Маргарет за подбородок, приподнял ее лицо.

— Убей!..

— Убью…

Голос ее прозвучал словно издалека — глухо и невнятно, ярко блестевшие глаза похотливо затуманились. Почти не владея собой, Искандеров схватил ее в объятия. Гибкое тело судорожно затрепетало, поднялись обнаженные руки — оттолкнуть. Но не оттолкнули, а сомкнулись на шее Искандерова, и он задохнулся от долгого поцелуя. Еще мгновение — и грубая сила инстинкта сломает все преграды. Но это мгновение не наступило, ибо женщина предупредила его. Скользящим движением она вывернулась из рук.

— Хватит…

— Почему, милая!? — Искандеров непонимающе тянулся за ускользающим телом, путаясь в собственных ногах. — Почему?..

— Довольно! — жестко сказала Маргарет.

— Но почему?

— Это — поэзия, а у нас слишком много прозы, чтобы позволить себе роскошь поэзии. Надо заниматься делом.

— Разве это — не дело?

— Нет.

— Но мы же имеем право на жизнь? Почему — только дело?

— Жизнь начинается там, где кончается дело.

— Если мы будем бесконечно ждать, мы можем вообще не успеть.

— И это может быть. Но надо жить надеждой на лучшее. Если, идя к цели, не останавливаешься и не оглядываешься назад, цель будет достигнута обязательно. На середине дороги остаются только нытики, хлюпики и гуманисты.

Обняв тонкий стан Маргарет, Искандеров другой рукой сгреб ее волнистые, пахучие волосы и слегка потянул назад. В нем снова шевельнулось желание напрячь мускулы и… Он встретился с выжидающе-насмешливым взглядом женщины — и обмяк: взгляд был тверд и не сулил ничего доброго.

— Я тебя не понимаю, Маргарет. Мы делаем то, что от нас требуется, что нам нужно. Почему мы не имеем права отдавать свободное время простым человеческим радостям? Дни проходят независимо от того, как мы их проводим — в работе ли, в праздности ли. И ни одного из них не вернешь назад. Если он прошел — он прошел. Мы сами себя обворовываем.

Маргарет ласково потрепала его по щеке.

— Глупенький мой! Ты ничего не понял из того, что я тебе говорила, совсем ничего. Все наше от нас никуда не уйдет.

— Зачем же ждать?

— Чтобы полнее было ощущение, — это раз.

— Ну, а два?

— То же самое. Если мы начнем тратить по мелочам то, что у нас есть, мы никогда не будем иметь капитала.

Она шутливо, но чувствительно, ударила его по щеке.

— Глупец!

— И по этой ударь, — повернул он лицо.

— По евангельским заветам жить хочешь? Боюсь, мой дорогой, не получится. Но если ты хочешь, то, пожалуйста… — Она шлепнула его по другой щеке. — А теперь пойдем обедать. Обед сегодня на все сто! И не вешай нос, товарищ завхоз. Скоро наша миссия закончится, и тогда… Ты женишься на мне? Ты в самом деле любишь меня?

— Не трави ты мне душу! — с хорошо разыгранной досадой сказал Искандеров.

Маргарет мечтательно подняла глаза.

— У нас с тобой, Микель, будет много-много денег. В глухом лесу, вдали от людей мы построим роскошную дачу. Это будет самая красивая дача, которая когда-либо существовала на земле. Мы купим себе машину… нет, две машины — для парадных выездов и для загородных прогулок. Мы накупим массу дорогих и редких вещей. Мы оборудуем себе на даче чудесное гнездышко, в котором будет очень мало забот и очень много любви. Мы станем принимать гостей два раза в неделю, а остальные дни будем проводить вдвоем… Или втроем?

— Послушай, — сказал Искандеров, — перестань ты, ради аллаха! От этих твоих посулов с ума сойти можно!

— Ты не сойдешь, — засмеялась Маргарет.

— Почему?

— Сходят те, у кого есть с чего сходить… Ну, ладно, идем за стол. Ты погоди, я немножко смою с себя твои трудовые объятия, а потом ты помоешься…

За столом настроение Искандерова несколько улучшилось. Как ни странно, ему не захотелось пить водку и он, вместе с Маргарет, выпил несколько стаканов легкого вина. Вопреки своему обыкновению, Маргарет тоже не расспрашивала его о служебных и прочих делах.

После обеда они немного поиграли в карты. Маргарет дважды выиграла, сказала, что хочет спать, и пошла укладываться.

— Только ты не возись ночью! — крикнула она из спальни. — Надеюсь, тебя клопы не кусают? Каждую ночь возишься и спать мешаешь.

— Ладно! — угрюмо сказал Искандеров.

Он тоже разделся и лёг. Но ему не спалось. Скрипнув пружинами тахты, он повернулся на другой бок. Все равно было неудобно. Он снова принял прежнее положение — снова заскрипели пружины.

— Черт бы вас побрал! — шепотом выругался он, вспомнив предупреждение Маргарет, и вдруг сел, осененный внезапной мыслью. А почему она в самом деле предупредила его? Может быть, в этом скрыт совершенно обратный смысл? Может, она ждет его сейчас у себя? Дьявол их разберет, этих женщин! В конце концов у него тоже есть определенные запросы. Это надо только подумать: несколько месяцев спать рядом с женщиной и притворяться монахом! Да на такое испытание у любого святого Антония, духу не хватит! И на сторону никуда пойти нельзя, — неудобно, видишь ли… А между прочим, если бы на эту самую Джамал нажать немного, все было бы в порядке. Или секретаршу директора взять. Молоденькая, правда, а так девочка — пальчики оближешь. Черт бы ее побрал, эту Маргарет!

Искандеров поднялся с тахты, сунул ноги в домашние шлепанцы и начал осторожно ходить по комнате. Лампы были погашены, но вполне хватало света из окна, чтобы не натыкаться на предметы.

Он остановился у двери в спальню. А что если войти? Что она может сделать? Обругает? Застрелит? Ни черта она не станет стрелять, побоится! Да и что здесь особенного? Она наверняка тоже не монахиня, тоже жмется по ночам. А, впрочем, кто ее знает. Иной раз совсем обратное можно подумать, на нее глядя…

Искандеров осторожно нажал ручку двери — она поддалась, дверь приоткрылась. Сдерживая дыхание, он боком протиснулся в спальню и замер.

На прикроватном столике горел зеленый ночник. Свет был слаб, но после темной комнаты показался Искандерову очень ярким. Совершенно явственно было видно небрежно брошенное платье. На стуле лежал пояс с резинками, на спинке висели чулки. Искандеров поднял глаза — и почувствовал, как гулко у него застучало в груди. Настолько гулко, что, казалось, слышно на всю комнату.

Маргарет, совершенно раздетая, раскинувшись, лежала поверх одеяла. У Искандерова ослабели ноги, и он повернул было назад. Маргарет приподняла голову.

— Кто здесь?

— Это я… пришел… — сиплым шепотом сказал Искандеров. — я…

— Долго же ты собирался, — сладко зевнула Маргарет, — я уже уснуть успела… Ну, иди скорее, а то что-то холодно…

Шагельдыеву надо проверять аппаратуру, организовывать учебный процесс, а попутно давать разъяснения многочисленным посетителям. Экскурсанты интересовались скафандрами космонавтов, многочисленными приборами, лунным транспортом, с интересом рассматривали макеты кабин и отсеков планетолета.

Два дня Шагельдыев крепился, наконец, не выдержал и сказал, что ему наплевать на этику, но если он станет экскурсоводом, то пусть на его место назначают кого-нибудь другого, потому что с него будут спрашивать работу, а не болтовню. Последнее время он вообще стал очень раздражительным и порой даже повышал голос, чего с ним раньше никогда не случалось.

В Москву уже две недели как были отправлены специальным рейсом схема лунных работ и все данные на предполагаемый экипаж планетолета, а ответа не было до сих пор. Это тоже не способствовало хорошему настроению.

Однако ответ пришел. Москва утвердила и работы и экипаж. Правда, с пожеланием еще раз очень внимательно и детально обсудить кандидатуру каждого члена экипажа.

— Обсуждали уже! — сказал Шагельдыев Стрельникову. — Сколько можно обсуждать!

— А вы без горячки, без горячки, дорогой Нурягды Рахманович, — спокойно посоветовал академик, рассматривая новую зажигалку со всех сторон. — Дело, батенька, новое, серьезное дело. Тут не семь, семьдесят семь раз отмерить надо, чтобы неровен час, в галошу-то не сесть. Нам на Луну надобно, а не в галошу… В галошу нам совсем ни к чему… Ишь, шельма, как ловко зажигается, а?

— Все это так, — Шагельдыев сделал несколько шагов по кабинету и остановился у окна. — Все это так…

— Именно, — подтвердил Стрельников. — Между прочим, я довольно регулярно слушаю зарубежные передачи. Последнее время о нашей экспедиции много говорят и, прямо скажем, несерьезно говорят. Представляют ее чем-то вроде увеселительной прогулки.

— Не только за рубежом, — сказал Шагельдыев. — В институт письма приходят — сплошные просьбы о включении в состав экипажа. Одни сразу же медицинские справки прилагают, другие просто к своему желанию апеллируют. Некто, весьма почтенный товарищ пишет даже, что находится на пенсии, к общественнополезному труду не способен по состоянию здоровья и просит располагать им для проведения экспериментов в полете или, если потребуется, на самой Луне.

— Ну, наши — не то. Нашими руководит желание принести пользу Родине. А вот за рубежом, там, я думаю, специально стараются принизить серьезное научное значение экспедиции.

— Да кто поверит этим измышлениям?!

— Поверить трудно. Наши космические успехи создали довольно стабильное общественное мнение. А все же, батенька, люди разные, кто-то, глядишь, и поверит… Вы, кстати, не забыли, что нам гостей встречать надо?

— Не забыл, — с досадой сказал Шагельдыев. — Мы и без лекций этого Морозова преотлично знаем, куда летим. Кому нужна эта лекция?

— Между прочим, Андрей Александрович Морозов — мой хороший друг и превосходный знаток своего дела, — Стрельников щелкнул зажигалкой, выпустил плотное облачко дыма, подул на него. — Даже я с удовольствием послушаю его. А вообще-то, если уже на то пошло дело, лекция предназначена не столько для нас с вами, сколько для других. Нынче Луна и космические полеты интересуют всех… разве, может быть, кроме вас. Или я ошибся?

Шагельдыев засмеялся.

— Ошиблись! Конечно, ошиблись!

— Ну, вот и хорошо, что ошибся. Очень даже приятно, что ошибся… Кормить-то академика где будем?

— По ресторанам его, вероятно, неудобно водить?..

— Он не привередлив, однако…

— Тогда сделаем так, Евгений Петрович: вы проследите, чтобы для гостей помещение приготовили, а я разыщу Искандерова и утрясу вопрос с обедом. Где вас потом искать?

— Если быстро «утрясете», то приезжайте в аэропорт. — Договорились!

Разыскивая квартиру Искандерова, Шагельдыев подумал, что за все время совместной работы он даже не удосужился поинтересоваться, как живет его заведующий хозяйственной частью, не нуждается ли в чем-нибудь. Если человек не обращается к начальнику ни с какими личными просьбами, это совсем не значит, что у него нет просьб, может быть, он просто стесняется высказать их. Нехорошо, подумал Шагельдыев, работу с людей спрашиваем, а об их личных нуждах позаботиться забываем. А Искандеров работает хорошо. Ведь это не так часто, чтобы он в воскресенье, как сегодня, был дома, обычно — в институте или на строительстве. Правда, дел много, но отдыхать людям тоже необходимо. Это уж начальнику простительно семь дней в неделю работать, да и дом у него…

Шагельдыев разыскал нужный номер и позвонил, подумав, что Искандеров совсем недалеко от него живет.

За дверью послышались легкие шаги, пропел пружинами замок и на пороге появилась молодая, очень интересная женщина.

— Простите, — сказал Шагельдыев, — я, кажется, ошибся квартирой… Мне товарищ Искандеров нужен.

Женщина приветливо распахнула дверь, отступила, в сторону.

— Проходите, Нурягды Рахманович. Микель сейчас вернется, он на рынок пошел.

— Мне не Микель нужен, красавица. Я ищу нашего работника Искандерова.

— Это он и есть. Я его дома Микелем называю… Проходите, пожалуйста, неудобно же в дверях стоять!

«Этот Искандеров оказывается парень не промах, — подумал Шагельдыев, проходя в комнату. — Такую красивую жену себе раздобыл, что на удивление».

— Вы чуткий руководитель, Нурягды Рахманович, — сказала хозяйка, — ходите к своим подчиненным, интересуетесь, как они живут. Спасибо вам за внимание… Присаживайтесь, пожалуйста. Чем вас угостить?

— Простите, не знаю, как вас… — начал Шагельдыев.

— Называйте просто — Маргарет.

— У меня нет времени, Маргарет-ханум, я очень тороплюсь. Когда вернется Искандеров?

— Нет уж! — сказала Маргарет. — Я вас так просто не отпущу. Какие могут быть дела в воскресенье? В воскресенье люди имеют право хоть немножко посвятить себя своим личным делам. Или вы по личному делу торопитесь?

— Нет, но…

— Тогда, пожалуйста, сидите. Только через мой труп вам удастся выйти из этой комнаты! Льщу себя надеждой, что вы не захотите меня убивать. Вот вам, пожалуйста, холодная минеральная вода. Вот коньяк — можно выпить рюмочку… и лимон. Жаль, что ананасы у нас кончились. Вы сидите, а я сейчас быстренько кофе сварю. Или вы чай предпочитаете?

Говоря это, Маргарет проворно двигалась по комнате — от холодильника к столу, от стола — к буфету. Шагельдыев смотрел на ее худощавую девичью фигуру, на тонкие пальцы, унизанные кольцами, проворно расставляющие по столу бутылки и закуску, и чувствовал, что не уйдет. Ему вдруг показалась необычайно уютной эта комната, перегруженная дорогой мебелью и украшениями, показалась необычайно близкой эта красивая, живая и обходительная женщина, и мучительно захотелось покоя и ласки. «Черт знает что, — думал он, не сводя глаз с Маргарет, — черт знает что… Почему я не могу в самом деле посидеть хоть полчаса спокойно, ни о чем не думая? Почему я должен все время бегать, приказывать, писать, переживать, когда вокруг так красива жизнь, так много милых и приветливых женщин? Мне не шестьдесят лет, и я имею право на простые человеческие радости…»

Перехватив его взгляд, Маргарет улыбнулась ему, в распахнувшемся халате мелькнула белизна ноги. Шагельдыев смутился, потупился и подумал, что сильно распустился за последнее время: стал обращать внимание на чужих жен, кричит на людей, нервничает, — и вообще…

— Не надо кофе, Маргарет-ханум. Я пойду. Мне нужно еще московских гостей встречать, — сказал он.

— Значит, вы все-таки хотите меня убить? — она игриво повела глазами и поправила прядь выбившихся волос.

Стараясь не глядеть на нее, подавляя сильное желание остаться, он ответил:

— Я к вам еще зайду… Освобожусь от дел — и зайду.

В это время с корзиной свежих овощей вошел Искандеров и радостно удивился:

— Нурягды Рахманович? Какими судьбами? Вот уж никак не ожидал такого приятного гостя! Маргарет, ты поставила чай?

Шагельдыев, чувствуя себя довольно неловко перед этими милыми людьми, так явно радующимися его приходу, торопливо и коротко объяснил, в чем дело.

— Жаль, — разочарованно произнес Искандеров. — За всю жизнь один раз навестили нас и то неудачно. Но, конечно, работа прежде всего. Ради работы человек не может считаться ни с временем, ни с выходными днями… Я поеду с вами, Нурягды Рахманович! Маргарет, дай мне чистую сорочку!

— А может, вы устроите их с обедом и вернетесь домой? — предложил Шагельдыев и, не удержавшись, бросил взгляд в сторону Маргарет.

— Нет уж, Нурягды Рахманович. Для меня и отдых не в отдых будет. Поедемте уж вместе.

— Ну, тогда извините, Маргарет-ханум, что нарушил ваши воскресные планы, — сказал Шагельдыев. — Постараюсь чем-нибудь компенсировать это. Как-нибудь на целых три дня отпущу вам мужа.

— Вы лучше сами приходите в гости, — сказала Маргарет. — Для меня с мужем времени хватает.

— Обязательно приду! — пообещал Шагельдыев чистосердечно.

Заперев дверь, Маргарет подбежала к окну и посмотрела на улицу сквозь просветы тюлевой гардины. Шагельдыев и Искандеров шли к машине. «Мухаммед Искандеров неплохой парень, — подумала Маргарет, — но разве он может идти хоть в какое-нибудь сравнение с Нурягды Шагельдыевым? Вот это муж, так муж! С таким никуда не стыдно пойти, в любом обществе он будет на своем месте. Пусть он старше Искандерова, это в конце концов не столь уж важно, из этого есть очень простой и приятный выход. Так… Ну, что ж, игра есть игра: ставкой больше, ставкой меньше — значения не имеет. В данном случае риск может быть вполне оправдан, зато какой триумф при победе! А что такое Искандеров? Так, слизняк, мокрица, у которого только и есть, что молодость. Что же нам делать, Маргарет-ханум? Может, все-таки ограничиться тем, что было задумано вначале, и не рисковать? Пусть он обнимается со своей Джамал, пусть строит новые космолеты… если ему разрешат. Может быть, игра не стоит свеч?»