Черные мысли Джамал. Неудавшаяся миссия Рахмана-ага. Гуллер хочет лететь на Луну, обещая перевоспитать Амандурды.

Молодая, цветущая женщина, вызывавшая восхищение у каждого, кто бросал на нее взгляд, бледнела и никла день ото дня, словно роза, корень которой поврежден. После той ужасной встречи в парке, одно воспоминание о которой даже сейчас бросало ее в дрожь, она потеряла голову. Иногда ей казалось, что там, с ней, были не люди, а злые серые пауки, они оплели своей липкой паутиной, сделали из нее какой-то бесформенный, безобразный кокон, который еле-еле ворочается и почти не может дышать в паутинном чехле.

Шли дни и ночи, шли часы, минуты, секунды — и каждая из них была страшнее другой, потому что каждая таила в себе угрозу, каждая могла стать последней. Джамал думала: «Вот сейчас пойду и все расскажу Нурягды. Я попрошу у него прощения. Я поклянусь, чтобы он поверил; я сделаю все, что угодно, все, что он потребует. Он человек умный, у него светлая голова и доброе сердце, он простит меня, он поверит моим словам». Она решительно вставала с места, но каждый последующий ее шаг был более нерешительным, чем предыдущий, каждую последующую секунду память услужливо рисовала все более и более страшные картины. А в ушах все явственнее начинал звучать голос. Голос, в котором не было ничего человеческого, который звучал мертво и бесстрастно, как голос робота, которого она видела на промышленной выставке. Только на этот раз робот говорил не простые человеческие фразы, а слова исполненные кошмарного смысла: «В течение одного только часа ты останешься без родных… Муж посадит на твоей могиле колючки… Отец возненавидит свою дочь, рожденную от тебя, потому что это не его дочь… Имя твое и память о тебе будут прокляты той, которая родила тебя, и той, которую родила ты…»

Джамал холодела от ужаса, бросалась в постель и кусала подушку, чтобы не закричать. Ее душило все: платье — она яростно срывала его с себя; часы на руке — она швыряла их на ковер; потолок над головой — его невозможно было ни поднять, ни разбить… Она глотала бессильные злые слезы и спрашивала себя, сколько времени может продолжаться весь этот кошмар, сколько времени она будет обходить мужа и трепетать от случайных шагов, от телефонных звонков, от оклика товарища по работе, от всего, всего, всего… Сколько?!

Она боялась выдать себя неосторожным словом и потому всегда мучительно думала, прежде чем ответить на самый безобидный вопрос Нурягды. Она боялась его вопросов, один из которых когда-то придавит ее, как каменная глыба, — и раздавит. Поэтому она старалась попозже приходить домой. Она засиживалась на работе, ходила по различным организациям, проводила вечера и встречи — благо работы было в самом деле очень много. Но все работы имеют свой конец, и Джамал шла домой. Надо было встречать вопросительные взгляды мужа, садиться с ним за стол, судорожно глотать застревающую в горле пищу, пить чай. И не было ни матери, ни Розы, которые помогли бы отвлечь внимание. А впрочем, может быть, и лучше, что их не было здесь…

Почему она не могла рассказать все Нурягды и выплакаться на его груди? Может быть, этому мешала любовь, боязнь причинить любимому человеку тяжелую душевную травму? Иногда ей казалось, что она ненавидит мужа. Кто ему дал право судить так, как он хочет, а не так, как есть на самом деле? Почему он не может разделить с женой ее непосильный груз, заставляя ее тащить все на себе? Еще не судил — она просто боялась его суда! Но ведь он-то не знал, какой груз с ней делить и как его делить!..

Занятая своими безрадостными мыслями, Джамал сидела одна в полутемной комнате, когда щелкнул замок входной двери. Сердце екнуло, она взялась рукой за горло — дверь открыть мог только Нурягды, но шаги были не его, чужие шаги… в то же время по-хозяйски уверенные.

Кто-то включил в коридоре свет, в желтом квадрате двери появилась женская фигура, напряженно всматривающаяся в полутьму комнаты.

— Вий, дочка, солнце село, темнота наступила, а ты без огня сидишь! Разве трудно лампу зажечь? В темноте всегда нехорошие мысли приходят и недобрые дела совершаются тоже в темноте. Где тут у вас выключатель?

— Это вы, мама! — о облегчением сказала Джамал и поднялась навстречу свекрови.

— Я и есть. Не ждала так поздно?

Почему же… Я вам всегда рада.

— А ты такая грустная? Со здоровьем неважно? Голова болит?

— Голова, — сказала Джамал, чувствуя, что краснеет. — Вы садитесь… Я сейчас быстро чайник поставлю.

Сиди пока! Не надо чаю. Я за тобой приехала.

— За мной?.. — У Джамал снова прыгнуло сердце.

— Ну да. Отец послал, зовет тебя в гости. К нам Нурягды заезжал, говорит, на работе задержится. Отец тогда и говорит, мол, чтобы невестка не скучала одна, вези ее к нам. Хочу, мол, с ней чайку попить, а потом сам отвезу ее назад, если Нурягды к тому времени не заедет. Вставай, поехали!..

— Голова у меня, мама, — нерешительно сказала Джамал. — Может, я другим разом погощу?

— От головы крепкий зеленый чай хорошо помогает! — Бибиджан махнула рукой. — Идем. Если целый вечер двумя руками щеки подпирать, так и здоровая голова заболит.

Преувеличенно внимательно присматриваясь к дороге, Джамал думала об этом неожиданном приглашении свекра. Чаю попить? Нет, ради этого Рахман-ага не стал бы ее требовать к себе ночью. Поговорить? Но о чем он хочет поговорить? Какой разговор не терпит отлагательства?

Рахман-ага встретил их у двора.

Хотя старик уже заранее настроился на разговор с невесткой, он медлил. И чем больше всматривался он в лицо Джамал, тем сильнее овладевало им странное смущение. Сначала он завел разговор о Нуране и о том, что скоро город доберется и до его дома.

— Мы с Бибиджан видели своими глазами, как в нем укладывали каждый кирпич. Мы радовались каждому новому дому, как собственному ребенку. Это будет самый лучший город на свете, самый красивый и радостный город. Большая честь руководить таким городом и большая ответственность.

Джамал поддакивала, напряженно вслушиваясь в слова старика и почти не понимая их смысла.

Рахман-ага вздыхал, исподтишка поглядывая на невестку, теребил бородку, поглаживал чисто выбритую голову.

— Когда чабан занят своими собственными мыслями, его отара ходит понурой и голодной. Ты, дочка, сейчас распоряжаешься многими людьми, ты должна заботиться о том, чтобы им было хорошо, должна больше о них думать, чем о себе.

— Все время стараюсь делать это, — слабо улыбнулась Джамал. — Все свои силы отдаю работе.

— Бери, дочка, пей чай! — сказала Бибиджан. — Очень вкусно получается — чай с жареными пельменями. Ешь. Ты похудела. Работа работой, а за здоровьем следить тоже надо, нового здоровья не купишь.

— Когда думаете Розу из Карайска привезти?

Вопрос старика задел больное место, Джамал поперхнулась, закашлялась.

— Не спеши, не спеши! — Бибиджан постучала кулаком по опине невестки.

— Последнее время мне что-то не нравится поведение Нурягды, — сказал Рахман-ага. — Невеселый ходит, думает что-то, слова невпопад говорит. Ты ничего не знаешь об этом, дочь? Что такое с ним произошло?

После непродолжительного молчания Джамал ответила, внимательно рассматривая узор на своей пиале:

— Работы у нас очень много. Даже нет возможности поинтересоваться делами друг друга… Но я как будто не замечала в нем особых перемен. Вероятно, просто озабочен делами строительства. Что-нибудь не ладится там, поэтому он и переживает.

Бибиджан и Рахман-ага переглянулись. «Не хочет невестка быть с нами откровенной», — говорил взгляд Бибиджан. «Не хочет, — подтвердил взгляд Рахмана-ага, — и сама переживает, что говорит неправду».

— И твое поведение мне не нравится, дочка! — голос старика посуровел. — Давай сегодня поговорим по душам… Между вами какой-то холодок. В чем причина этого? Если виновен Нурягды, скажи, — я сам рассчитаюсь с ним, я не позволю ему обижать тебя. И я, и Бибиджан, мы считаем тебя своей родной дочкой, и беспокоимся о тебе. Если тебе в глаз попадет соринка, мы согласны вытащить ее своим собственным языком… Будь с нами откровенна и скажи, что мешает тебе улыбаться и радоваться жизни. Такие вещи лучше всего сообща решать. У нас с матерью большой опыт, может быть, мы сумеем помочь тебе советом или чем другим.

Джамал сидела как на раскаленных углях. Участливое, ласковое отношение Рахмана-ага и Бибиджан не помогало ей, не разрывало липкую паутину. Наоборот, оно грозило нарушить то шаткое состояние равновесия, в котором находилась воля Джамал. Джамал могла не выдержать, расплакаться и рассказать все. А что дальше? «…Отец возненавидит свою дочь, рожденную от тебя… Имя твое и память о тебе будут прокляты…» Нет-нет! Все, что угодно, только не это!

— Папа… мама… — сказала Джамал и не узнала своего голоса. Это говорила не она, говорил кто-то чужой и не добрый, тот, который, как большой серый паук, столько времени сидит в ее сердце и высасывает из него соки жизни и радости. — Папа… мама… поверьте мне: ничего между нами не произошло. Работы много… Оба устаем. Может быть, то, что вы называете холодом, от этого происходит. Но я холода не чувствую… И Нурягды может быть, не чувствует. Может быть, приедет Роза — и все уладится.

Разговора, откровенного разговора не получилось, — это Рахман-ага понял сразу. Он мог бы прикрикнуть на невестку, заставить ее разговориться.

Рахман-ага помолчал и перевел разговор на другую тему.

Джамал облегченно вздохнула: необходимость разоблачения снова отодвигалась на неопределенное время. Это время придет, придет обязательно, оно не может не прийти, но пусть это случится позднее; пусть еще хоть немножко протянется то, что называют счастливой семейной жизнью и от чего по сути дела уже осталась только пустая внешняя оболочка…

Все лаборатории института еще безмолвствовали. Коридоры были прохладны, и в них царила та неповторимая утренняя свежесть, которую приносит ранняя осень. Через час начнут сходиться сотрудники института, и свежесть исчезнет, уступив место духам женщин и табачному дыму мужчин. А потом из ионосферной лаборатории потянет острым и живительным запахом озона, из электротехнической выбьется в коридор характерный душок подгоревшей изоляции, а химики разведут вообще немыслимые ароматы, от которых будут чертыхаться сами и ругать бедных лаборантов за плохо отрегулированную вентиляцию.

Шагельдыев улыбнулся про себя: несчастные эти лаборанты. Ну, откуда им, беднягам, знать накануне, что взбредет в голову суматошного заведующего и таких же суматошных научных сотрудников на следующий день? Как они могут сообразить, на какую мощность ставить кондиционирующие установки, если сам заведующий не может этого знать? И все-таки хорошие ребята, эти химики. Хоть и суетятся больше, чем нужно, но дело свое знают крепко, никогда не подводят.

Усевшись за стол, Шагельдыев полистал блокнот. Раньше все держалось в памяти, а вот с недавнего времени пришлось завести эту памятную книжицу, потому что кое-что стало забываться, и приходилось долго соображать, какие же дела он вчера предполагал на сегодняшний день. Старость, что ли, подумал он, но ей как будто бы еще рано.

«Кос. костюмы», — было написано в блокноте. Шагельдыев наморщил лоб, соображая, что это за «Кос. костюмы», и вспомнил. Это значило, что надо послать Искандерова проверить качество одежды, которую готовят для будущих космонавтов. Ее, кажется, собираются делать безразмерной, учитывая эластичность материала. Этого допускать ни в коем случае не следует, так как в полете любая мелочь, незаметная на Земле, может оказаться довольно неприятной. Попробуйте, например, потуже перевязать палец. Он не будет вас беспокоить минуту, десять минут, но в конце концов вы почувствуете неприятное ощущение и ослабите повязку. А костюм будет облегать все тело. Если принять во внимание, что все космонавты будут немного нервничать, а иначе и быть не может, это может вызвать совсем нежелательные ассоциации. Костюмы должны быть разных размеров.

— Здравствуйте, Нурягды Рахманович! Доброе утро!.. Я, кажется, сегодня немножко опоздала?

В дверях стояла молоденькая девушка в красном платьице с белым воротничком и новеньких туфлях и с лукавой почтительностью смотрела на Шагельдыева. Это была его секретарша Гуллер.

Шагельдыев совершенно непроизвольно улыбнулся. Гуллер нравилась ему своей непосредственностью, детской нежностью и свежестью. Чистая, всегда немножко изумленная, она напоминала раскрывшийся поутру цветок или джейранчика в самом юном возрасте. Тяжелые косы — одна на спине, другая — на груди, спадали до самых колен. Маленькая родинка на щеке вздрагивала от сдерживаемого смеха. От девушки веяло чем-то очень здоровым, очень радостным и счастливым.

«Хвала матери, которая родила тебя, — подумал Шагельдыев. — В доме, куда ты придешь, не будет ничего, кроме солнца и счастья». А вслух сказал:

— Ух, какая ты сегодня красивая!

Гуллер засмущалась, потупилась, но уже через секунду ее блестящие черные глаза снова смотрели на Шагельдыева.

— Извините, что опоздала.

— А разве я тебе сказал, что ты опоздала?

— Нет, не говорили, Нурягды Рахманович…

— Тогда в чем же дело? До начала работы еще целых… — Шагельдыев посмотрел на часы.

— Пятнадцать минут, — подсказала Гуллер.

— Вот именно, пятнадцать, — согласился Шагельдыев.

— Но секретарь обязан приходить раньше своего начальника.

— Тут тебе, Гуля, не повезло. Твой начальник любит рано вставать, ты за ним не угонишься.

— Рано встают только старики.

— Ты что же, меня в старики уже записала?

— Нет… Но все равно я обязана быть на месте до вашего прихода.

— Кто тебе сказал эту глупость?

— А разве это глупость? Меня Мухаммед Абдуллаевич так учил.

— Не слушай ты его, — сказал Шагельдыев, — и приходи на работу как положено, независимо от того, во сколько прихожу я… Давай-ка садись поближе. Я вот тут тебе кучу дел приготовил. Все эти пометки раздай кому положено. А потом сиди у телефона. Возможно, из центра позвонят или еще откуда. Я на строительной площадке целый день буду. Если что срочное, звони по объектам, меня разыщут. Сейчас каждая минута дорога.

Гуллер взяла бумаги, сложила их в свою папку. Она была очень расторопна, сообразительна и, главное, аккуратна. Это тоже нравилось Шагельдыеву, хотя в глубине души он побаивался, как бы эта милая девочка не превратилась со временем в канцелярского педанта.

— У меня все, — сказал он, — больше я тебя не задерживаю.

Гуллер записала что-то на бумажке, закрыла папку, встала. Сделала шаг к двери и остановилась.

— Ты мне что-то хочешь сказать? — догадался Шагельдыев. — Говори, девочка, не стесняйся. Какая там у тебя забота объявилась?

— У меня просьба к вам, Нурягды Рахманович, — тихо сказала Гуллер.

— Выкладывай свою просьбу. У меня, кстати, тоже есть просьба к тебе. Так сказать, личного характера.

— Вы шутите, Нурягды Рахманович, а я — серьезно.

— Я — тоже вполне серьезно. Но говори сначала ты, а я — потом.

— Вы полетите на Луну? — после некоторого молчания спросила Гуллер.

— Мне нельзя не лететь, — сказал Шагельдыев так, что невозможно было понять, шутит он или нет. — Меня в трусости обвинить могут. Скажут, людей отправил, а сам побоялся.

— Кто это скажет?

— Да хотя бы ты.

— Я не скажу! — серьезно пообещала Гуллер. — Нурягды Рахманович, а секретарь вам не понадобится на Луне?

— Что?!

— Секретарь… Наверно, кто-то должен будет записывать ваши заметки, приказы…

Давно уже Шагельдыев не хохотал так отчаянно. Он понимал, что это неуместно, что это оскорбительно, но ничего не мог поделать с собой. У него даже слезы по щекам потекли от смеха.

В первую минуту Гуллер удивилась и даже попробовала рассердиться, но тут же не выдержала и засмеялась сама.

— Ну и ну! — сказал Шагельдыев, вытирая платком глаза. — Значит, ты на Луну собираешься?

— Ага. Я уже и готовиться начала — на вечерние курсы стенографисток поступила. Понимаю, что стенография обязательна для секретаря, меня вы это просто так, по доброте своей держите…

— Не говори глупостей, Гуля!.. Значит, вся твоя космическая подготовка вечерними курсами ограничена?

— Не только. Я — комсомолка, Нурягды Рахманович. У врачей я была — меня всю как есть выстукивали и насквозь просматривали. А я им говорю: «Строже смотрите, совсем строго». А врач удивляется: «Зачем тебе такая строгость, девушка?» Но я ему, конечно, не сказала. А тогда врач и говорит: «Если есть на земле два здоровых человека, то одним из них являешься ты». Я вам могу даже справку показать — я попросила, чтобы мне официальную оправку дали со всеми печатями… Показать?

— Да нет, не надо с печатями, — сказал Шагельдыев, подавляя в себе отеческое желание встать и крепко обнять эту чудесную девушку — своего секретаря. — Не надо… А что ты еще делаешь?

— Я братишек учу по дому маме помогать и ее во всем слушаться. И еще — чтобы учились на отлично. А мама на шерстяной фабрике работает, зарплата у нее хорошая, им пока хватит. И пенсия еще за папу. А когда я вернусь…

— Постой-постой, а мама тебя отпускает?

— Не знаю, — сказала Гуллер, подумала и откровенно призналась: — Одну меня, конечно, не отпустит, а с вами, думаю, согласится: она очень вас уважает, Нурягды Рахманович.

— Ну-ну! — несколько смущенно сказал Шагельдыев. — Такое, значит, дело…

— Вы даже представить себе не можете, как мне хочется побывать на Луне, Нурягды Рахманович!

— Почему ж — не могу? — пробормотал Шагельдыев. — Могу… Не очень там хорошо, если не сказать посильнее… А почему ты так стремишься попасть на Луну? Разве тебе на Земле неинтересно?

— Так ведь это же Луна, Нурягды Рахманович! — воскликнула девушка. — И потом… я вам открою одну тайну. Только вы не смейтесь, ладно?

— Не буду.

— Я хочу написать книгу о Луне. Конечно, с вашей помощью. Книгу для детей. Чтобы детишки читали и знали, какой красивый и какой необъятный мир окружает их.

— А разве мало книг написано о Луне?

— Много, но никто из авторов сам не бывал на Луне. А читать написанное с чужих слов и по гипотезам — этому не очень веришь. А я хочу, чтобы моей книге поверили. Вы поможете мне, Нурягды Рахманович?

Ну что я ей скажу, думал Шагельдыев? Сказать, что все ее мечты — химера, что для того, чтобы лететь на Луну, нужно слишком много данных? Сказать, чтобы не забивала голову ненужной романтикой и жила так, как живут все ее сверстницы? Но как ей скажешь такое, когда она вся светится своей мечтой. Да и кто знает, как завтра будут жить ее сверстницы. Открываются настоящие космические трассы. Разве на них не будут летать вот такие же молодые, восторженные, романтические люди? Будут, потому что это — их трассы, их сегодняшний день.

Может быть, сказать, что в первую экспедицию экипаж подбирается очень строго? Сказать, что ни возраст, ни уровень знаний не дают ей возможности полететь в составе первого экипажа? А здоровье? Что же здоровье… Его одного мало, нужна еще специальная подготовка. И люди уже готовятся. Исключение сделали только для него, потому что он слишком занят на строительстве, да и то исключение временное: за два месяца до полета придется и ему пройти спецподготовку…

— Вот что, Гуля, — сказал Шагельдыев, — я не знаю…

Понимаешь, здесь очень сложное дело… Но я тебе обещаю, что ты будешь на Луне. Во всем, что будет зависеть от меня лично, обещаю тебе свое полное содействие.

— Ой, спасибо вам, Нурягды Рахманович!..

Ну, благодарить еще рано… Это — дело будущего. В общем, давай пока заниматься земными делами. Ты не забыла моих поручений?

— Что вы, Нурягды Рахманович!

— Тогда иди и выполняй их. Я слышу, что наши сотрудники уже начали собираться.

— А ваша просьба?

— Какая просьба?

— Или вы просто пошутили?

— Я? Ах, да… Тут, понимаешь, Гуля, такое деликатное дело… Просто даже не знаю, как тебе и сказать.

— Да вы не стесняйтесь, говорите, Нурягды Рахманович, — сказала Гуллер и, не сдержавшись, потихоньку прыснула в кулак.

— Понимаешь, есть у меня один неплохой человек, но он немножко шалопай. Кончил среднюю школу и до сих пор нигде не работает и не учится. Надо бы его как-то на ум-разум наставить…

— Этот человек ваш брат, да? Его зовут… Амандурды?

— А ты-то откуда его знаешь? — удивился Шагельдыев и даже привстал со стула.

Гуллер зарделась и потупилась.

— Я всю вашу семью знаю, Нурягды Рахманович… Розу-джан знаю. Она пока в Карайске живет. И папу вашего знаю. Они с моим папой дружили, спорили…

— Так-так! Ну, а Амандурды ты откуда знаешь?

Гуллер смущенно молчала.

— Ты знакома с ним?

— Да… Немножко…

— Так-так, — повторил Шагельдыев и посмотрел на девушку совсем иными глазами. — Немножко, значит… Да, я его имел в виду. Он большой безобразник.

— Неправда! — неожиданно горячо заступилась Гуллер. — Он очень скромный маль… очень скромный юноша! Вежливый такой и предупредительный. Правда, он вспыльчивый немножко и самолюбивый, но не безобразник… Он мечтает о больших подвигах, хочет сделать что-нибудь очень полезное для людей…

— Вот как! — с интересом сказал Шагельдыев. — Оказывается, ты моего любезного братишку знаешь лучше, чем я?

Щеки Гуллер стали совсем пунцовыми и даже шея порозовела. Она повела плечами и сделала движение, словно собиралась выбежать из кабинета директора института.

— Ну, ничего. Это даже хорошо, что вы знакомы, это намного упрощает мою миссию… Я хотел попросить тебя, чтобы ты как-нибудь серьезно поговорила с ним.

— А мы часто говорим на серьезные темы, — сказала девушка, не замечая, что выдает себя с головой.

— Тем лучше, — Шагельдыев спрятал улыбку. — Но ты поговори с ним еще разок. Самым серьезным образом поговори. Мечты мечтами, а надо дело делать, на одних мечтах далеко не улетишь. Пусть он как следует подумает, чего он хочет, а ты потом мне передашь. Мы его вместе и определим. Идет?

— Хорошо, Нурягды Рахманович. Я сделаю, что вы просите. Я постараюсь, чтобы он ликвидировал все свои недостатки.

— Верное слово?

— Верное слово!

— Тогда по рукам?

— Хорошо.

Гуллер протянула ему маленькую, но крепкую руку, Шагельдыев задержал ее в своей.

— Считаем заговор состоявшимся. Но — чтобы не проговориться? А то ведь этот скромный юноша обязательно на рожон полезет, если догадается, что мы против него союз заключили.

— Мы за него, а не против, — поправила Гуллер.

Шагельдыев откровенно засмеялся.

— Юность, юность… Всюду вам нужна категоричность, над всеми «и» хотите поставить точки… Спортом занимаешься?

Гуллер с осторожной настойчивостью освободила свою руку, провела пальцами по ладошке.

— Немного… Это у меня от домашней работы такая грубая ладонь… Никак не оттираются мозоли.

— У тебя прекрасная ладонь, девочка, — сердечно и грустно сказал Шагельдыев. — Ты даже сама не знаешь, какая у тебя прекрасная ладонь и какое сердце…

…Как у Джамал, думал он, нажимая педаль газа так, словно старался догнать скачущего на радиаторе машины оленя. Как у Джамал… Она тоже не чуралась никакой работы и тоже огорчалась, что руки ее не так нежны, как ей хотелось бы. А у нее были очень нежные руки… Почему, собственно, были? Разве они не остались и сейчас такими же нежными? Нет, сейчас это совсем другие руки, хотя кожа на них мягче и ароматнее, чем у той девочки, с которой он целовался в старом парке. Совсем другие руки… Кто подменил их, кто забрал из них всю нежность и все тепло?..

Шагельдыев до вечера возился с аппаратами.

Наступило время возвращаться домой, и Шагельдыевым снова овладели неприятные мысли. Домой… Надо ли? Есть ли он, этот дом? Снова прячущиеся взгляды, односложные ответы, недомолвки. Разве много надо человеку? Совсем немного. Вот приехать бы сейчас домой, встретить радостную улыбку на лице жены, весело, с шутками пообедать, как это бывало прежде, и, кажется, больше ничего не надо. Но этого ничего нет. Либо надо все возвращать в прежнюю колею, либо ломать до конца.

А сейчас куда? Может, взять Гулю и покатать ее по барханам? Нет, не годится. Да и Гуля уже давно дома, занимается своим хозяйством, готовится лететь на Луну… Скорей бы уж полет, что ли! Может, тогда нервная встряска поможет обрести себя…

Шагельдыев остановил машину возле института и прошел к себе. На столе двумя аккуратными стопками лежали письма — одна стопка распечатанных, вторая — нераспечатанных. Рядом несколько телеграмм и поодаль — заметки, сделанные ровным бисерным почерком Гуллер.

Шагельдыев сел, вздохнул, поискал глазами графин с водой, но пить не стал, потянулся к телеграммам.