Нурягды переживает перемену в Джамал. Строительная площадка. Разговор о будущем города. Сын просит помощи у отца.

К строительству, которое располагалось на довольно значительном расстоянии от Нураны, вела асфальтированная дорога, вьющаяся между песчаными барханами. Иногда шоколадная «Волга» начальника строительства приходила на стартовую площадку еще затемно. Иногда встающее солнце, беззвучно взрываясь на ее лобовом стекле, посылало в пески ослепительные зайчики, и чабаны долго провожали машину глазами, думая, что скоро уже запретят здесь пасти овец, потому что отсюда полетит в небо, на Луну большая ракета с людьми. Чабаны отыскивали глазами молочно-белую утреннюю Луну, качали лохматыми тельпеками и снова обращали взгляд к земле — она была ближе, понятнее и дороже.

Воздух по утрам был особенно чист и вкусен. Его хотелось не вдыхать, а зачерпывать большой пиалой и пить, пить не отрываясь, жадными глотками. Темные пески, на которых словно кто-то рассыпал золотую пыль, тянулись вдаль, к ровным квадратам посевов. Далеким блеянием овечьих отар встречали барханы раннее утро, в высоком стеклянном небе звенели жаворонки.

Как давно Шагельдыев не любовался всем этим! Слишком много было работы. Она забирала все мысли и чувства, всю энергию. Но когда рабочий день кончался, а кончался он всегда как-то неожиданно, на плечи Шагельдыева наваливалась незримая тяжесть и гнула к земле. Так, однажды в детстве он подлез под ложащегося верблюда, чтобы доказать приятелям, насколько он силен, и с тех пор навсегда запомнил мягкую, но страшную в своей неудержимости тяжесть.

Куда ушли безмятежные дни счастья и покоя? Первая встреча в университетском парке… Первый поцелуй и смех студентов, которых хотелось догнать и поговорить по-свойски. Потом Москва. Прогулки на Ленинские горы и пикники в лесу. Большой театр, экскурсия на вертолете над ночной Москвой. Праздничный той по случаю рождения Розы и поздравления друзей. Шумные веселые вечера, разговоры о будущем у домашнего стола.

Казалось, жизнь налажена, как хороший часовой механизм, и будет работать без перебоев много-много лет. Где сейчас все эти радости? Может быть, они просто приснились? В часовом механизме испортилось какое-то колесико, механизм разладился.

До переезда в Нурану он думал, что перемена обстановки и новая работа вернут прежнюю Джамал. Напрасно думал! Все осталось без изменений, Джамал ушла в себя, как черепаха в панцирь, и не хочет вылезти на свет. Иногда ему кажется, что Джамал боится прямо посмотреть ему в глаза.

Что с ней произошло в тот день, когда он был у заболевшей матери? Она провожала его радостная, несмотря на неожиданное несчастье, полная жизни и надежд. Встретила его совсем другая женщина — притихшая, подавленная. Сначала он подумал, что на нее подействовала болезнь свекрови. Через несколько дней понял, что причина в другом. В чем?

Раньше она делилась всеми своими заботами. Теперь молчит, как в рот воды набрала. Раньше хохотала по всякому поводу, при любой возможности старалась обнять его. Теперь улыбается редко, словно по принуждению, на вопросы отвечает односложно, ничем не интересуется. И невозможно понять, что же надо сделать, чтобы она стала прежней. А может быть, уже поздно, уже вообще ничего нельзя сделать?

….На строительной площадке Шагельдыева встретил Евгений Петрович Стрельников. Этот коренастый шестидесятилетний академик с высоким лбом Сократа и детской улыбкой, постоянно прячущейся в густых удивительно черных усах, был одним из зачинателей строительства в пустыне.

— Здрасьте, Нурягды Рахманович! — приветствовал он Шагельдыева. — Полагаете, батенька, что раньше вас никто не поднимается? Ошиблись! Закурить хотите?

Шагельдыев взял предложенную папиросу, прикурил от зажигалки Стрельникова. Зажигалки были маленькой слабостью Евгения Петровича, которую он тщательно прятал от окружающих, но о которой знали буквально все и — кто делал, кто привозил — по всякому случаю дарили веселому академику предметы его увлечения.

— Хорошо отдохнули? — спросил Стрельников сквозь плотное облачко папиросного дыма. — Впрочем, вопрос лишний. Вижу, что хорошо.

Академик лукавил, но Шагельдыев подтвердил:

— Хорошо.

— Домашние-то как? Дочка не приехала еще?

— Пока рано. Пусть поживет немножко на старом месте.

— Не обжили еще новый дом?

— Нет, — сказал Шагельдыев, — еще не обжили.

Ему вдруг неудержимо захотелось взять Евгения Петровича под руку, отвести его в сторонку и, как родному отцу, выложить все, что наболело на душе. Но он сдержался и, переводя разговор на другую тему, сказал:

— На пятом участке побывать надо. Там у меня остались со вчерашнего дня некоторые дела. А потом думаю к монтажникам завернуть. У вас никаких поручений не будет?

— Да вам и так хватает своих забот по горло, чтобы еще мои докуки на вас взваливать. Если не возражаете, я потом тоже вместе с вами к монтажникам прогуляюсь.

Работа на пятом участке шла полным ходом. Натужно гудели и лязгали землеройные машины. Трещали искры электросварки. Ревели бульдозеры, толкая перед собой целые барханы песка. В длинном здании, где изготавливали железобетонные плиты, рокотали моторы, тяжело ухали прессы.

Шагельдыев поставил машину в тень и пошел по участку. Стройный рабочий ритм захватил его, и он не заметил, как пролетело время. Спохватился только тогда, когда сирена на диспетчерском пункте завыла, объявляя конец первой — смены. Был уже час дня. Шагельдыев вытер руки, измазанные во время налаживания закапризничавшего мотора экскаватора, и пошел к машине. В это время и подъехал Стрельников.

— А я уже боялся, что вы меня не дождались. Задержался я немного и жал, как говорят, на всю железку.

— Я тоже задержался, — сказал Шагельдыев.

— Может, до монтажников перекусить успеем? Человек, хоть и не машина, но тоже время от времени заправки требует.

— Я вообще-то не очень… Но, давайте, составлю компанию.

— Что ж, компания — дело хорошее…

Они сели в машины, выехали на большак. Машины шли рядом на малой скорости. Можно было разговаривать, гул моторов почти не мешал им.

— М-да… Значит, первоначальную программу изменили… А вы не в курсе, может быть, и моя кандидатура отклонена?

— Ну, вашу кто отклонит! Вы, кстати, домашним еще не сообщили?

— Нет, Евгений Петрович, не сообщил. Честно говоря, за мать боюсь. Отец у меня — старик крепкий, а вот мать…

— Все равно ведь придется когда-то сказать.

— Скажу, когда все будет готово.

— И жена не знает?

— И жена… — вздохнул Шагельдыев.

Дорога к столовой свернула с магистрали, они были вынуждены замолчать, так как на неровной ухабистой почве вести машины рядом рискованно.

В столовой было просторно, чисто и прохладно. Рабочие уже закончили обед, и только за некоторыми столиками сидели запоздавшие.

— К шапошному разбору поспели! — пошутил Стрельников.

— Мы люди не избалованные, — сказал Шагельдыев. — Для нас что-либо осталось.

Они сели за один из угловых столиков, заказали обед.

— Для бодрости ничего не пожелаете?

— Нет, Евгений Петрович, я в этом отношении вам не компаньон. Вечером разве рюмочку коньяка, а так — прошу извинить.

— Ну, была бы честь предложена… А я, по стариковскому делу, пригублю. Надеюсь, не осудите?

Шагельдыев пошутил:

— Разве можно вас судить! Вы столько сделали для строительства, что вам не только рюмку водки, что угодно извинить можно!

— Вот как? — сказал Евгений Петрович. — Возьмем на карандаш, чтобы вы потом от своих слов, чего доброго, не отреклись. Мнение начальника строительства — авторитет. Трех других стоит.

— Фактически ведь начальник строительства вы, Евгений Петрович. Я только ваш ученик и в какой-то мере — помощник.

— Вы, батенька, не прибедняйтесь! Были бы все такими учениками, как вы, учителя бы от безделия померли.

— Спасибо на добром слове, но…

— Да вы кушайте, кушайте! А то остынет — вкус потеряет.

Отодвинув опорожненную тарелку, Стрельников закурил, с наслаждением сделал несколько глубоких затяжек.

— Вот и добро! Покейфуем пяток минут в блаженной Нирване… Все же я был прав, когда спорил с этими «тенгизовцами». Экономия немалая. Прямо на наше счастье сия пустыня создана. Как вы думаете?

— Сильному человеку и пустыня помогает, — сказал Шагельдыев. — По крайней мере, мой отец такого мнения придерживается. Он все пески вдоль и поперек исходил. Такие вещи рассказывает, что волосы дыбом становятся. Даже вот об этих местах, где мы с вами находимся. И все равно утверждает, что для сильного человека пустыня — не страшна.

— Сильного — это, надо полагать, тоже и умного. Понятное дело, ему легче. Разве слабые люди этот город в пустыне отгрохали? Куда какие молодцы! А будущее у этого города — огромно. Тут одних природных богатств — возами не перевозить.

— Район удивительно богатый, — согласился Шагельдыев. — Крупные залежи серы, нефть, газ, молибден, марганец. На базе обводненных земель сколько совхозов создано. Мой отец не напрасно опасается — скоро и в самом деле от пустыни рожки да ножки останутся.

— Даже рожек оставлять не надо, дорогой Нурягды Рахманович!

— А их и не оставят. Три химкомбината уже работают, а разве этого достаточно? Тут на двадцать три комбината сырья хватит с избытком! Нефтеперерабатывающие заводы надо строить? Надо. Тонкосуконные комбинаты, ковровые фабрики, консервные заводы — тоже надо. И возможности и средства есть.

— Я смотрю, вы хороший патриот здешних мест.

— А как же иначе? Разве можно иначе?

— Нет, — серьезно сказал академик, — иначе не можно и не надо… Ну, поехали?

Машины шли по широкой асфальтированной улице. Собственно, это была еще не совсем законченная улица. Но по обеим сторонам ее уже поднимались жилые дома. Между домами и дорогой, сжатая бетонным руслом арыков, текла желтая поливная вода.

Место, где работали монтажники, было похоже на площадку гигантского завода. Среди множества подсобных помещений с ревом и лязгом сновали машины, ворочались стрелы башенных кранов. То тут, то там глаз замечал блестящие массивные детали различной формы и непонятного назначения. Хотя непонятно было только для неопытного человека.

— Здесь, кажется, дела похуже, — пробормотал Стрельников, — темпы есть, а результата вроде не видно.

В самом деле — ажурная конструкция монтажных площадок окружала пока пустоту. А пора бы уже на этом месте возвышаться ракете.

— Сейчас я узнаю, чья это вина, — недобрым тоном сказал Шагельдыев. — Это уже не первый случай…

— Давайте, давайте! — согласился Стрельников. — А я пока тут посмотрю. Может, и без этих деталей что-либо можно уже начать делать… А ну, бригадир, давай показывай!

Ученые пробыли у монтажников до конца второй смены. Неугомонный Евгений Петрович сумел-таки организовать работу по монтажу до прибытия деталей. Бригадир только крякал да смущенно чесал затылок, досадуя, что сам не мог догадаться, а Стрельников подшучивал:

— Вот так-то, молодежь! Рано вы нас, стариков, от дел отстраняете, рано. Плохо вас, видать, в детстве кашей кормили.

Рабочие смеялись, бригадир неопределенно хмыкал, вспоминал, что у него есть срочные дела на другом участке, и торопливо убегал.

Закончив работу, Стрельников предложил Шагельдыеву поехать к нему домой.

— И Джамал пригласим, а? Мы ведь давно уже собирались устроить семейный вечер. Да и мне, честно говоря, надоело сидеть бирюком в своих холостяцких апартаментах. Как ваше высокое мнение по данному предложению?

Шагельдыев сразу помрачнел.

— Не могу, Евгений Петрович.

— Что так? Или боитесь, что скучать придется?

— Мне с вами не скучно, но…

— Тогда в чем же дело? Давайте в машину — и поехали за вашей половиной! Мы сейчас что-нцбудь интересное придумаем. Сверхъестественное, а? Как вы насчет сверхъестественного?

— Я отцу обещал, что заеду к нему сегодня. Ждет, вероятно.

— Ну, если обещали, тогда другой разговор. Стариков надо уважать, они люди обидчивые.

— А вечер мы устроим, Евгений Петрович. Я сам собирался вас к себе пригласить, да все как-то со временем неладно…

— Можно и у вас… Ну, поезжайте. Кланяйтесь отмени Рахману-ага и уважаемой Бибиджан-эдже.

Шагельдыев гнал машину быстро. Красный конец стрелки спидометра с отметки 80 километров подполз к отметке 90, помедлил и пополз дальше, за 100. В полуоткрытом боковом оконце ветер шипел громко, ровно и упруго. Припорошенная пылью полоса гудрона мчалась навстречу бесконечной стремительной лентой. И такой же бесконечной лентой текли в голове Шагельдыева мрачные мысли.

Он сказал Стрельникову неправду: он не обещал отцу приехать. Эта мысль появилась у него совершенно неожиданно. В первую секунду он даже попытался избавиться от нее, но уже в следующую понял, что поедет непременно. Именно к отцу. Дальше так продолжаться не может. Отец умный человек. Он посоветует, как быть, что делать, чтобы наладилась жизнь, которая с каждым днем становится все больше и больше невыносимой. Не могут два чужих человека жить под одной крышей, а они с Джамал стали хуже чужих.

Не успел Шагельдыев остановить машину у дома отца, как на пороге появился улыбающийся Рахман-ага.

— Правду говорят, что хороший джигит всегда к плову поспеет! Заходи, сынок.

Бибиджан тоже обрадовалась приезду сына, засуетилась, не зная, где его посадить, чем угостить. Шагельдыеву совсем не хотелось есть, но зная, что отказом он очень огорчит родителей, принялся за чай, надеясь, что придет аппетит.

— Правильно, сынок, — одобрил Рахман-ага. — Чай с дороги всегда полезен. И перед обедом тоже надо пить чай, чтобы желудок был готов к приему пищи. Если сразу приступишь к еде, много никогда не съешь, а после чая целый котел плова может показаться маленькой миской.

Шагельдыев хмуро улыбнулся.

— Верно говорю, сынок, — Рахман-ага налил чаю и себе, аккуратно прикрыл чайник концом полотенца: чтобы не остывал. — У любого чабана спроси, все тебе одно и то же скажут. А ты — молодец: в городе живешь, а наши обычаи не забываешь. Зачем их забывать, если они правильные?

После обеда Шагельдыев сказал:

— Папа и ты, мама, я к вам с важным делом приехал… Плохо у меня в семье, очень плохо. Если есть какие советы у вас, советуйте. Я уже больше не могу выносить такую жизнь. Помогите мне. Я потерял конец клубка и не знаю, как распутывать то, что запуталось.

Рахман-ага поставил пиалу, внимательно посмотрел на сына.

— Я вижу сам, что у вас неладно. Особенно, когда последний раз гостил, почувствовал это. Но не стал спрашивать, подумал: сам скажешь… Из-за какого-нибудь важного вопроса поссорились?

Бибиджан, вздохнув, подсела ближе.

— Ты говори, сынок, правду, не скрывай ничего. С тех пор, как отец рассказал мне про это, я покой совсем потеряла. Поругались? Из-за чего поругались?

— Не ругались мы, мама. Ты сама знаешь, что я противник всяких ссор в доме. Если ссориться, то лучше вообще не жить вместе.

— Что же между вами произошло?

— Ничего не произошло.

— А почему такие отношения стали?

— Откуда я знаю!

— Ты скрываешь что-то, сынок.

— Ничего я не скрываю, мама. Мне нечего скрывать.

— Может быть, она жалеет, что переехала в Нурану? — предположил Рахман-ага.

— Может, по Розе соскучилась? — поддержала мужа Бибиджан.

— Нет, — сказал Шагельдыев, — не в переезде дело.

— В чем же тогда?

— Сам не понимаю. Голова от мыслей раскалывается, но ничего определенного предположить не могу. Иногда вообще всякая ерунда чудится, кажется, что полюбила она другого, поэтому так изменилась. Но ведь я ее хорошо знаю! Она скорее умрет, чем решится на такое.

— Сердцу, сынок, не прикажешь, — вздохнула Бибиджан.

— Ты помолчи со своим сердцем! — сердито оборвал жену Рахман-ага. — Может, ты обидел ее чем, Нурягды?

— Сам думал об этом, папа. Только опять ничего не получается: не обижал, не собирался обижать и не обижу. Разве что кто-то другой обидел. Но у нас с ней друг от друга никаких секретов не было, абсолютно все один другому доверяли. Почему же она на этот раз не могла мне о своих затруднениях рассказать? Нет, здесь дело в чем-то другом…

— А как ты с ней говорил, сынок? Серьезно говорил? Строго говорил?

— Ты только и знаешь, что строго говорить! — проворчала Бибиджан, поглаживая сына по плечу. — Вон Амандурды…

— Помолчи, жена! — прикрикнул Рахман-ага. — Тут мужской разговор, женщинам вмешиваться нечего!

— Как это нечего! Разве он не мой сын? Разве мне все равно, как он живет?

— Не надо ссориться, — попросил Шагельдыев. — Мне одинаково дороги и твои советы, папа, и твои, мама… А с Джамал, отец, я по-разному разговаривал. Ничего определенного она не говорит. Иногда на головную боль ссылается, иногда просто промолчит и в другую комнату уходит. Самое плохое, что она очень сильно переживает что-то… Часто на глазах слезы вижу. Стонет во сне, слова непонятные выкрикивает. Иногда на меня с такой тоской смотрит, что у меня сердце переворачивается. Вроде жалеет она меня, а почему жалеет, не понимаю.

— Вай, сынок! — испуганно воскликнула Бибиджан. — Уж не расставляют ли западню твои враги?

— Какие у меня враги! — усмехнулся Шагельдыев. — В институте одни друзья. На строительстве — тоже. А больше я нигде не бываю. Да и плохого я людям не делал, — откуда врагам быть?

— Может, чужой кто-нибудь?

— Чужих у нас нет. А если бы даже и пришел, то с какой стати ему против меня что-то затевать? Я занят только работой и семьей, никому от меня ничего не надо.

— Разные люди бывают на свете, Нурягды-джан.

— Вот что жена! — решительно сказал Рахман-ага. — Поезжай за невесткой и немедленно вези ее сюда!

— Куда это я на ночь глядя поеду? — изумилась Бибиджан. — Ты что, отец! Да и ехать мне не на чем, уже не найдешь попутную машину.

— А свою ты разучилась водить?

— Ты знаешь, не люблю я этого. Да еще ночью.

— Я тебя довезу, мама, — сказал Шагельдыев, — а обратно Джамал поведет машину… Может быть, отец и добьется от нее что-либо.

— Вези, вези! Я с ней по-своему поговорю. Невестка — хорошая невестка. Надо помочь ей, узнать, что у нее за болезнь и какими лекарствами ее лечить надо.

— Ты только не обижай ее, папа.

— Не беспокойся, не обижу. Все, сынок, выправится, все будет хорошо. В нашем роду не может быть плохого.

— От Амандурды нет писем?

— Нет.

— Он сам… — начала было Бибиджан, но Рахман-ага грозно повел в ее сторону нахмуренными бровями, и она запнулась. — Ай, пойду собираться, чтобы не задерживаться.

— Вот-вот, — одобрил Рахман-ага, — наконец-то умное слово слышу.

Через несколько минут мать с сыном уехали, а Рахман-ага начал поливать молоденькие деревца, посаженные вокруг дома. Нагревшийся за день песок начал остывать, привядшие листики расправлялись под живительной струей воды. А вдали, там, где бродили по до-рогам светлячки автомобильных фар, вдруг вспыхнула целая лента искорок.

Это была Нурана. Пустыня зажигала свои огни.