Поезд мчался по бурой осенней земле, мимо мерцающей воды и каменистых побережий, маленьких белых городков, пламенеющих красок и одинокой, трагической и вечной красоты Новой Англии. Это был край, желанный его сердцу, это была темная Елена, вечно горевшая в его крови, — и вот оно, быстрое приближение по октябрьской земле и дым паровоза, тянущийся за ними по воздуху в резком сером воздухе того дня!
Было движение по великой земле, в новые края, в этот зачарованный город, было дымное, слепое и душное приближение к этой древней паутине, старым закопченным волнующим стенам Бостона. Были дома и улицы, пролетавшие мимо в этот день с назойливым странным ощущением знакомости, был могучий локомотив, с выдохом остановившийся, и огромное станционное перекрытие, заполненное дымом и остро пропахшее им, полное медленных вздохов десятков локомотивов, ныне спокойных, как большие коты, была могучая станция с бесконечным мельтешением ее безграничной жизни и всеми этими бормочущими, отдаленными и мощными шумами времени, оставшимися в вечном заточении здесь, на станции, вместе с неким едким гнусавым голосом совсем рядом, который произнес: «Удобное время, но попробуй, если хочешь».
Он видел узкие, кривые, побуревшие от времени улочки Бостона, с их страстным ароматом свежего кофе, затем — зрелище человеческого роя, проходящего миллионноногой нитью, слышал дальний гул и шепот этого великого таинственного города вокруг, сияющие воды залива и бормотание гавани и ее кораблей, слышал обещание славы и тысячи тайн, очаровательных и загадочных женщин, которые ждали его где-то в паутине города.
Он видел неистовые улицы жизни с нескончаемым потоком лиц, эту огромную библиотеку с миллионом книг; среди городского пятичасового вечернего прилива было лишь мгновение — голос, лицо, смуглая цветущая девушка с улыбчивым ртом, которая неуловимо промелькнула на станции Парк-Стрит, вписанная на миг в картину сильного октябрьского ветра — грудь, живот, рука, бедро и вся ее смуглая соблазнительность — и канула в людское копошение, потерялась. Навеки, навсегда?
Было ли то мгновение — дым паровоза, станция, улица, звук времени, лицо, что появилось, прошло и исчезло, неспособное забыться — здесь, или тут, или там? В это ли мгновение, когда он вдыхал неистовство из воздуха, пришла фурия?
Он так и не узнал; но теперь безумная фурия вцепилась в его жизнь, его преследовал сон о времени. Десять лет должны прийти и миновать без мгновения отдыха от фурии, десять лет неистовства, голода, скитаний в жизни молодого человека. И ради чего? Ради чего?
Что есть эта фурия, неистовство, которую этот юнец ощутит, фурия, которая будет гнать его вечно по великой земле? Мозг ли это, который сходит с ума от собственной избыточности, сердце, что рвется от боли собственного разочарования? Голод ли это, что растет на всем, чем питается, жаждали это, что поглощает реки, но так и не утоляется? Это — видеть миллионы людей, миллионы лиц и быть для них всегда странником и чужаком. Это — карабкаться по шкафам огромной библиотеки по ночам, выдирая книги с тысяч полок, читать их с безумным голодом юности.
Это — иметь старый беспокойный ум, изголодавшееся сердце, беспокойную душу; это — полностью потерять надежду, сердце и всю радость, а затем снова заставить их пробудиться, вернуть с ошеломляющей силой былое ощущение, что он вот-вот найдет нечто, к чему смутно и отчаянно ощупью идет его жизнь — чего искали все люди на земле — единственное лицо из миллионов лиц, стену, дверь, место определенности и мира, и окончания скитаний. Чего же мы, американцы, всегда ищем на этой земле? Зачем мы столько раз в одиночку пересекали моря, спали в тысячах чужих комнат в ночи, слушая звук времени, темного времени, и думали, пока сердце, мозг, плоть и дух не становились больными и усталыми от этой мысли: «Куда же мне идти теперь? Что мне делать?»
Он не знал, в какое мгновение это пришло, но это случилось сразу, внезапно. И с этого мгновения фурия овладела им, с этого момента его жизнь, более, чем жизнь любого человека, которого он знал, была обречена на одиночество и скитания. Почему это было так или как это случилось, он никогда не узнает; но это было так. С этого момента — кроме двух промежутков в жизни — он был обречен жить так одиноко, как только может современный человек. И это значило, что число часов, дней, месяцев и лет — то время, которое он проведет, будет действительно чудовищным и необычным. И этот факт был тем более ошеломляющим от того, что он никогда не искал одиночества, не прятался от жизни, не пытался оградиться стеной от всей ярости и бурь земли. Скорее, он настолько любил жизнь, что сходил с ума от голода и жажды по ней. Об этой фурии, что гнала его пятнадцать лет, и тысячной доли нельзя рассказать, а что можно рассказать, может показаться невероятным, но это правда. Его гнал голод столь буквальный, жестокий и материальный, что хотелось пожрать и землю, и все вещи, и людей на ней, и если бы голод потерпел поражение в своей попытке, дух юноши утонул бы в океане ужаса и опустошения, пал бы под ударами всепокоряющих приливов этой великой земли, ослабел и стал бесплодным, лишенным надежды, мертвым под одуряющим весом людей и предметов мира, бесконечных человеческих стад и бурлений толпы. Он будет ползать по шкафам библиотеки по ночам, вырывая книги из тысяч полок и читая их как безумец. Мысль об этих огромных полках сводила его с ума: чем больше он читал, тем сильнее ему казалось, что он ничего не знает — чем больше книг он прочитывал, тем больше становилось количество тех, которых он никогда не прочтет. За десять лет он прочел как минимум 20 тысяч томов (количество нарочно занижено), а открыл и просмотрел во много раз больше. Это может показаться невероятным, но это было так. Драйден так говорил о Бене Джонсоне: «Другие читают книгами, а он — библиотеками», и то же самое было с этим юношей. Но эта ужасающая книжная оргия не принесла ему ни мира, ни покоя, ни мудрости ума и сердца. Вместо этого его неистовство и отчаяние взросли на этой пище, его голод был вскормлен пищей, которую он ел.
Он читал, как безумный, сотни, тысячи, десятки тысяч томов, но не желал становиться книжным червем; никто не мог бы описать эту безумную атаку на печатную продукцию как погружение в литературу: это его волчий аппетит требовал, чтобы он читал все, что когда-либо было написано о человеческом опыте. Он больше не читал для удовольствия — мысль, что другие книги ждут его, вечно терзала его сердце. Он представлял, будто вырывает у книг внутренности, как у курицы. Поначалу, стоя над книжными прилавками или бродя в ночи среди нагромождения полок в библиотеке, он читал, держа часы в руке, торжествующе или гневно бормоча под нос, отслеживая время, уходящее на чтение каждой страницы: «На эту пятьдесят секунд. Черт, посмотрим! Ты же сможешь, верно?» — и он проглатывал следующую страницу за двадцать секунд.
Это неистовство, что заставляло его читать столько книг, не имело ничего общего с ученостью, с академическими методами, с формальным обучением. Он ни в коем случае не был книжным червем и не желал им быть. Он просто хотел знать обо всем на свете; он хотел поглотить землю, и он сходил с ума, видя, что не сможет этого сделать. И так было со всем, что он делал В разгар яростной вспышки книгочейства в огромной библиотеке он думал об улицах и огромном городе, и эта мысль входила в его тело как меч. Ему казалось, что каждая секунд а, которую он провел среди книг, потрачена бесцельно, что в этот момент нечто бесценное, невозвратимое случалось на улицах, и, если бы он только мог попасть туда в нужное время и увидеть это, он каким-то образом понял бы все, что творится с ним, познал бы исток, родник, колодец, из которого происходят все люди, все слова и деяния, и все замыслы на земле.
И он вылетал на улицы, чтобы найти это, мчался по туннелю в Бостон[10] и проводил часы, бешено носясь по сотням улиц, вглядываясь в лица миллионов людей, пытаясь получить мгновенную и четкую картину всего, что они сделали, чем были, всех миллионов их судеб, и великого города, и вечной земли, и огромных одиноких небес, нависавших над ними. Он яростно шлялся улицам, пока кости, и плоть, и кровь уже не выдерживали — пока все мускулы его жизни не скручивались, не дрожали и не иссякали, и его сердце не падало под гнетом опустошения и отчаяния.
Но все же яростная надежда, эта неистовая нелепая пера постоянно горела в нем. Он будет писать огромные с писки, планы и проекты всего, что он предполагал сделать в жизни — программу работы и жизни, на которые не хватило бы энергии 10 тысяч человек. Он будет вставать среди ночи, чтобы записать безумный каталог всего, что он видел и сделал; количество прочитанных книг, пройденных миль, число людей, с которыми познакомился, женщин, с которыми спал, съеденных трапез, городов, которые он посетил, штатов, в которых побывал.
В какой-то момент он будет насмехаться и издеваться над этими громадными списками, как скупец над своим сокровищем, чтобы лишь горько застонать от отчаяния в следующий момент и начать биться головой о стену, вспомнив чудовищное количество того, чего он не увидел, не сделал или не узнал. Затем он начнет заполнять другой огромный список: всех книг, которых он не прочел, всех блюд, которых не попробовал, всех женщин, с которыми не переспал, всех штатов, в которых не побывал, всех городов, которые не посетил. Затем он напишет планы и программы, согласно которым эти вещи должны быть исполнены, сколько лет на это уйдет, и сколько ему будет лет, когда он все закончит. И огромная волна надежды и радости накроет его, поскольку теперь это будет выглядеть просто, и он не усомнится, что сможет это сделать.
Он никогда не спрашивал себя, как он будет жить в практическом смысле, пока все это будет осуществляться, где он намерен взять денег для этой гигантской авантюры, и что он собирается сделать для ее осуществления. Если он об этом и думал, то это в любом случае не имело ни смысла, ни значения — он просто нетерпеливо отмахивался от мысли, или был уверен, что какой-нибудь старик оставит ему состояние в наследство, или он найдет кошелек с сотней тысяч долларов, гуляя в парке Фенуэй, и вознаграждения ему хватит на жизнь, или какая-нибудь красивая и богатая молодая вдова, преданная, нежная, любящая и чувственная, с волосами морковного цвета, мелкими веснушками, вздернутым носиком и лучистыми серо-зелеными глазами, чуть озорными, но таящими в глубине любовь и верность, с одной золотой пломбой в крепком маленьком зубике, влюбится в него, выйдет за него и будет оставаться ему верной, пока он будет читать, есть, пить, блудить и странствовать по миру; или, в конце концов, он будет писать по книге или пьесе в год, они будут пользоваться огромным успехом и приносить ему по пятнадцать или двадцать тысяч долларов за каждую. Так он отправлялся завоевывать мир, иногда сходя с ума от отчаяния, усталости и растерянности; а иногда кипя ликующей и восторженной радостью, когда на него исходила уверенность, что все будет так, как он задумал. По ночам он слушал разнообразные звуки и молчание земли и города, начинал думать о темной сонной земле и континенте ночи, пока ему не начинало казаться, что все раскинулось перед ним как карта — реки, равнины и горы и 10 тысяч спящих городов; ему казалось, что он видит все и сразу.