Как-то утром, через несколько дней после его приезда в Кембридж, Юджин получил письмо, написанное на простой, но дорогой бумаге изящным, почти женским почерком. Письмо гласило:

«Дорогой сэр, я был бы рад, если бы вы составили мне компанию за ужином вечером в среду в восемь тридцать в „Кок-хауз таверн“ на Брэттл-стрит. Если вы примете мое предложение, не будете ли вы столь любезны позвонить мне в „Холиок-хауз“, что напротив библиотеки Уайднера в семь-пятнадцать?

Искренне ваш,

Он читал и перечитывал эту короткую загадочную записку со смешанным чувством изумления и возбуждения. Кто такой этот Фрэнсис Старвик? Зачем Фрэнсису Старвику, чужаку, о котором он и не слышал никогда, приглашать его на ужин? И почему в этой лаконичной записке нет ни слова объяснения?

Он, наверное, все равно пошел бы из чистого любопытства и отчаянного энтузиазма, с которым молодой человек, одинокий, впервые в чуждом мире встречает любую надежду на дружбу. Но прежде, чем день закончился, он узнал от другого студента на прославленном драматургическом курсе профессора Хэтчера, который он сам теперь посещал, что Фрэнсис Старвик был ассистентом профессора Хэтчера; и, сделав верный вывод, что это приглашение как-то связано с этим фактом, Юджин решил пойти.

Таким образом началось его знакомство с этой редкой и трагически одаренной личностью, которая была одной из выдающихся фигур своего поколения. Обладая практически всеми талантами, необходимыми для художника, в нем не было ни единой песчинки житейской хватки, которая могла бы спасти и воплотить его труды.

В этой случайной встрече не было ничего рокового. Юджин не мог предвидеть, какими странными и печальными путями сплетутся и переплетутся их жизни, не мог узнать никоим образом при первой их встрече, что Фрэнсису был предназначено стать триединой фигурой в его жизни: его другом, его братом и его смертельным врагом. В юноше, с которым Юджин Гант встретился тем вечером, не было ничего, ни единого проблеска той трагической неизбежности, которой была отмечена эта блестящая жизнь, того страшного конца, к которому, возможно, она уже тогда стремилась.

Они оба были молоды, оба полны тщеславия, страданий и горячей гордыни юности со всей ее целеустремленностью и застенчивостью; оба были крепки в своей горделивой надежде, вере и непоколебимой убежденности; оба были блестяще одарены и имели силы, и знали, что мир принадлежит им; они были великолепны и яростны, слабы и могучи и глупы; это предчувствие неуемной буйной радости жило в них; и дурацкий вопль еще рвался из их юных глоток. Они знали, что самая удачливая, хорошая и счастливая жизнь, которую только знает человек, принадлежит им — надо только взять ее; они знали, что это придет сразу — успех, слава, любовь, в жажде которой пульсировали их души; еще ничто в их жизнях не обратилось пыльным столпом, они знали, что им двадцать и что они никогда не умрут.

Фрэнсис Старвик был юноша среднего роста и среднего веса, скорее хрупкий, с приятным румяным лицом, карими глазами, копной кудрявых каштаново-рыжих волос и раздвоенным подбородком. Его лицо со своей приятной формой и здоровым цветом, исполненное спокойного благородства, поразительно напоминало лица молодых англичан с картин Хоппнера или сэра Генри Ребёрна начала девятнадцатого века. Это было привлекательное, приятное, чувственное и интеллигентное лицо, но когда Старвик говорил, это ощущение тепла и дружелюбия тут же исчезало.

Разговаривал он странным и довольно неприятным тоном, высоту и тембр которого было почти невозможно определить, но тот, кто слышал этот голос, не мог от него отделаться никогда. Он был не слишком высоким и не слишком низким, это был мужской голос, и все же его можно было принять за женский, хотя в нем не было ничего женственного. Это просто был странный голос по сравнению с большинством американских голосов — скрежещущих, гнусавых, грубо хриплых или металлических. В голосе Старвика звучал едва заметный обертон — экзотический, чувственный и сладострастный. Более того, особая манерная вычурность его речи была настолько напускной, что не могла не показаться экстравагантной. Если бы не достоинство, привлекательность и интеллигентность его внешности, манерность его речи показалась бы нелепой. Юджин, слушая Фрэнсиса, ощутил лишь минутное, краткое негодование и враждебность — обычное дело для американца, когда ему кажется, что собеседник выделывается.

Когда Старвик поздоровался с гостем, его лицо залилось густо-красным румянцем от мучительной растерянности, свойственной робкому и чувствительному человеку, для которого каждая новая встреча — испытание; его приветствие было отталкивающе-холодным и формальным, но и оно было произнесено с нарочитой любезностью, присущей его речи и служившей броней для его робости.

— Как поживаете? — сказал он, пожимая ему руку. Слова выходили сквозь едва шевелящиеся губы. — Рад, что вы пришли.

— Рад, что вы меня пригласили, — неуклюже ответил Юджин, минуту отчаянно мялся, а затем выпалил: — Я сначала не знал, кто вы, когда получил ваше письмо, но затем мне сказали — вы ассистент профессора Хэтчера, так ведь?

— Та, — сказал Старвик, и этот странный звук, который должен был означать «да» вышел из его губ так же странно и почти неподвижно. Его густой румянец стал еще гуще, и на мгновение он умолк. — Послушайте! — вдруг сказал он, но с той небрежностью, которая показалась Юджину теплой и душевной после высокопарной формальности его приветствия. — Вы не хотите выпить? У меня есть виски.

— Ну, да… конечно… непременно, — согласился Юджин, с почти отчаянной благодарностью за смену темы. — С удовольствием.

Старвик открыл дверцы маленького стенного шкафчика, достал бутылку, сифон, пару стаканов на подносе и поставил все это на стол.

— Наливайте себе, — сказал он. — Вы любите с содовой, или простой водой, или…

— Я как вы, — пробормотал гость. — А вы разве не будете? Я без вас не стану.

— Та, — снова сказал Старвик, — я выпью с вами. Я люблю с содовой, — добавил он, налил себе и добавил воды из сифона. — Чувствуйте себя как дома. Налейте себе… Слушайте, — снова внезапно спросил он, пока гость неуклюже возился с непривычным сифоном. — Вы не будете против, если я выпью свой виски, пока буду бриться? Я только что вернулся. Я хотел бы побриться и сменить рубашку прежде, чем мы пойдем. Вы не против?

— Нет, конечно, — ответил тот, благодарный за передышку. — Конечно. Брейтесь, сколько вам потребуется. Я выпью и посмотрю ваши книги, если вы не против.

— Пожалуйста, — ответил Старвик, — если вы найдете что-нибудь для вас интересное. Мне кажется, это лучшее кресло. — Он пододвинул большое кресло к лампе и включил свет. — Сигареты на столе, — сказал он своим странным манерным голосом и ушел в ванную, где после краткого взгляда на свое румяное лицо он тут же начал намыливаться, чтобы побриться.

— У вас милая квартира, — сказал Юджин после очередной неловкой паузы, во время которой слышался лишь еле уловимый шорох бритвы по лицу Старвика.

— Очень, — ответил тот кратко своим манерным тоном и несколько невнятно, как бывает, когда пытаются разговаривать во время бритья.

Несколько мгновений шуршала бритва.

— Я рад, что вам нравится, — продолжил Старвик, отложив бритву и любуясь на свою работу в зеркало. — А где вы подыскали жилье себе? Вам там нравится?

— Ну, думаю, ничего так, — неуверенно ответил Юджин. — Конечно, до вашего далеко… Это не квартира, я просто снимаю комнату.

— Та, — отозвался Старвик из ванной. — И где она?

— На Бекингем-роуд. Вы знаете, где это?

— О, — холодно сказал Старвик, изгибая шею, и на миг замолк, аккуратно добриваясь в районе адамова яблока. — Та, — сказал он, наконец, откладывая бритву. — Думаю, знаю… И как вас туда занесло? — безразлично спросил он, вытирая лицо полотенцем. — Вам кто-то рассказал об этой комнате?

— Ну, да. Я знал об этом доме до приезда. Эту комнату снимали люди, которых я знаю.

— О, — снова отстраненно произнес Старвик, засовывая руки в рукава свежей рубашки. — Так вы знаете кого-то тут, в Кембридже?

— Нет, я говорю о людях с моей родины.

— Родины?

— Да, из моего штата, из города, откуда я приехал, где я ходил в школу.

— О, — сказал Старвик, застегивая рубашку. — Понимаю. И где это? Из какого вы штата?

— Из Катобы.

— О… И вы приехали учиться сюда?

— Да. В университет.

— Понимаю… А те люди, что владеют домом, в котором вы теперь живете, они что делают?

— Хозяин — профессор здешнего университета, он тут вроде как получает ученую степень по педагогике.

— Как?

— По педагогике.

— О, понимаю… А его жена? У него есть жена?

— Да, и трое детей… Ну, — неуверенно сказал Юджин и вдруг рассмеялся, — она только и делает, что сидит и болтает.

— Та? — спросил Старвик, с великим тщанием завязывая галстук. — И о чем же?

— О знакомых, по большей части — университетских профессорах, их женах и семьях.

— О, — сказал Старвик мрачно, но теперь в его голосе слышался еле уловимый юмор. — И она говорит о них хорошее? — Он серьезно посмотрел на гостя, но еле сдерживаемое веселье уже вырвалось заразительным хихиканьем. — Или она, — на миг он замолк, дрожа от потаенного веселья, и его приятное лицо покраснело от смеха, — или она, — спросил он с хитринкой, — язва?

Юджин, покоренный коварным, но свободным и вульгарным юмором в тоне Старвика, громко фыркнул и сказал:

— Черт! Она язва, и никак иначе! Вернее и не скажешь.

— И кто-нибудь избежал ее язычка? — с хитрецой спросил Старвик.

— Ни одна душа, — расхохотался в ответ гость. — От президента с семейством до преподавателей. Теперь она взялась за жителей города. Я узнал обо всех выкидышах и грязных подштанниках, какие только здесь бывали. Мы с моим приятелем из моего города, который тоже там живет, — он в юридическом колледже — поспорили, скажет ли она хоть о ком-нибудь хорошее слово до конца года.

— И на что вы поставили? — сказал Старвик.

— На то, что нет, но Билли Ингрэм сказал, что да. Он говорит, что последний раз, когда она о ком-либо хорошо отзывалась, было во время эпидемии 1917 года, когда кто-то умер; и Билли утверждает, что еще раз такое будет.

— И как зовут эту леди? — сказал Старвик.

Он вышел в гостиную и надевал свой пиджак.

— Троттер[11], — ответил гость, чувствуя, как в нем зарождается странный судорожный смех. — Миссис Троттер.

— Что? — спросил Старвик, краснея, и в голосе его снова зажурчал смех. — Миссис — как?

— Миссис Троттер!

Юджин уже давился от смеха, и вся комната вдруг зазвенела от их хохота. Когда смех утих, Старвик шумно высморкался и, все еще красный, спокойно поинтересовался:

— И что же говорит на это профессор Троттер?

— Ничего, — рассмеялся в ответ гость. — Он ничего не может сказать. Он просто сидит и слушает… Он нормальный человек. Нам с Биллом жаль его. Ему досталась в жены эта чертова старая мегера, которая выдает девяносто слов в минуту, и еще три самых гадких, грязных, горластых дьяволенка, которые все время падают и устраивают тарарам с утра до ночи, и эта грязная негритянская шлюха, которую они привезли с собой с Юга… весь дом словно после землетрясения, и этот бедняга там пытается работать, чтобы получить степень. Ему очень тяжело. Он хороший парень и не заслуживает такого.

— Господи! — сказал Старвик откровенно и мрачно. — Как это печально! Но зачем вы вообще там поселились?

— Ну, понимаете ли, я никого в Кембридже не знал, а этих людей знал еще дома.

— Мне кажется, что вы очень хотите убраться оттуда, — ответил Старвик. — И очень важно, чтобы у вас было приличное место для работы. Это так, я знаю, — убедительно сказал он, и в его манерном голосе прозвучала укоризненная нотка. — Вы непременно должны позаботиться об этом, — сказал он.

— Да, наверное. У вас и правда миленькая квартира.

— Та, — ответил Старвик. — Очень приятная. Я рад, что вам понравилось.

Он вышел со стаканом в руке, поставил его на стол и сел, закинув ногу за ногу, потянувшись за сигаретами с соломенно-желтым кончиком, что лежали в маленькой деревянной коробочке, украшенной любопытным резным узором. Старвик поразил юношу величием и роскошью. Ему казалось, что квартира Старвика подходит к его чувственной и элегантной личности как перчатки подходят к пальто. Френсису было всего двадцать два года, но его особость и несравненность была видна во всем в этих двух комнатах.

Для непривычного взгляда младшего собеседника эти скромные комнаты были самыми роскошными апартаментами, какие он видел в жизни. На миг он подумал, что Старвик, наверное, очень богат. То, что такой молодой человек живет в такой блестящей и роскошной независимости — что у него есть собственная квартира, а не съемная комната, восхитительное одиночество полуночного уединения, свобода приходить и уходить когда захочется, делать что хочешь, приглашать кого пожелаешь, приводить девушек когда угодно, без опаски и не тайком, — все эти простые вещи, являющиеся частью великих радостных надежд юности, которых Юджин никогда не знал, но которых он жаждал, как всякий юноша в своих будоражащих фантазиях, от всего этого жизнь Старвика казалась ему невероятно удачной, счастливой и волнующей.

И все же Старвик был богат не потому, что так казалось неопытному юноше. Хотя Старвик и не имел регулярного дохода, кроме тысячи долларов в год, которые он получал как ассистент профессора Хэтчера, и небольших сумм, периодически получаемых от семьи, — он был, каким бы невероятным это ни показалось, младшим сыном из девяти детей в семье со Среднего Запада, занимавшейся весьма скромным малым бизнесом и сельским хозяйством — впечатление богатства создавалось потому, что Фрэнсис действительно был богат: он был богат от рождения, ибо его щедро одарила природа. Во всем, что он делал и говорил, во всем, чего он касался, во всей его редкой и чувственной личности было некое великолепие богатства и роскоши, каких не найдешь и у сотен миллионеров. У него было это редкое и бесценное качество, которое нечасто встретишь в людях и почти никогда в американцах — он умел придавать каждому простейшему действию или случаю ауру роскоши, приятности, восхитительности. Когда он курил сигарету, или пил виски, или приглашал кого-нибудь с собой в театр, или заказывал обед в убогом итальянском ресторанчике, или варил кофе у себя дома, или говорил о чем-то, что прочел в книгах, или завязывал галстук, — все это имело редкое, волшебное и восхитительное достоинство, какого самый богатый миллионер в мире не мог бы купить ни за какие деньги. И потому люди сразу же попадали под обаяние бесконечной любезности и убедительности личности Старвика: он имел такую власть, какой мало кто в мире обладал, — власть немедленно завоевывать и повелевать преданностью людей, поскольку пока они были с ним, все в мире наполнялось свежестью, чудом, радостью и роскошью, какой не имели никогда, и потому люди хотели быть рядом с ним, жить в этих волнующих чарах, которыми он окутывал всё вокруг себя.

Даже когда он сидел, куря и потягивая виски и беседуя со своим гостем, совершая простое и банальное действие, оно казалась другому юноше восхитительным и волшебным.

— Послушайте, — Старвик вдруг встал, подошел к одному из книжных шкафов и включил свет. — Послушайте, — снова сказал он своим странным волокнистым голосом, — вы читали вот это?

С этими словами он снял книгу с одной из полок и надел очки. В них было что-то странное и волшебное, как и в том, как он их надел — спокойно, строго, просто; очки были в старомодной толстой серебряной оправе и с серебряными дужками. Их старомодная простота почему-то показалась Юджину замечательной, и когда Старвик спокойным и неторопливым движением надел очки и обратился к странице книги, степенность и зрелость мысли на лице юноши сделались невероятно очевидны.

— Вы читали это? — спросил он спокойно, поворачиваясь к Юджину и передавая ему книгу. Это была «Исповедь молодого человека» Джорджа Мура[12]. Юджин признался, что не читал ее.

— Тогда, — сказал Старвик, — почему бы вам ее не взять? Она и правда весьма забавна. — Он выключил свет над книжными полками, снял очки спокойным усталым жестом, сложил их и, положив в нагрудный карман, вернулся к столу и сел. — Мне кажется, это может вас заинтересовать.

Хотя юноша чувствовал инстинктивное отвращение к книгам, которые ему советовали, что-то в простом действии Старвика внезапно придало этой книге ценность: он ощутил странное и приятное возбуждение и сразу же загорелся желанием ее прочесть. Более того, каким-то непонятным образом он понял сразу же, как Старвик повернулся к нему, что он отдает, а не дает на время ему эту книгу; и это действие тоже сразу же придало ему царственность и щедрость. Так было со всем, что делал Старвик: все, к чему он прикасался, тут же наполнялось жизнью, изяществом и радостью; он обладал несравненной, покоряющей силой — даром Мидаса обращать все в золото радости; силой, с которой слишком тяжело совладать человеку; силой, которая будет служить смерти, а не жизни, которая распространяет разложение вместо здоровья и которая в конце концов обратится против хозяина и уничтожит его.

Позже, когда оба молодых человека покинули квартиру и вышли на улицу, это чувство ускорения жизни, это живое возбуждение и предвкушение, которым Старвик каким-то образом наделял все, что он делал и отдавал всем, кого знал и любил, стало постоянным. Стоял красивый ясный вечер начала октября, в воздухе была разлита свежесть и еле уловимый запах дыма; студенты быстро шли по улицам, в одиночку или группами по двое-трое, свет мягко горел в окнах книжных магазинов, аптек и табачных лавок близ Гарвард-сквер, а из окон огромной библиотеки и старых домов на Гарвард-ярд лился свет — мягкий, богатый, густо-золотой — в обрамлении старого красного кирпича.

И все эти вещи — живые, волнующие, чудно и приятно шевелящиеся — получали от присутствия Старвика странное усиление, покуда у Юджина Ганта не возникло впечатление не только резкого, растущего, необъяснимого восторга, но могущества и богатства — чувство триумфа, словно перед ним раскинулись все золотые нехоженые просторы мира, которые он должен исследовать, которыми он должен овладеть и делать все, что захочет, — самая успешная и счастливая жизнь, которую только знает человек.

Старвик зашел в табачную лавку, чтобы получить деньги по чеку, и вся лавочка с ее острым запахом дорогого табака, ее праздными студентами, ее атмосферой лени и удовольствия, стала роскошной, богатой, восхитительной, как никогда прежде.

И позже, когда оба юноши вошли в «Кок-хауз-таверн», все эти чопорные и чистые комнатки старого дома, чистые накрахмаленные передники официанток и белоснежные скатерти, хорошая еда и несколько привлекательных девушек распространенного в Новой Англии типа — все это получило более высокую ценность. Он ощутил приятное предвкушение и чувство безграничного богатства просто от того, что Старвик был здесь и заказывал ужин, придавая всему вокруг себя ощущение изобилия и легкости и безмятежной радости своею волшебной личностью, магическим прикосновением, немедленно передающимся всему на свете.

Во время трапезы ощущение скованности между двумя юношами не уменьшалось, но постоянно росло. Безупречная холодность Старвика — на самом деле броня отчаянно робкого человека, его чопорный тон со странным и раздражающим акцентом, хирургическая точность его вопросов о происхождении, опытности и учености Юджина обостряла растущий протест в душе последнего и заставляла насторожиться. Более того, не выдав никакой информации о себе — прежде всего, его полная скрытность касательно его связи с профессором Хэтчером и причины его краткого и скупого приглашения на ужин, все это теперь начинало тяготить душу собеседника. Ему чудилась в этой холодной скрытности нарочитая надменность. Он начинал ощущать угрюмое раздражение из-за таинственного поведения. И позже тем же вечером, когда молодые люди расставались, простились они холодно и формально. Скованно раскланялись, холодно пожали руки и разошлись. Прошло несколько месяцев, прежде чем Юджин вновь заговорил со Старвиком, и за это время он думал о нем со все большей обидой, почти с неприязнью.