На рассвете Юджин внезапно проснулся. Первый свет дня, бледный, серо-белый, струился в окно его купе. Бледно-зеленый свет падал на жесткие белые простыни, лихорадочно сбитые и смятые среди мучительных видений ночи, на горячие подушки и долговязую съежившуюся фигурку юноши, чье смутное отражение уже можно было различить на полированной поверхности верхней полки у него над головой. Снаружи этот дымно-серый свет почти незаметно пробивался сквозь тьму. Воздух теперь был серо-голубым и чуть светился от проблеска дня, и древняя бурая земля только начала проявляться в этом бледном свете. Древняя старая земля медлительно выходила из мрака с тем странным и жутковатым спокойствием, которое всегда приносит с собой первый свет дня.
Земля выступает во всей своей древности и вечности: царственная, торжественная и одинокая, наполняющая сердца людей древним благоговением. Кажется, что она была здесь всегда и, хотя они никогда не видели ее прежде, она им знакома больше, чем лицо матери. И в то же самое время кажется, будто они открыли ее заново, и словно они первые люди на земле, и торжественная радость их открытия не могла бы показаться более странной или более знакомой. Увидев ее, они не ощущают ничего, кроме молчания и восторга в сердцах своих, и они наги, и одиноки, и открыты до самой души, настолько истинные, насколько только может быть истинным человек. Они знали, что умрут, а земля будет вечной. И с этим ощущением радости, благоговения и печали в сердцах они знали, что еще один день миновал, еще один день настал, и что дни человеческие кратки и одиноки.
Древняя земля проплывала мимо них в этом первом чахлом свете дня, и казалось, что это лик самого времени, и шум поезда был шумом тишины. Они были вписаны в классическую картину времени и тишины. Дым паровоза тянулся в воздухе, древняя земля — поле, и лес, и холм, и река, и лес, и поле, и холм пролетали мазками с какой-то неизменной повторяемостью, и поезд продолжал ровно шуметь, и шум его был подобен тишине и вечности, пока не стало казаться, что они зависли в этом образе вечности навсегда — в неподвижном движении, неумолчном молчании, замкнутом полете.
Все шумы, ритмы, звуки и вариации поезда казались частью тех видений, образов, диких криков, ругани, и песен, и неотвязных воспоминаний прошлой ночи, и теперь сам поезд казался нераздельным с этой бесконечной монотонностью тишины, и он ощущал, что этот край теперь завладел его жизнью, что он знал его всегда, и теперь с недоверием и изумлением думал, что вчера — всего лишь вчера — он покинул дом в далеких горах и теперь несется на восток, на север, к морю.
И над границами востока, чистое, лучистое, впервые увиденное в невероятном благоговении нового открытия, приносящего всем нам, как это всегда бывало, первую жизнь, что ведома этой земле, явилось золотое знамя рассвета.