Роберт Уивер появился как-то внезапно вечером, около 19 часов, когда Юджин сидел в холле отеля «Леопольд»; он не видел Роберта с момента их ареста. То, что Роберт зашел в отель, было результатом внезапного импульса с его стороны; мгновенно, даже не поздоровавшись и не поговорив с Юджином, он начал задавать всевозможные вопросы о «Леопольде». А как долго Юджин тут живет? Хороший ли у него номер, какого он размера? Как ему нравится жить в отеле? Потом Роберт стал настаивать, чтобы Юджин показал ему свою комнату. Юджин взял ключ на стойке и повел гостя наверх: при виде маленькой комнаты с грудами книг и стопками студенческих сочинений Роберт расхохотался. Затем он продолжил задавать вопросы серьезным и искренним тоном. А где тут санузел? Юджин ему показал. А много ли ему дают полотенец? Юджин сказал. А сколько он платит? Юджин ответил, что номер стоит 12 долларов в неделю.

Роберт воспринял эти ответы с видом изумленным и удивленным, его речь стала еще более серьезной и возбужденной, и он начал говорить: «Да ты что, серьезно?», «Ну, будь я проклят!», «А что ты знаешь об этом?» — как будто он получил от Юджина какие-то удивительные откровения. Юджин смотрел на него с недоверием и, очевидно, поймал Роберта на самом подъеме одного из его «импульсов», потому что тот немедленно сказал с видом полной решимости:

— Будь я проклят, если не сделаю это! Это именно то место, что я искал все это время! Да ты только посмотри на все, что получаешь за свои деньги! Самая шикарная сделка, о которой я когда-либо слышал! А там я просто бросал свои деньги на ветер! (Он жил в Йельском клубе.) И будь я проклят, если не сниму здесь себе комнату и не перееду прямо сейчас!

Внезапная перспектива того, что Роберт окажется соседом, Юджина совершенно не привлекла: он работал с огромным усердием над своими лекциями и параллельно пытался закончить пьесу, которую недавно начал писать, и не имел совершенно никакого намерения становиться спутником или, того хуже, нянькой Роберту в его пьянстве или духовником для излечения его воспаленных нервов, отчаяния и волнений. Юджин попробовал уверить приятеля, что тому не понравится жить в «Леопольде», что постояльцы тут старые и крайне тяжелы в общении, а правила приличия очень строгие.

Но дальше он сделал роковую ошибку, подчеркнув, что в отеле сложно снять номер, хотя в действительности с этим не было никаких трудностей; он сказал Роберту, что это место — тихий семейный отель, что управляющий предпочитает постоянных арендаторов, тихих и без вредных привычек, что предпочтение отдается среднего возраста супружеским парам и что в любом случае свободных номеров нет, напротив, за ними уже выстроилась длинная очередь претендентов. Все это просто разожгло стремление Роберта: он сказал, что отвечает всем требованиям, кроме брака, но и этот недостаток будет скоро исправлен; сказал, что полностью пересмотрел свои старые жизненные привычки и что более тихого, морально устойчивого, трезвого и трудолюбивого человека еще поискать придется; он сказал, что решительно настроен переехать в «Леопольд», и потребовал, чтобы Юджин без промедления повел его к управляющему и поручился за него.

Когда Юджин увидел, что его приятель на самом деле настроен решительно, он согласился, Они пошли вниз, чтобы повидаться с управляющим. Тот вышел из своего кабинета с привычным обороняющимся видом и осторожностью, смешанной с подозрением, на худом кислом лице. Слушал молодых людей он тоже со своим обычным неохотным и пренебрежительным выражением лица, не глядя на них и избегая встречаться взглядом, а напротив, старательно отвернув свое личико, похожее на корень петрушки, и опустив глаза вниз. Юджин в это время расписывал Роберта как только мог: он сказал, что знал его всю свою жизнь, что Роберт — потомок древнего и знатного рода из южан, блестящий молодой адвокат в нью-йоркской фирме и один из самых морально устойчивых и приличных молодых людей, которые вообще когда-либо жили на свете. Роберт также время от времени вклинивался, производя впечатление своим глубоким бархатным голосом и прекрасными манерами, и в конце концов мистер Беттс начал с сомнением качать головой, говорить «Ну, я даже не знаю» и врать, как трудно получить номер в «Леопольде» (пока Юджин практически не рассмеялся ему в лицо), но раз уж тут такой случай, поскольку это сам Юджин, и он знал, что если Юджин порекомендовал человека, то с этим человеком должно быть все в порядке и так далее, он посмотрит, что тут можно сделать. Тут Беттс начал водить большим пальцем по страницам какого-то своего бессмысленного журнала, внимательно вперившись в него, щурясь, тыкая пересохшим пальцем в страницы; он что-то тихонько бубнил и бормотал, как обезьяна, но наконец выпрямился с решительным видом, взял из коробочек четыре или пять ключей и отдал их своему сотруднику-негру с указанием «показать джентльмену вот эти номера». Потом Юджин с Робертом и негр погрузились в лифт и снова поехали наверх. Они осмотрели все предложенные номера, и наконец, после огромного количества колебаний, просьб о советах и рекомендациях и неисчислимых вопросов, Роберт выбрал комнату в «старом корпусе» — выбор, за который его приятель был премного благодарен, так как сам он снимал номер в «новом корпусе».

Роберт переехал очень быстро, на следующий день: они обедали вместе; он был в состоянии эйфории. После этого в течение недели его больше было не видно, не слышно; когда же Юджин все-таки получил новости по поводу приятеля, они не были ни добрыми, ни утешительными. Однажды утром, когда молодой преподаватель одевался, в его номере зазвонил телефон: голос из офиса коротко спросил его, не смог бы он зайти к мистеру Беттсу, когда спустится. Он спустился вниз с плохим, зловещим предчувствием. Мистер Беттс подошел к нему со сморщенным, протестующе перекошенным лицом, как будто только что неожиданно попробовал что-то кислое. Он немедленно начал говорить тоном шокированным и изумленно-негодующим.

— Во имя всего святого! — захрипел он. — Кто этот человек, Уивер, которого вы привели сюда? Что это за человек? Вы привели его сюда! — осуждающе говорил он. — Вы рекомендовали его. Мы думали, что с ним все в порядке. Мы поверили вам на слово, и что же? Что случилось с человеком? Он с ума сошел? У него что, совсем крыша поехала?

Лицо управляющего стало перекошенным и морщинистым, как курага, его маленькая худая фигура дрожала от возбуждения и негодования, он смотрел на юношу с выражением, одновременно испуганным и обличающим.

Надо сказать, это было комичное зрелище, но Юджин в тот момент был не в том настроении, чтобы оценить юмор ситуации.

— Да что такое, мистер Беттс? Что случилось? Что он сделал?

— Ну, — сказал он, дрожа от гнева при одной мысли о проблемном постояльце, — он пытался сжечь всех нас прошлой ночью. Он пришел сюда в три часа утра, нес какой-то бред и вел себя как сумасшедший. Затем он поднялся наверх и устроил пожар в своей комнате.

— Пожар?!

— Вот именно! — сказал Беттс. — Мы были вынуждены вызвать пожарную бригаду, чтобы потушить его. На самом деле, удивительно, что мы вообще остались в живых. Все наши постояльцы спят в отеле, а тут этот сумасшедший начинает орать и буянить в пять утра и кричать, что у него пожар в номере! О нет, мы не можем терпеть подобные ужасы в нашем отеле, — сказал он с видом человека, который описывает, как минимум, осквернение храма. — Мы не можем терпеть среди постояльцев такого человека. Да он же нам всех распугает, мы потеряем всех наших гостей; нормальные люди не будут жить в одном отеле с сумасшедшим! Никто не знает, что еще такой человек способен выкинуть! Так что, — сказал он с видом самым резким, боевым и решительным, — он должен съехать: я не потерплю его здесь больше! Я не допущу, чтобы в нашем отеле жил такой человек! Ни минуты больше! — Его маленькая челюсть окаменела, лицо перекосилось, глазки сузились, он отвернулся. — И кстати, кто-то должен заплатить за весь нанесенный ущерб! И меня не волнует, кто его оплатит, — он упорно отворачивал лицо, — но уж точно не мы! Уж пожалуйста, скажите ему все это! — рявкнул он и ушел.

Юджин сразу побежал наверх в комнату Роберта, полный удушливого гнева и негодования: он чувствовал, что Роберт обманул его, воспользовался им, что он теперь несправедливо несет ответственность за неподобающее поведение Роберта и что теперь его собственное пребывание в отеле окажется под угрозой и он будет вынужден покинуть это восхитительное, очаровательное место (которое он, конечно, не единожды проклинал и горько высмеивал, но теперь в его обиженной душе оно приобрело флер некоей мирной и уютной роскоши, какого раньше никогда не имело).

Он вошел в номер Роберта без стука: комната была в плачевном состоянии, негритянка-горничная печально и мрачно собирала с пола обугленные и почерневшие остатки постельного белья и одеял; зеркало было разбито стаканом, который Роберт в него швырнул (как он сказал, он сделал это, когда увидел свою собственную физиономию, отраженную в нем), обломки стула лежали на полу, тяжелая стеклянная столешница на письменном столе была разбита, одна из стен (куда Роберт бросил бутылку виски) покрыта большими коричневатыми пятнами, а один край кровати лежал, наклоненный, на полу: рейки и доски были разбиты в щепки. Роберт стоял посреди сотворенных им же самим руин. Когда его друг вошел, он неловко посмотрел на него и рассмеялся слабо, глупо и как-то без уверенности.

— А ну, черт побери, прекрати тут стоять и смеяться над этим, Роберт, — сказал Юджин. — Ты можешь думать, что это адски смешно, но это не шутки для меня. Конечно, — продолжал он горько, — я теперь козел отпущения. Я тот, кто должен страдать из-за тебя. Я тот, кого они считают ответственным за всю эту историю. Теперь из-за тебя и твоей выходки я не могу остаться здесь, в отеле. Они собираются выселить меня!

— Тебя?! — сказал Роберт протестующим тоном. — Но почему, ведь это не твоя вина? Ты не имеешь никакого отношения к случившемуся.

— Ты чертовски прав, я не имею, — ответил Юджин. — И ты сейчас скажешь им об этом. Что же, я попался, как дурак, один раз, но второй раз ты не поймаешь меня на ту же удочку. Я просил, я умолял, чтобы тебя сюда заселили, а ты взял и напакостил тут. И кстати, тебе еще придется заплатить за ущерб.

— Я заплачу, заплачу, — поспешно сказал Роберт. — Я знаю, это была моя вина. Я заплачу все, что они попросят. Скажи, они тебе что-нибудь упомянули о сумме? — нервно спросил он. — Что они говорят?

— Они говорят, что ты должен заплатить за весь ущерб, который ты причинил, и немедленно выселяться из отеля.

— О, я заплачу! — сказал он искренне, умоляющим голосом. — Я не хочу покидать этот отель… Я никогда впредь не допущу ничего подобного… Скажи, Беттс хочет меня видеть? — нервно спросил он.

— Можешь смело ставить свой последний доллар, что хочет! И прямо сейчас!

— Ну давай! — сказал Роберт ласково. — Пожалуйста, сходи со мной… Он тебя послушает… Скажи ему, как это было!

— Сказать ему, как это было! Да он и сам знает, черт возьми, как это было! И ты тоже! Ты был отвратительно пьян и вел себя как сумасшедший, вот как это было. Нет, я не буду этого делать: я был козлом отпущения достаточно долго. Тебе придется разгребать все это самому. И не впутывай больше меня в эту ужасную историю, Роберт, это было чертовски отвратительно с твоей стороны! — закричал неистово Юджин. — Во имя Господа нашего, что на тебя нашло? Ты с ума сошел?

— Ах, — сказал он задумчивым угрюмым тоном. — Ты знаешь, что это такое… Это та женщина… Это Марта! Я не могу выкинуть ее из головы, я думаю о ней все время… Боже мой, Юджин, если что-нибудь не случится в ближайшее время, я точно сойду с ума!

— Случится! Что, по-твоему, должно случиться?

Он ударил себя в грудь, внезапно и жестоко.

— Да бог его знает! — сказал он. — Что-то должно вырваться на свободу… вот здесь… здесь… здесь!

Его глаза наполнились слезами и безумием отчаяния: в этом бестолковом и разъяренном жесте было что-то, что говорило о настоящей боли, мучениях и было очень трогательным, и Юджин сразу почувствовал жалость к нему. Он не знал, почему Роберт хотел продолжать жить в этом отеле; он не знал, что он нашел там, в этой ветхой и бесплодной жизни, что бы могло привлечь или заинтересовать его. Возможно, в этом и не было ничего, кроме чувства, что он был опозорен, что он был изгнан из рядов приличного общества; он хотел оставаться в рамках приличий, пережить свой страх и стыд и, насколько это было возможно, успокоить свою израненную гордость. Поэтому Юджин решил помочь ему.

— Роберт, — сказал он, — если тебе действительно так нужно остаться здесь, почему бы тебе не пойти к старине Беттсу и не поговорить с ним? Скажи ему, что просишь прощения за все неприятности и ущерб, которому ты виной, и что готов платить за все, что он скажет, справедливую компенсацию. Затем пусть он отвечает, как хочет. Он занудный старый черт, и он будет орать на тебя, но тут пусть отвечает, как хочет. Он любит это дело. Потом скажи ему, что, если он даст тебе остаться, ты никогда не допустишь больше ничего подобного. И если я смогу помочь тебе, я сделаю это.

Роберт сразу согласился. Юджин оставил его и пошел к себе в комнату. Когда он через несколько минут спустился вниз, спеша на свою утреннюю лекцию, Роберт стоял у стойки, покорно внимая упрекам Беттса, которыми тот просто поливал его. Маленький человечек был в состоянии опьянения собственной властью, он прищуривался, глядел в лицо Роберта, грозил ему пальцем сердито и презрительно; его резкий, кислый, гнусавый голос разносился по всему холлу. Роберт же слушал виновато и печально, время от времени вставляя пару слов раскаяния и согласия своим бархатным, уважительным голосом;

— Я совершенно согласен с вами… Вы абсолютно правы, сэр… То, что я натворил, было так ужасно… Я никогда в жизни больше не допущу ничего подобного… Я заплачу вам за весь ущерб, который я нанес… — При этих словах он достал чековую книжку, открыл ее и выложил на прилавок.

Юджин подошел и присоединился к ним. Старина Беттс уже начал остывать, и его ярость не бушевала, а лишь время от времени прорывалась в случайных воплях и взрывах; он был будто ураган, который несколько растратил свою силу и ожесточение, и теперь понемногу затихал. Тут Роберт начал говорить, очаровательно, плавно, с мольбой в голосе: он клялся в абсолютном и окончательном покаянии, что-то говорил трогательно и таинственно о грандиозных бурях и трагедиях, недавно произошедших у него в жизни, которые довели его до этого сумасшествия и кошмарного взрыва; он дал торжественную клятву никогда не повторять ничего подобного снова, если только ему позволят остаться в отеле. Юджин тоже старался то тут, то там замолвить словечко, когда думал, что это может помочь.

В результате Беттс, наконец, начал говорить с Робертом тоном, полным почти отеческой нежности; своего рода сияние озарило его скудную душу, он начал наклоняться к Роберту поближе, даже рассмеялся, и, когда они уходили, к удивлению молодых людей, он даже одарил кающегося грешника теплым рукопожатием и дружески похлопал по плечу.

В течение трех беспокойных месяцев Роберт семь раз ездил в Колорадо: он проехал на поездах две тысячи миль туда-сюда через весь материк так небрежно, как человек ездит на метро от площади Таймс-сквер до Бруклин-Хайтс. Иногда он уезжал из Нью-Йорка в пятницу вечером и возвращался через четыре-пять дней, проведя десять часов с Мартой Апшоу; иногда он уезжал на неделю, а один раз его не было целых три недели. По этому поводу Юджин получил от Роберта телеграмму через пять дней после его отъезда: в сообщении содержалась короткая просьба направлять всю его почту в отель в Колорадо-Спрингс до дальнейшего уведомления; кроме того, Роберт писал, что объяснит все после возвращения.

Как-то вечером, две недели спустя, Юджин сидел в лобби отеля, когда вошел Роберт. Он прихрамывал, и его лицо, казалось, все перекосилось под каким-то странным углом. Он подошел к Юджину с замороженной улыбкой, заговорил с ним, а точнее, начал бормотать что-то неразборчивое сквозь зубы и показывать пальцем на свою челюсть. Через несколько минут Юджин был способен расшифровывать его бормотание настолько, чтобы понять, что челюсть и нос Роберта сломаны, большинство зубов пришлось удалить, чтобы собрать заново челюстную кость, и что сейчас он не может открыть рот, не может нормально говорить и есть из-за специальных тросиков, которые стягивают место перелома. Кроме того, его нос, который раньше был прямым и красивым, теперь съехал вбок и стал похож на широкую изломанную дугу.

Роберт был поразительно худ, он сказал, что потерял очень много крови и не мог есть твердую пищу после полученной травмы; у него, очевидно, почти уже не осталось сил, сквозь изможденные черты лица проступал контур черепа, глаза ввалились и горели еще более яростным, смертельным светом, чем когда-либо прежде.

Но он еще мог смеяться: он смеялся над видом застывшего в оцепенении Юджина, когда тот увидел его, а потом еще раз, сурово и равнодушно, когда рассказывал Юджину о причинах своих травм. Он сказал, что ехал на автомобиле с Мартой Ашпоу в ту ночь, когда добрался до Колорадо-Спрингс, что они посетили придорожную закусочную и напились до того, что оба, по его выражению, «совершенно ни черта не соображали». Девушка была за рулем, час был очень поздний, они на большой скорости въехали на крутой поворот на горной дороге. Автомобиль не вписался в поворот и слетел с дороги, пролетел вниз по крутому берегу реки, три раза перевернулся, а потом окончательно разбился о дерево. Девушка была сильно поранена осколками стекла, ей пришлось наложить несколько швов на раны на лице и голове, но, слава богу, она не сломала ни единой кости. Роберта же отшвырнуло на несколько метров от автомобиля, он был без сознания и с кошмарным кровотечением, и сначала даже сочли, что его травмы смертельны.

Но, однако, он был жив, по крайней мере важная часть его: разбит, переломан, но все еще жив. Было очевидно тем не менее, что эта катастрофа ожесточила его дух до состояния решительного отчаяния: фатализм и склонность к самоубийственным мыслям и поступкам, та жажда смерти, которая так или иначе есть во всех людях и которая, возможно, является для человека такой же мощной движущей силой, как и жажда жизни (и которая раньше ярко проявлялась в поведении Роберта только тогда, когда он был пьян), теперь стала привычкой его души. Он больше вообще не заботился о том, будет он жить или умрет; в глубине души он полюбил смерть, и было очевидно, что живая плоть и кости не смогут долго терпеть те жестокие травмы и мучения, которые выпали на его долю. И этот факт — этот шокирующий, видимый, физически ощутимый факт в дополнение ко всему остальному — укрепил Роберта в смертельном отчаянии, в убеждении, что все потеряно.