Отель «Леопольд», где жил Юджин, был расположен на короткой грязной улице на расстоянии около двух кварталов от университета на север, по направлению к площади Юнион-сквер.

«Леопольд», хотя и был всего лишь одной из небольших городских гостиниц, занимал не одно здание, а целый комплекс построек, фактически весь квартал. Центральным и главным зданием отеля была двенадцатиэтажная постройка такой необычной конструкции, странного сочетания камня и кирпича, которое, кажется, было очень популярно в начале века. Слева было здание на двадцать или тридцать лет старше, которое называли «старый корпус». Оно было восьмиэтажным, из красного кирпича, и первый этаж занимали магазины и ресторан. Справа было шестиэтажное здание, которое называли «новый корпус». Это здание, менее сложное по конструкции, чем другие, было построено из простого камня, грубого, пористого, светлого, который вообще часто использовался во многих новых архитектурных сооружениях по всей стране. Такие постройки, аккуратные, компактные и по большей части без всяких бесполезных украшений и орнаментов, были как будто отштампованы на гигантском заводе вместе с миллионом других таких же, словно отрезанных огромным ножом для бисквита, и, следовательно, выражали, каким-то невыразимым, но очевидным образом, механический дух «нового», или «более современного», проекта — проекта строительства «двадцатых»: 1922 или 1924 года.

Трудно было понять, что именно не так с этим зданием, но по какой-то причине оно не вызывало особой радости. Во многих отношениях сразу было понятно (не только архитектору, но и обычному человеку), что это здание превосходило соседние постройки. Пусть оно и не обладало непостижимым сочетанием простого изящества с практичностью — как старая колониальная архитектура Новой Англии, но по крайней мере было лишено неуклюжих и бессмысленных псевдоукрашений, которые изуродовали поверхность двух соседних корпусов. Кроме того, грубый пористый кирпич придавал ему вид стройной и уютной целостности. Одним словом, трудно было понять, почему можно было не любить это здание, и все-таки его не любили. Два других, со всеми их непонятными и бессмысленными украшениями, были как-то теплее, лучше и веселее.

В чем тут было дело? Никто не мог точно определить неприятное качество «нового корпуса» или причину его подавляющего воздействия на зрителя, но это качество, несомненно, присутствовало. Здание каким-то образом утверждало свою принадлежность к новой проклятой материи, которая с некоторых пор вошла в само строение жизни — материи бесплодной, стерильной, нечеловеческой, предназначенной не для пользы человека, а для слепого прирастания человеческого роя, для того чтобы разместить, приютить, вобрать в небольшое пространство наибольшее количество безымянных, безликих, бессмысленных атомов человеческого роя. населившего землю.

Население отеля «Леопольд» было сравнительно невелико. Грандиозные приливы гостей, приезжающих в Нью-Йорк ненадолго: бизнесменов, торговцев, молодоженов, празднующих медовый месяц, жителей небольших городов, ищущих отдыха на неделю-другую, яркого и светлого веселья, роившихся в непрекращающемся движении, приезжая и выезжая из города, едва касались «Леопольда». Отель располагался в части города, которая была далека от крупных деловых и развлекательных районов. В значительной степени выручка «Леопольда» складывалась из обслуживания постоянных клиентов. Это было, в общем, место из тех, что называют «тихий семейный отель» — фраза, которую руководство «Леопольда» часто использовало, восхваляя достоинства их детища, в рекламных проспектах гостиницы.

Но эта фраза с ее намеком на нечто спокойное, на удачный выбор, на деликатный домашний уют на самом деле вводила в заблуждение. Потому что «Леопольд» был совершенно не «тихий», и, хотя внутри его похожих на клетки номеров можно было найти практически любой вид жизни, «семейной жизни» там не было почти совсем. А если вдруг она и находилась, то такая пустая, что впору было почувствовать себя посетителем музея, разглядывавшим некий экспонат, высохшие мощи того, что некогда было семьей, — настолько это было непохоже на жизнь, на естественную реальность. Из-за этого в «Леопольде» постоянно витал всем заметный дух проигранных жизней: либо жизней, еще ищущих, беспокойных и не обнаруживших своего места в этом мире, либо жизней, которые, в худшем смысле этого слова, ступили на черную полосу в своей судьбе.

И что любопытно, несмотря на благочестивые заверения отеля касательно «тихой семейной жизни», его хвастовства своим уютным постоянством, в этом месте постоянно, неопределенно, но совершенно точно витало чувство полной неуверенности, страшного понимания, что все здесь преходяще. Вместо искренней веселой быстротечности крупных туристических отелей с их постоянным ежедневным потоком меняющихся лиц, здесь царила атмосфера ужасной мимолетности жизни, проведенной в иллюзии короткого и бесплодного постоянства, жизни, либо встающей на крыло, либо идущей на убыль.

Так, например, из трех или четырех сотен существ, которые населяли пестрый муравейник этих стен, было несколько молодых людей, которые только недавно приехали из небольших городков или деревень и были все еще ошеломлены и сбиты с толку потрясающим воздействием города на их жизнь. Только через год или два такой растерянности они более-менее начинали приходить в себя, приспосабливать свою жизнь под бешеный темп города и смелее осматриваться вокруг, подыскивая новое жилье, более удовлетворяющее тем целям, с которыми они приехали в город.

Молодым людям такого рода, когда они впервые приезжали в город, «Леопольд» предлагал свои ложные обещания теплого уютного убежища. И многие из них действительно селились там или, скорее, запрыгивали туда, как всполошенные кролики; после первого испуганного погружения в яростную жизнь человеческого муравейника большого города в них пробуждалось чувство опустошения, бездомное обнаженное одиночество, недоумение и царапающийся, все затапливающий ужас, порожденный внезапным воздействием безжалостного города.

И все же эти безжизненные стены, эти страшные, похожие на ячейки улья номера отеля «Леопольд» все-таки обладали какой-то своей притягательностью. Ведь в этих крохотных клетушках разворачивались драмы самого разного рода: надежда, голод, страсть, горькое одиночество и всепожирающая ярость такой силы, какую только может выдержать комната, или какую только знал этот мир; шторма, какие только в состоянии вынести маленькая, переломанная и раздираемая на части лодка желания — уродливое обиталище печально краткой человеческой жизни.

Здесь, в этих пустынных стенах, много ночей подряд, прошедших и отчаянно канувших в небытие, многие молодые люди ходили туда-сюда в своих маленьких клетках, как обезумевшие звери, до крови сбивали костяшки пальцев о штукатурку стен, яростно бросались на них — существа, сбитые с толку и разъяренные миллионами иллюзий тепла, любви, безопасности и радости, которые кошмарный город предлагал им и которые, как в мифе про Тантала, выскальзывали из их пальцев, как облачка цветного дыма, в тот самый момент, когда бедные юноши пытались схватить их.

С одной стороны, отель «Леопольд» вмещал в себя все надежды, радости, ярость, страсть, боль, всепожирающий голод, что только может знать земля и что только может выдержать дикая и горькая душа молодого человека. С другой стороны, он вместил в своих стенах и всю бесплодную и безнадежную горечь покинутой старости, ибо здесь коротали свой век пожилые люди: нелюбимые, одинокие, нежеланные, изгнанные прочь в тоскливое убежище гостиничной жизни. Они ненавидели жизнь и боялись умереть.

Большинство из них были старики на пенсии или получающие небольшой доход, который был достаточен лишь для того, чтобы кое-как свести концы с концами и удовлетворить их небольшие потребности. Некоторые из них, вдовые, иссохшие, бездетные и одинокие, мрачно доживали остаток своей жизни здесь, в пустынном уединении. Некоторые, напротив, вырастили сыновей и дочерей, те обзавелись своими семьями, жили здесь же, в городе, и приходили регулярно и послушно, чтобы отметиться в тоскливой скуке убывающего воскресного вечера и «порадовать» родителей черствой фальшивкой сыновней преданности.

Все остальное время старики сидели в своих комнатах и стирали чулки, или вышивали, или спускались в небольшой ресторан, чтобы поесть, или сидели вместе в одном углу отделанного белой плиткой холла и болтали.

Почему они не могли хоть как-то возродиться к жизни? Почему не выросло хорошей лозы, не вызрело винограда и не вышло великолепного вина в сердцах всех этих старых, умирающих людей? Почему их плоть, их лица с обвисшими щеками стали настолько сухими, мертвыми, будто из них выжали все соки, их усталые старые глаза — такими скучными и тусклыми, их голоса — такими гнусавыми, металлическими, противными и утомительными? Почему казалось, что эти люди никогда не Знали вообще никаких эмоций: боли, радости, страсти, злобы, триумфа, никакого темного, но по крайней мере живого прошлого? Почему так вышло, что их жизни, на которых теперь мерцал странный отблеск миллионов пройденных, прожитых мгновений, казалось, не обрели ни мудрости, ни тайны, ни страсти, прожив и накопив всю эту огромную массу погребенного прошлого? Ведь на самом деле их жизни состояли из бесконечной вереницы скучных моментов и маленьких, посредственных, дрянных приключений: забытых, потерянных и похороненных, в то время как изо дня в день серый песок их жизни бежал из верхней чаши песочных часов в нижнюю бесчисленными зернышками бесплодной скуки.

Это действительно казалось правдой в отношении их: когда они сидели в одном углу холла отеля и болтали, все их разговоры, казалось, состояли из скучных диалогов вроде:

— Как поживаете, миссис Грей? Я не видел вас в ресторане сегодня вечером.

— Да, — отвечала старуха торжественно, гордо воображая, будто пережила совершенно сенсационное приключение, — я сегодня вечером ужинала в новом месте, о котором мне мой зять рассказал! Ох! У меня была такая вкусне-ейшая трапеза — еда просто чудесная! Хватит, чтобы наесться до отвала, и всего за шестьдесят центов. Представляете, сначала подали блюдо роскошного фруктового салата, потом следовала тарелка супа. Ох! Вкусне-ейший суп, миссис Мартин! Это был овощной суп, но… Ох! Вкусне-ейший! Такой сытный, как целый обед! А потом, — с тупым удовлетворением жвачного животного она все продолжала свое занудное перечисление, — потом подали очень приличные бараньи отбивные, и вкусне-ейший зеленый горошек, и печеный картофель, кстати, очень приятный, и немного салата, и булочки с маслом, а потом я выпила такую восхитительную чашечку кофе и съела кусок яблочного пирога… Ох! Яблочный пирог был просто вкусне-ейший, миссис Мартин, у меня было…

— Я думаю, вы уже проголодались к тому времени, — сказал один старичок из этой группы, который исполнял у них функции штатного юмориста, и подмигнул остальным; те благосклонно рассмеялись, и он продолжал: — А вы уверены, что не оставили ничего, пока перекусывали там? — Он снова подмигнул, и все они рассмеялись сухо, но с удовлетворением.

— Нет, сэр! — твердо, с решительным кивком головы отвечала старушка. — Я съела все до последнего кусочка, доктор Уизерс. Ох! Это была такая вкусне-ейшая еда! Я просто не могла позволить чему бы то ни было пропасть. Ах, впрочем, нет! — с сожалением вспомнила она. — Я оставила на тарелке свой яблочный пирог — не смогла доесть его…

— Что?! — воскликнул юморист с притворным удивлением. — Вы хотите сказать, вы что-то не доели? О нет, вы всего-то съели достаточно, чтобы накормить слона! Вы же окончательно исхудаете, если будете так морить себя голодом! — Старый шут снова подмигнул, и старушки, составлявшие его аудиторию захихикали.

— Ну, я знаю, — с сожалением отвечала обжора, похоже, совершенно не понимавшая юмора. — Я так расстроилась, что хороший яблочный пирог пропадает впустую. Ох! Хотела бы я, чтобы вы могли попробовать его, миссис Мартин — он был просто вкусне-ейший! А девушка тогда говорит мне, мол, в чем дело? Ну, официантка, знаете… Что, мол, неужели вам не нравится ваш пирог? Так я бы, говорит, предложила вам что-нибудь другое, если вам пирог не нравится. Ох да! — внезапно вспомнила старушка. — Ох да! И тогда она говорит мне: может, вы хотите мороженое? Я, говорит, могу вам подать мороженое вместо пирога, если вы пирог не хотите. Ох! — продолжала старушка с каким-то придыханием, положив свою иссохшую руку на худой живот. — Ах-х! А я ей отвечаю, что, мол, просто не могу больше! Я, наверное, это так сказала, что она поневоле рассмеялась. То есть, говорит, вам достаточно? И тут я говорю… Ах-х! — она снова издала слабый протестующий вздох. — Если я съем еще кусок, я просто лопну! Ох! Ну, девочка опять давай смеяться, знаете, когда я это сказала, вот это — «я просто лопну». И я ей говорю, что, мол, не могу больше съесть ни кусочка. А она мне так вежливо отвечает, ну, мол, если вам достаточно… Мы хотим, чтобы наши клиенты наедались досыта. Мы хотим, чтобы вы были довольны, сказала она. Ох! А я ей ответила, — снова слабый протестующий вздох, — ни кусочка больше, моя дорогая! Я не могу! Но… Ох! Миссис Мартин, если бы вы видели, что это был за яблочный пирог! Вкусне-ейший! Мне так жаль было, что он пропал!

— Ну, — сказала миссис Мартин резковато, очевидно немного завидуя той старушке, у которой выдался такой богатый приключениями вечер, — у нас, между прочим, здесь, в отеле тоже был отличный ужин. У нас были сначала сельдерей, маслины, потом отличный гороховый суп, а после этого ростбиф и картофельное пюре — так ведь? Ведь правда, ростбиф, который нам подали сегодня вечером, был отменно вкусный, доктор Уизерс? — настойчиво спросила она у их главного гурмана.

— Ну, — сказал он, забавно причмокивая сухими губами, — единственное, к чему я мог бы придраться, так это то, что они не могли принести мне всю корову, которую пустили на этот чудный ростбиф. Пришлось мне даже просить Джорджа положить мне вторую порцию. Да, сэр, если мне отныне никогда не будут подавать мяса хуже, чем это, я буду просто счастлив! Это был воистину хороший кусок говядины: чудесно приготовленный, нежный, очень вкусный, — сказал доктор сухим тоном старого ученого и снова зачмокал морщинистыми губами с видимым удовольствием.

— Ну вот и я тоже так подумала, — ответила миссис Мартин, с удовлетворением кивая головой на этот знак согласия со стороны доктора, — я подумала, что это было очень вкусно. А затем, — она немного подумала, — у нас был хороший салат из помидоров и… бисквитные печенья и, конечно, — заключила она изящно, — чашечка кофе.

— Ну, у меня не было никаких этих ваших ча-а-ашечек, — возразил доктор Уизер, этот весельчак и местный образец остроумия. — Никаких этих ваших ча-а-ашечек для меня! Нет, сэр! Я пил просто кофе — две большие чашки, между прочим, — продолжал он удовлетворенно. — Уж если травить себя, то в больших масштабах! Нет, никаких ча-а-ашечек!

Старушки в очередной раз сухо захихикали, выражая признательность доктору за остроумие.

— Добрый вечер, миссис Баклз, — поздоровался доктор Уизер, вставая и галантно кланяясь полной, крупной артритной старой даме, которая подходила к ним подагрической походкой, — мы так скучали без вас сегодня вечером. Вы ели в ресторане?

— Ну нет, — пропыхтела дама: ее дыхание было свистящим. С каким-то болезненным хрюканьем она втиснула свою перетянутую корсетом тушу в кресло, которое доктор предложил ей. — Я не пошла, у меня почти совсем не было аппетита, и я не хотела рисковать. Просто попросила их принести мне что-нибудь в номер — чай, тосты и немного мармелада. Я совсем не собиралась спускаться сюда, — продолжала она недовольным тоном, — уж больно устала от сидения там в полном одиночестве и подумала, что здесь, во всяком случае, будет не хуже. Да, здесь будет не хуже, чем у меня в комнате, — заключила она мрачно.

— А как ваша простуда сегодня, миссис Баклз? — спросила одна из старушек, пытаясь выразить нечто вроде сочувствия. — Вам лучше?

— О… — промямлила ее собеседница мрачно и неуверенно, — я думаю, что-то вроде того… Я думаю… Да, я думаю, мне немного лучше… Прошлой ночью я боялась, что болезнь уйдет глубоко в легкие, но сегодня чувствую себя получше. Кажется, она больше сидит в голове и горле. Но я не знаю точно, — пробормотала она угрюмо и горько. — Во всем виноват тот номер, что они дали мне. Я всегда буду простужена до тех пор, пока не перееду из этой комнаты. Я точно никогда не выздоровею, пока не получу свой старый номер обратно!

— Вы сделали то, что я сказал вам делать? — спросил доктор Уизерс. — Вы принимали лекарства так, как я вам сказал?

— Ну… нет, — неопределенно промямлила дама, — но я старалась пить много воды и пробовала средство, о котором рассказала мне приятельница в отеле «Гридли». Это новое лекарство, называется «Инхало». Все, что вам надо сделать, это заложить его в нос и вдыхать его. Она сказала, что оно принесло ей больше пользы, чем все, что она когда-либо пробовала!

— Я никогда не слышал о нем, — сказал доктор Уизерс кисло. — В любом случае, оно не сможет вылечить вашу простуду. Нет! — он мрачно покачал головой. — Право же, можно подумать, я не практиковал в течение сорока лет: должен же я был за это время хоть что-то узнать о простуде! Ну, меня не волнуют все эти ваши «Инхало», «Вдыхало», или «Брызни-себе-в-горло», или как они еще назовут все эти новоиспеченные средства. Единственный способ избавиться от простуды — это сделать полную очистку организма, а единственный способ сделать полную очистку организма — это принимать касторовое масло так, как я сказал вам. Впрочем, вы можете поступать как вам будет угодно, — сказал он кисло, сжав в ниточку свои тонкие губы. — Это же не мое дело, что вы будете делать… Если вы хотите допустить риск того, что в конечном итоге сляжете с пневмонией, это ваше дело… Но, если вы все-таки хотите избавиться от простуды, рекомендую вам прислушаться к моим советам.

— Ну, — пробормотала старуха тоном, полным угрюмого недовольства. — Это все та комната, в которой я живу, в этом беда… Я ненавидела эту комнату с тех пор, как они переселили меня туда! Я уверена, если получу обратно свой старый номер, я снова буду в порядке!

— Тогда почему бы вам не попросить мистера Беттса, чтобы он вернул вам обратно этот номер? — поинтересовалась миссис Мартин. — Уверена, если бы вы пошли к нему и сказали, что хотели бы переселиться, он позволил бы вам снова жить там.

— А вот и не позволил бы! — горько пожаловалась миссис Баклз. — Я ходила к нему. Я спросила его. Он не обращал на меня никакого внимания, а потом пытался доказать мне, что лучше мне оставаться там, где я сейчас живу, что этот номер лучше, что он выгоднее! Я живу в этом месте в течение восьми лет, и что вы думаете, они оказывают мне хоть какое-то внимание? Нет, — горько заплакала она, — они нынче все одинаковые. Только и смотрят, чем бы поживиться: хапают, и хапают, и хапают! И их совсем не волнует, кто вы и как долго вы с ними знакомы. Если они могут получить на пять центов больше от кого-то еще, они просто спроваживают вас!.. Когда я вернулась сюда из Флориды прошлой весной, то обнаружила, что мой старый номер сдан. О, я ходила к мистеру Беттсу десятки раз и просила его себе обратно, и он всегда мне отвечал, что в нем живут какие-то люди, которые будут выселяться в ближайшее время, и я получу этот номер, как только они уедут… Только все это было чистой воды надувательство, — обиженно сказала она. — Он не собирался держать свое слово. Теперь я вижу, что у него никогда не было намерения снова сдать мне мою старую комнату. Нет! Ведь он же понял, что можно получать в неделю на доллар-другой больше, чем я могу себе позволить платить, пуская туда этих перелетных пташек. И конечно, в итоге я осталась ни с чем, — вздохнула она. — Вот как нынче дела делаются!

— Ну, знаете, — возразила миссис Мартин несколько язвительно, — я уверена, что, если бы вы нашли к Беттсу правильный подход, вы могли бы получить ваш старый номер назад. Он всегда исполнял все, что я когда-либо просила его сделать для меня. Но, конечно, — подчеркнула она, — для этого к нему надо найти правильный подход.

— Ах-х! — вторила ей старая миссис Грей восторженно. — Я думаю, мистер Беттс самый лучший управляющий, который когда-либо был здесь: такой приятный, такой добродушный! Так искренне хочет нам всем угодить! Ну, а вот тот другой, который служил здесь, прежде чем пришел Беттс… Как же его звали, — нетерпеливо перебирала она. — Мейсон, или Уотсон, или Кларксон — что-то вроде этого…

— Уилсон — подсказал доктор Уизерс.

— О да! Уилсон, — сказала миссис Грей. — Вот именно — Уилсон! Я вообще никогда его не любила, — сказала она с нотками презрения и пренебрежения в голосе. — Из Уилсона никогда невозможно было вытрясти хоть что-нибудь. Он никогда не делал ничего, что вы хотели, чтобы он сделал. А вот мистер Беттс! Ох! Я думаю, что Беттс — прекрасный управляющий!

— Ну, а я так не думаю, — мрачно возразила миссис Баклз. — Мне лично больше нравился Уилсон.

— О, я не согласна с вами, госпожа Баклз, — отрезала миссис Грей жестко и даже несколько враждебно. — Я совершенно не согласна с вами! Я думаю, никакого сравнения! Мне нравится мистер Беттс гораздо больше, чем этот Уилсон!

— Ну, а мне больше нравился Уилсон, — повторила миссис Баклз, и некоторое время обе старухи сверлили друг друга колючими неприязненными взглядами.

— Ну что ж, — доктор Уизерс быстро нарушил молчание, предприняв дипломатичную попытку предотвратить надвигающуюся свару, — а скажите-ка, каковы ваши планы на зиму, миссис Баклз? Что вы решили делать? Снова собираетесь во Флориду этой зимой?

— Право, не знаю, что я буду делать, — пожаловалась старая миссис Баклз тоном мрачным и унылым. — Я еще не решила… Я тут планировала поехать в Дайтон-Бич с миссис Уилрайт — это моя подруга из отеля «Гридли». У нее, знаете ли, дочь живет в Дайтоне, и мы хотели провести там зиму, чтобы быть рядом с ней. Но теперь все пропало, — горестно вздохнула она. — В последний момент, когда я уже все распланировала, она решила не ехать! Говорит, ей и в «Гридли» нравится, и будет намного дешевле жить там, чем мотаться во Флориду и обратно. Вот главная беда людей по нынешним временам, — добавила она горько, — на них невозможно положиться! Они вечно говорят одно, а думают совсем другое! — И она опять впала в мрачное унылое молчание.

— А что же вы не отправитесь в Сент-Питерсберг? — с любопытством поинтересовалась миссис Мартин после короткой паузы. — Я думала, что вы всегда проводите зиму там…

— Так оно и было, — уточнила миссис Баклз, — до прошлой зимы. Но я никогда больше не поеду туда. Это уже совсем не то место. Я живу там в одной и той же гостинице в течение более чем двадцати лет, и раньше это было прекрасное место; но когда я приехала туда прошлой зимой, то обнаружила, что оно полностью изменилось. Они разрушили его, — горько заключила она.

— Как это случилось? — спросил доктор Уизерс с любопытством. — Что же с ним такого сделали?

Миссис Баклз огляделась осторожно и хитро, чтобы убедиться, что в этом зловещем плавильном котле миллионов вечно настороженных ушей ее никто не подслушает, а затем, болезненно наклонившись вперед, прижав ко рту свою старую изуродованную артритом руку, доверительно забормотала слушателям:

— О, я скажу вам, что случилось. Это евреи! Они проникают повсюду, — прошептала она зловеще. — Они все портят! Когда я приехала туда прошлой зимой, весь отель кишел евреями! Они разрушили это место! — прошипела она. — Просто разрушили!

В этот момент еще одна старая дама присоединилась к их компании. Она шла медленно, опираясь на трость и улыбаясь, и в каждом ее движении сквозила небрежная, свободная доброжелательность. Все в этой старой даме: ее крупное телосложение, медленные движения, широкий, гладкий ненахмуренный лоб, серебристые волосы, расчесанные на прямой пробор, звучная и выверенная речь, которая была исключительно продуманной, ритмичной и убедительной, делали ее особенно импозантной и величественной. Когда она приблизилась, все встретили ее с нетерпением и явным уважением.

Доктор Уизерс быстро встал и поклонился ей с почти подобострастной вежливостью. К ней, кстати, все тоже обращались «доктор», и ее положение среди них, казалось, было исполнено уверенной и спокойной властности.

Эта старая дама была известна всем в отеле, как доктор Торнтон. Она была одной из первых женщин-врачей в стране и за несколько лет до описываемого момента, после долгой и, по-видимому, успешной практики, вышла на пенсию, чтобы провести оставшиеся годы своей жизни в мирном пристанище «Леопольда» и даровать людям, Богу, природе и всей вселенной ритмичную и доброжелательную музыку своего отточенного красноречия. Благодаря спокойной и величественной властности, которая исходила от нее, она тут же становилась центром любой компании, будь то молодежь или старики, к которой она подходила. Она была известна всем в отеле, и все называли ее «замечательной старой мадам», говорили о ее блестящем уме, мудрой жизненной философии и ее «исключительно красивой речи».

Уважение и почтение, которым ее окружали, немедленно проявилось и сейчас, когда она, доброжелательно улыбаясь, медленно подошла к этой компании стариков. Они встретили ее жадным и возбужденным скрипом стульев, добродушной суматохой, нетерпеливым гвалтом нескольких голосов одновременно. Доктор Уизерс вскочил на ноги, подтолкнул большое кресло ближе к их кружку и галантно встал рядом с ним; а доктор Торнтон медленно и величаво умостила в кресле свое крупное тело и быстро оглядела собравшихся поверх набалдашника своей трости с тихой доброй улыбкой.

— Ну, доктор, — прошептала миссис Грей, почти не дыша, — ну где же вы были весь день? Мы по вам так скучали!

Остальные тоже забормотали, согласные с этим высказыванием, а затем наклонились вперед с жадным вниманием, чтобы не пропустить ни одной жемчужины мудрости из уст этой великой женщины.

Несколько секунд доктор Торнтон рассматривала собеседницу с выражением терпеливой и почти игривой доброжелательности на лице, потом она заговорила:

— Что я делала весь день? — повторила она звучно. — Ну, моя дорогая, меня увлекло чтение… Чтение, да, — продолжала она звонко и ритмично, — одной из моих самых нежно любимых книг.

И в ту же минуту для всех ее слушателей вселенная как будто озарилась неким сиянием. Событие мирового масштаба: доктор весь день читала. Они смотрели на нее благоговейными взглядами.

— А что же, — нервно начала миссис Мартин, тихо хихикнув, — что же это вы читаете, доктор? Это, должно быть, хорошая книга, если она смогла увлечь вас на целый день?

— Это так, моя дорогая, — отвечала доктор Торнтон звонко и решительно. — Это хорошая книга. Более того, это великая книга — потрясающее произведение гения, показывающее нам, до каких высот ум человека может воспарить, когда он вдохновлен высоким и облагораживающим вдохновением!

— Но что же это было, доктор Торнтон? — теперь заинтересовался доктор Уизерс. — Что-нибудь из Теннисона?

— Нет, доктор Уизерс, — отвечала доктор Торнтон все так же звонко, — это был не Теннисон. Хотя я действительно восхищаюсь благородной красотой его поэзии. Но сейчас я читала не поэзию, доктор Уизерс, — продолжала она, — я читала… Прозу. Это был Рёскин! — В то время как эти многозначительные слова сорвались с ее губ, мадам понизила голос с таким важным и даже зловещим видом, что последнее слово она уже не столько сказала, сколько выдохнула, как благоуханное уверение в преданности. — Рёскин! — торжественно прошептала она снова.

И хотя было сомнительно, чтобы это имя было хоть кому-то знакомо из ее аудитории, его магическое воздействие на них было очевидно, судя по торжественному благоговению, с которым они теперь смотрели на нее.

— Рёскин! — сказала она снова, на этот раз громче, постаравшись, чтобы ее было слышно всем. — Благородная высота его мысли, красивая пропорциональность и стройная гармония всех частей произведения, богатый, но простой стиль и, главное, здравый ум и здравая красота его философии искусства! Нет благороднее памятника высокому гению человеческому, друзья мои, чем памятник, который он создал в «Камнях Венеции»! Ведь это произведение литературы вполне достойно тех величественных скульптур, о которых оно повествует!

Какое-то время после того, как звонкие раскаты этой страстной тирады прекратились, старики смотрели на нее будто в оцепенении, в каком-то благоговейном изумлении. Тогда старая миссис Грей, задыхаясь от удивления и почтения, спросила:

— Ох, доктор Торнтон, я думаю, это так чудесно, что вы все время занимаете свой ум всеми этими вашими глубокими и прекрасными мыслями! Просто не понимаю, как вы это делаете! Я вот думаю, неужели вы не устаете все время так много думать!

— Устаю, моя дорогая? — переспросила доктор Торнтон звонко, даровав своей поклоннице улыбку, полную терпеливой доброжелательности. — Как может кто-то уставать, если у него есть способность жить, двигаться, дышать в этом нашем великом мире? Нет, нет, моя дорогая, даже не говорите об усталости. Скорее надо сказать, я обновляюсь, молодею, вдохновляюсь тем славным празднеством, что жизнь предлагает нам в своей бесконечной красоте и изобилии. Везде, куда бы я ни взглянула, — продолжала она, глядя куда-то вдаль, — я не вижу ничего, кроме порядка и гармонии во вселенной. Я поднимаю глаза к звездам, — величественно продолжала она, поднимая лицо к потолку вестибюля и изображая восторженное созерцание, — и душа моя радуется, видя бесконечные красоты Божьих небес, славные пропорции звезд и вселенной. Я оглядываюсь вокруг, и везде, куда я смотрю, вижу благородные дела, которые сделали люди, и непрекращающийся прогресс, продвижение от грубости к благородству, и стремление духа, и вечный труд могучего интеллекта ради достижения высокой цели, и сияющую красоту человеческих лиц, на которых видны весь пыл, все высшие страсти их душ!

В то время как она произносила этот панегирик, ее взгляд доброжелательно бродил по кислым, «умудренным жизненным опытом» чертам лица старого доктора Уизерса. Он застенчиво опустил голову, как и подобало скромному человеку, а красноречивая мадам меж тем продолжала:

— Какое образцовое создание человек! Как благороден разумом! Как безграничен способностями! Как значителен и чудесен в образе и движениях! В делах как подобен ангелу, в понятии — Богу! Краса мира! Венец всего живого![65]

И, звонко произнеся великий фрагмент монолога Гамлета, эта невероятная женщина, которая сама была в течение тридцати лет одним из самых успешных специалистов по абортам в стране, принялась благосклонно обозревать все образцы Божественного творения, которые как раз собрались в холле отеля.

За прилавком с сигарами продавец, жирный юноша-чех, с бледным дряблым лицом и тусклыми волосами цвета патоки, старательно занимался тем, что ковырял в своем толстом носу не менее толстыми большим и указательным пальцами. Неподалеку, в другом углу лобби трое постоянных обитателей «Леопольда», которых персонал отеля фамильярно и за глаза именовал не иначе, как Вилли Морда-краб, наркоманка Мэгги и жирная Герти, сидели на своем обычном месте, ни разу не улыбнувшись и не произнося ни слова.

В следующую минуту еще два чудесных творения Божьих вбежали с улицы и шли через холл, говоря на том золотом, поэтичном языке, которым наделил их Творец в благости своей.

— Гос-спади! — выдал один из них, крупный мужчина в серой шляпе, с огромным, мертвенным, массивным лицом, сальным и серым, которое почти тонуло каким-то непонятным образом в многочисленных отвисших складках дряблой шеи. — Гос-спади! — продолжал он в высшей степени красноречиво, сопровождая свою речь протестующим смехом, вылетающим из его сальных губ хрипло и непристойно, вместе с брызгающей слюной. — Может, ты и прав насчет него, Эдди, но гос-спади! — и снова хриплый, протестующий смех. — Не, ну так-то этот парень может быть и ничего, но гос-спади! Я не знаю! Если бы он пришел туда, как все остальные, и толком бы рассказал мне об этом — но гос-спади!.. Не, ну этот парень, правда, может быть, ничего, как ты говоришь… Но гос-спади! Эдди, я не знаю!

Доктор Торнтон даровала проходящим мужчинам взгляд, полный доброжелательного одобрения, а затем, снова повернувшись к своим слушателям, объявила звонко, с величественным и выразительным жестом:

— Уставать? Как можно вообще когда-либо устать, друзья мои, в этом нашем великом и прекрасном мире?