Пока поезд грохотал на север через Нью-Джерси, другой поезд на соседних путях устроил с ним гонку, и на протяжении десяти миль оба поезда гремели по рельсам в захватывающем, фантастическом состязании стали, дыма и поршневых колес, которое у пассажиров поезда размывало и делало смутным все: пейзажи за окнами, мысли о путешествии, память о городе.

Другой поезд, который следовал из Филадельфии, появился настолько спокойно и естественно, что сначала никто и не подозревал, что начинается гонка. Он медленно погромыхивал рядом, его большая черная «морда» неуклюже покачивалась и дергалась на ходу, сияющие поршни двигались легко и свободно; низкая приземистая труба изрыгала короткие прерывистые клубы дыма. Он так неторопливо и естественно проскользил мимо их окон, что сначала было трудно понять, на какой огромной скорости он на самом деле следовал, пока пассажиры не взглянули из окон на другую сторону и не увидели, как плоская, бесформенная и невзрачная земля штата Нью-Джерси проносилась мимо, мелькая, как доски забора.

Другой поезд медленно наращивал скорость, сопровождая свой ход стуком, грохотом и колоссальным стремлением своего могучего локомотива. Он поедал пространство, отмеренное, как делениями линейки, окнами поезда Юджина, до тех пор пока нос локомотива не показался на одном уровне с юношей. На расстоянии нескольких метров от себя Юджин мог рассмотреть машиниста. Это был молодой человек в чистом, голубом в полосочку пиджаке и в защитных очках. Он был румян, лицо у него было сильное и миловидное, отражавшее смелость, достоинство и наличие знаний, которые должны быть у каждого машиниста. Он добродушно и решительно усмехался; одной рукой в перчатке он твердо держал рычаг акселератора и опирался на подоконник. Было видно, что вся его энергия, все восприятие текущего момента были с предельной концентрацией сосредоточены на рельсах. За ним стоял кочегар, балансируя на качающемся полу: у него было черное ухмыляющееся лицо и глаза, выпученные, как у демона; освещенный дикими вспышками его потрясающей печи, он изо всех сил швырял лопатой уголь в топку. Между тем поезд приближался, приближался, поедал пространство метр за метром, пока кабина машиниста не исчезла из поля зрения и не показались первые вагоны.

А потом произошло нечто замечательное. Когда тяжелые ржавые красные вагоны другого поезда подошли и начали обгонять их, пассажиры обоих поездов внезапно осознали, что между ними идет гонка. Это вызвало невероятный ажиотаж и мгновенно волшебным образом преобразило всех этих путешественников, с их серыми шляпами, бесцветными измученными лицами, бессмысленными глазами, которые всего за секунду до того устало бродили по страницам газет, как будто эти люди уже миллион раз были брошены судьбой на этот путь под одиноким небом, пустынный лик земли давно им осточертел, и они уже никогда больше не хотели выглядывать из своих окон.

И вот теперь лица, которые были такими мертвенно-серыми, зарумянились и обрели краски, бессмысленные тусклые глаза загорелись радостью и интересом. Пассажиры обоих поездов бросились к окнам, широко улыбаясь, как дети, полные восторга и ликования.

Поезд Юджина, который какое-то время держался со своим соперником корпус в корпус, теперь начал отставать. Другой поезд двигался в окнах, еще увеличивая скорость, и, когда вагон постепенно уходил вперед, радость и торжество тех пассажиров были почти невероятными. Между тем лица пассажиров проигрывавшего поезда потемнели от горечи поражения. Они ругались, бормотали, злобно хмурились, они отворачивались с выражением полного безразличия, как если бы потеряли всякий интерес к гонке, только чтобы повернуться снова и смотреть завороженным горьким взглядом, как проклятые окна их соперника скользят мимо с неизбежностью смерти или судьбы.

На протяжении гонки экипажи обоих поездов выказывали такой же сильный и страстный интерес, такое же напряженное соперничество, как и пассажиры. Охранники и носильщики столпились у окон и в дверях в конце каждого вагона, и смеялись, и издевались над другой «командой»; но их интерес был более профессиональным, их знания о гонке более глубокими и точными.

Так, охранник уточнял у носильщика:

— Чей это поезд? Ты не видел, был там Джон Макинтайр на борту?

И негр-носильщик уверенно отвечал:

— Нет, масса! Там не капитан Макинтайр. Поезд охраняет старик Ригсби. Да вот же он, глядите! — вскричал он, когда еще один вагон промчался мимо, и широко улыбающийся старый седой охранник появился в их поле зрения.

Тогда охранник уходил, качая головой, а негр то бормотал, то хихикал себе под нос. Он был толстый, огромный, с чернильно-черной кожей, необъятно широкими бедрами, постоянно выставленными вперед твердыми белыми зубами и жирным затылком над толстой шеей. Он весь трясся, как желе, когда смеялся. Юджин знал его уже много лет — они были земляками, и пульмановский вагон, который обслуживал негр и который был известен как К19, всегда ставили на этот семисотмильный маршрут между их родным городком и большим городом. Теперь негр растянулся на зеленой обивке в последнем кресле пульмановского вагона, усмехаясь и отпуская незлобные замечания в адрес своих товарищей в другом поезде:

— Ладно, парень. Ладно, ты, старый криволапый черномазый! — рычал он на ухмыляющегося негра в другом поезде. — Э-э! Э-э! — хмыкал он. — Неужели ты думаешь, что ты сам такой крутой, а? Как будто ты сам на своем горбу тянешь этот поезд, ну да, как же! — смеялся он с непередаваемым сарказмом, а потом угрюмо и нетерпеливо заключил: — Давай, парень! Вали отсюда! Я вижу тебя! Меня не волнует, как скоро я тебя потеряю из вида! Вали, черномазый! Вали отсюда! Уноси свою уродливую физиономию с губами, похожими на печенку, с глаз моих!

И это ухмыляющееся, насмешливое лицо тоже исчезло, и постепенно целый поезд прошел мимо них, вырвался вперед и исчез из виду. А носильщик по-прежнему сидел в вагоне, глядя из окна, посмеиваясь, качая головой, и разговаривал сам с собой:

— Да они не имеют никакого права так поступать! Они не имеют права прямо вот так брать и обгонять нас, как будто нас здесь и не было! — кудахтал он. — Да они вообще не более чем просто маленький местный маршрут из Филадельфии! Не должны они ездить с такой же скоростью, как мы! Мы «Экспресс Лимитед», вот кто мы! Мы, а не они, ездим по внешней ветке! — гордо хвастался он, но тут же, качая головой, добавлял: — Но Господь милосердный! Это нам не поможет сегодня. Они нас сделали! Мы теперь в жизни их не нагоним!

Поезд Юджина теперь ехал свободно по светлой и открытой сельской местности, и пассажиры, смирившись, наконец, с поражением, снова погрузились в свою сонную апатию. Но вдруг состав, казалось, начал разгоняться и подпрыгивать под ними с живой энергией, его скорость заметно увеличилась, земля проносилась мимо всё быстрее и быстрее, пассажиры подняли головы и посмотрели друг на друга с вопросом и пробудившимся интересом в глазах.

Теперь все радикально изменилась, поезд мчался с чудовищной скоростью, и через короткое время они снова начали нагонять поезд соперников. И потом, когда другой поезд показался в окнах и начал отставать, они стали разгуливать мимо окон этакой спокойной властной походкой, радуясь пробудившейся силе их экспресса. Но если раньше пассажиры обоих поездов насмехались и даже издевались друг над другом, то теперь они улыбались спокойно и добродушно, с дружеским, почти ласковым, интересом. Казалось, что они — люди в другом поезде — теперь считают, что их поезд сделал все возможное и мужественно проявил себя в соревновании с сильным и уважаемым соперником, и теперь хоть и сдался, но весело и достойно, чтобы дать дорогу «Экспресс Лимитед».

Поезд Юджина шел мимо окон вагона-ресторана другого поезда: сквозь поравнявшиеся окна он мог видеть улыбающихся официантов в белых пиджаках; столы, покрытые скатертями из снежно-белого льна, сервированные сверкающим серебром; и пассажиров, которые ели, улыбаясь и дружески глядя в сторону. Потом мимо проезжали окна купейных вагонов: прелестная блондинка, одетая в красный шелк, с небрежно скрещенными стройными красивыми ножками, держала в одной руке открытый журнал обложкой вниз, а тонкими узкими пальчиками другой руки где-то в районе талии поигрывала кулоном или медальоном, висящим на цепочке: с минуту она смотрела в окно с нежной и добродушной улыбкой. Напротив нее, повернув к ней свое кресло, восседал старик, элегантно одетый в узкий, сшитый, очевидно, из отличной ткани, дорогой костюм серого цвета. У него было тощее, утомленное, благородное лицо с коричневыми пигментными пятнами; его тонкие ноги были также скрещены, и несколько секунд Юджин мог видеть его худые руки, дрожащие, сложенные на коленях, тоже покрытые коричневыми пятнами, и выпирающую, словно шнур, беззащитную синюю вену на старческой руке.

А за окном проносились грубые пейзажи: огромные стальные вагоны, потрясающие локомотивы, сияющие рельсы, разъезды и съезды железнодорожных веток, подавляюще равнодушные, тусклые и ржавые оттенки, механическая мощь и полнейшее отсутствие красоты. А внутри были богатая зелень и роскошь пульмановских вагонов, мягкий свет огней, и люди, будто бы на мгновение замершие там, как стоп-кадры на кинопленке их судеб. Всех их несло вперед: тысячи атомов, стремящихся сквозь огромный, одинокий лик земли к конечной точке их путешествия, расположившейся на карте этого могучего континента.

Они смотрели друг на друга всего лишь мгновение, они пролетели мимо и исчезли, уехали навсегда; но ему казалось, что он знал этих людей, знал их даже лучше, чем пассажиров своего поезда, и что, собравшись на мгновение в одной точке пространства под огромным и вечным небом, чтобы потом их разбросало по всему континенту, в тысячу мест, они встретились, пролетели мимо друг друга и исчезли, но будут помнить об этом всегда. И он думал, что люди в обоих поездах ощущали это точно так же: теперь они медленно проезжали мимо друг друга, их губы улыбались, а глаза смотрели совсем по-дружески, но он находил какое-то горе и сожаление в том, что они чувствовали. Ибо, прожив вместе какое-то время, как незнакомцы, в огромном кишащем городе, теперь они встретились на вечной земле, быстро пролетели мимо друг друга между двумя точками во времени по блестящим рельсам, и никогда им не суждено встретиться, поговорить, узнать друг друга поближе; и краткость их дней, их судьбы были олицетворены этой стремительной встречей и расставанием.

Так они мелькали и исчезали, вагоны скользили и скользили мимо, пока они снова не поравнялись с кабиной другого локомотива. Теперь молодой машинист больше не сидел за своим высоким окном, с решительной широкой улыбкой и жесткими голубыми глазами, сосредоточенными на рельсах. Он стоял в дверях, его двигатель стучал нарочно замедленно, поршни ходили и качались свободно, пока поезд Юджина ехал мимо. У машиниста было выражение лица человека, который только что нарочно уступил гонку. Он что-то кричал, обращаясь к своему кочегару; тот стоял рядом, удерживая равновесие, руки в боки, черный и ухмыляющийся, пока мимо проезжал экспресс. Машинист высунул из кабины одну руку в перчатке и держался, чтобы не упасть; другая его рука была на бедре, и он широко улыбался (с краю вместо одного коренного зуба ярко блестела золотая коронка) — красивой, свободной, щедрой улыбкой, показывающей его хорошее настроение и говорившей яснее, чем любые слова: «Ну, теперь гонка окончена! Вы, ребятки, выиграли! Но вам придется признать, что мы в этой гонке дали вам хорошую трепку, пока нарочно не отстали!»

Потом они оторвались и насовсем потеряли поезд из виду. Через какое-то время экспресс Юджина прибыл в Ньюарк, где была остановка. Внезапно Юджин, который смотрел на негров, работавших с кирками и лопатами на железнодорожном полотне рядом с поездом, увидел, как один из них поднял голову и тихо заговорил с толстым носильщиком, без удивления или даже просто какого-нибудь приветствия, настолько обыденно и естественно, как человек может говорить с кем-то, кто пробыл в одной комнате с ним в течение нескольких часов.

— Когда ты возвращаешься обратно по этому маршруту, парень? — спросил он.

— Я снова буду здесь во вторник, — ответил носильщик.

— Тебе еще не удалось повидать ту высокую девчонку? Ты передал ей, что я сказал?

— Пока нет, — сказал носильщик, — но я обязательно ее вскорости увижу! Я передам тебе, что она ответит.

— Я тебя найду, — сказал другой негр.

— Не забудь, смотри! — сказал толстый черный носильщик, посмеиваясь.

Поезд тронулся, мужчина снова спокойно вернулся к работе; и все это прошло.

Юджин понятия не имел, что означала эта поразительная встреча двух черных атомов под небом, этот случайный невероятный разговор, но он не забыл его.

И вся память об этом путешествии, этой гонке между поездами, и о неграх, и о пассажирах, которые возродились к жизни, как по волшебству, толпились и смеялись у окон вагонов, и особенно о девушке и о венах на руке старика, — навсегда отпечаталась в мозгу Юджина. И, как все, что он сделал или увидел в этом году, как все путешествия, которые он проделал, это стало частью его воспоминаний о большом городе.

А большой город навсегда останется таким же, когда бы он ни вернулся обратно. Он будет нестись потоком сквозь огромные великолепные станции, бурлить миллионами судеб, звучать вечным шумом времени, что течет, заключенное под его крышами… Он станет вываливаться толпами на улицу, и всегда будет тем же самым, но все же каждый раз чуть более странным и новым.

Юджин чувствовал потом, будто, уехав из города на какое-то время, он пропускает что-то бесценное и безвозвратное. Он сразу же осознавал, что совершенно ничего не изменилось и все же, одновременно, изменилось. И менялось дальше: яростно, невероятно, каждую секунду, буквально на его глазах. Город казался более чужим, чем сон, и более знакомым, чем лицо его родной матери. Он не смог бы в это поверить, как не смог бы поверить ни во что другое на земле, если бы не наблюдал это сам. Он ненавидел город, он любил город, он был тотчас же охвачен и переполнен им.

Он привез с собой целостную сжатую прелесть земли — все великолепие, силу и красоту нации. Он привез колоссальную память о просторах и мощи, о восхитительно огромных расстояниях; образы поездов, которые грохотали и стучали по рельсам; воспоминания о людях, столпившихся у окна, когда мимо пролетает другой поезд, о людях, занятых роскошной трапезой со сверкающим серебром в вагонах-ресторанах; о больших городах, бодрствующих в первых утренних лучах солнца, и тысячах крохотных сонных городков, раскиданных по всей стране, таких одиноких, маленьких и тихих по ночам, свернувшихся клубочком под огромными, жестокими, полными одиночества небесами.

Он привез в город воспоминания о груженых товарных вагонах, которые проносятся мимо, гремя и стуча, на скорости пятьдесят миль в час; о стремительно пролетающих просветах, как отверстия в сплошной стене товарняка, когда между вагонами мелькают открытые угольные платформы; о внезапном чувстве легкости и свободы, когда отстукивает последние удары жилой вагон, прицепленный в хвосте состава. Он вспоминал цвет грузовых вагонов: тусклый, ржавый красный, похожий на засохшую кровь; и надписи на них, и их огромную зияющую пустоту. Он снова чувствовал радость от того, как они извиваются по дикой, поросшей соснами местности, по ржавым рельсам, идя к своей великой судьбе в вечном красном закатном свете на одинокой равнодушной земле. Он вспоминал, как выглядит словно бы измазанное в золе земляное основание железной дороги, и грубые пустынные пространства земли, которая кажется бесконечной; и красная глина выемок железнодорожного пути, и маленькие, испускающие жесткий холодный свет огни семафоров — зеленые, желтые и красные, как они светились в сердце безграничной тьмы, маленькие, но страстные маячки, дарящие уверенность в безопасности для огромных поездов, грохочущих по рельсам.

Он привез в город сердце, глаза, взгляд вечного чужака, который успел побродить по его мостовым, вдохнуть его воздух и, как чужак, заглянуть в миллионы его темных, с сумасшедшинкой лиц, но который никогда не сможет воспринять жизнь города как свою собственную.

И, наконец, он привез в город миллионы воспоминаний своих предков, которые были великими людьми и покорили глушь этой страны, но которые никогда не жили в городах: три сотни родичей, кровь от крови, кость от кости его, которые разбросали кровь и сперму их семьи по всему континенту, ходили под его большими одинокими фонарями, мерзли на его морозе, обгорали под жаром его жестокого солнца; иссохшие, корявые, ломаные-переломанные его кошмарным климатом, но сражавшиеся, как львы, с его колоссальными силами, его дикостью, его безграничной жестокостью и красотой до тех пор, пока одним ударом лапы он не ломал им хребет и не убивал их.

Юджин привез в город воспоминания и наследие всех этих мужчин и женщин, которые работали, боролись, пили, любили, прелюбодействовали, мечтали, жили и умирали, позволяя своей крови беззвучно утекать в землю, позволяя своей плоти тихо гнить в жестокой, прекрасной, безграничной и вечной земле, из которой они вышли, на которой они сформировались, на которой они работали, пробивались в люди и путешествовали и на чьей огромной и одинокой груди были погребены их кости, указывающие теперь во все стороны, на восемьдесят дорог по всему континенту.

Перекрывая удары могучих колес, их голоса раздавались прямо из вечной земли, передавая ему, сыну, которого они никогда не видели, темное наследие земли, наследие многих веков, принадлежавшее ему так же, как принадлежали ему его кровь и кости, и непостижимое для него. «Тот, кто будет строить мост через эту землю, — кричали они, — кто будет закладывать железную дорогу в устье этой реки, кто потревожит пыль, где лежат наши кости… пусть он выкопает их и прочитает монолог Гамлета перед инженерами. Сын наш, сын, — говорили их голоса, — стала ли эта земля богаче в тех местах, где лежит наш прах? Растет ли нынче виноградная лоза из погребенного сердца? Вырывал ли ты корни мандрагоры из нашего мозга? Или прекрасные цветы, крупные прекрасные цветы, странные неизвестные цветы?»

«Признай же, на наших могилах трава гуще! Ведь на нашей ныне погребенной плоти волосы росли, как трава в апреле. Твои предки были полны соков: на их могилах можно вырастить превосходную кукурузу и золотую пшеницу. Говорят, что эти люди давно мертвы? Да, они могут быть мертвы, но зато здесь можно растить деревья; вы, наши потомки, сможете вырастить дубы, но мы были богаче и сильнее, чем дубы; вы сможете вырастить здесь сливы, а это лучше, чем дубы; и вся земля будет усыпана сливами, крупными, как яблоки».

«Мы были великими людьми, и подлые люди ненавидели нас, — говорили они. — Мы все были людьми, которые кричали, когда нам делали больно; плакали, когда нам было грустно; пили, ели, были сильными, слабыми, полными страха, громкими и шумными, но затихали с наступлением темноты. Дураки смеялись над нами, остряки глумились над нами, как они могли знать, что наши умы тоньше и изощреннее, чем ум змеи? Неужели из-за того, что другие были меньше нас ростом, они были более изысканными и деликатными? Неужели их бледная безжизненная плоть могла чувствовать вещи, которые для нас были слишком нежными и незаметными? Да как ты мог такое подумать, дитя? Наши сердца были устроены более странно, чем у кошки, перекручены глубоко внутри, сотканы из мышц и жил, и они все время пылали то тусклыми, то сияющими пожарами. А наши потрясающие нервы: искрящие на кончиках, запутанные, как перекрученные провода, и устроенные слишком сложно для изучения!»

«Да что они могли понимать, — голоса предков перекрикивали стук колес и становились громче, восторженнее, хвастливее, — что они могли знать о таких людях, как мы, чьи отцы ставили камни на их могилы? Мы лежим под горами, на равнинах и в лесах, под гранитными склонами; мы утонули в реках, вышедших из берегов, мы были убиты ударом, который нанесла нам сама эта вечная земля. Да ты только посмотри, где похоронены мы и люди вроде нас! Их могилы утопают в густых зарослях смеющихся, сияющих цветов. Тебе доводилось видеть на других могилах такие прекрасные цветы и так много?»

«Кто засевает бесплодную землю? — кричали их голоса. — Мы засеяли глушь собственной кровью и спермой. Кровь и кости трехсот человек нашего рода вновь воссоединились с родной землей: мы дали язык одиночеству, биение сердца пустыне; бесплодная земля приняла нас и вернула обратно наши мучения — мы заставили саму землю кричать. Один из нас лежит в Орегоне; другой, рядом со сломанным колесом и черепом лошади, все еще сжимает верное ружье на Великой западной тропе. Еще один помог сделать богаче Виргинию. Еще один умер во время Гражданской войны в Чанселорсвилле, а другой в битве при Шилохе, в схватке с целой стеной северян-янки. Еще один был буквально разорван в драке в каком-то баре и прошел три квартала в поисках врача, небрежно держа в руках собственные внутренности».

«Одна из наших женщин умерла в Пенсильвании, потянувшись за вилкой, и промахнулась, потому что ей не хватило длины рук; она упала и сломала бедро, что лишило ее возможности отведать шикарный бифштекс с кровью и хрустящие свиные ушки всего в каких-то девяносто шесть лет. Еще один блудил и проповедовал по пути от Хаттераса до Голден-Гейта. Кроме того, он заделался медиком и прописывал молоко и мед для почек, американский лавр от желтухи, серу от мочекислого инфаркта, ржавый вяз от болезней десен, шпинат от зоба, ревень от болезней суставов и всевозможных видов ревматизма и, наконец, чистую родниковую воду, смешанную с уксусом, от той восхитительной, любезной сердцу Венеры болезни, что весь мир роднит с французами. Он проповедовал братство и любовь к человеку, пришествие Христа и Армагеддона к концу 1886 года, основал церкви Сыновей Авеля, Дочерей Руфи, Детей Пятикнижия, и еще двадцать других сект, и, наконец, он умер в восемьдесят четыре, сын Господа, пророк и святой».

«…И еще две сотни из нашего рода похоронены в родных горах: эти люди завоевывали землю, ограждали ее, владели ей, возделывали ее; они торговали деревом, камнем, хлопком, кукурузой, табаком; они строили дома, дороги, растили деревья и сады. Куда бы эти люди ни отправились, они отвоевывали себе землю и работали на ней, строили на ней, вели на ней хозяйство, продавали ее, увеличивали и улучшали ее. Эти люди родились в горах, и горы преследовали их всю жизнь: они все познали горы, но мало кто из них познал море».

«Так вот каковы мы, дитя мое, и, возможно, нам не хватает тысячелетней истории и разрушенных стен, но у нас есть наша собственная слава, воплощенная в трех тысячах миль земли. И вот в глуши раздаются птичьи трели, зовущие нашу истлевшую плоть. Так зовите же, зовите! Пойте нам, красногрудые малиновки и корольки, которые в темных лесах находят наши одинокие непогребенные тела!»

«О бессмертная земля, жестокая и бесконечная, как сам Господь! — кричали они. — Мы будем бродить по твоей груди вечно! Там, куда перенесут нас большие колеса, там и будет наш дом — дом, который мы ищем и жаждем, дом для всего — убежище любви за сердечной оградой».

«Кто засевает бесплодную землю? — вопрошали они. — Кто нуждается в земле? Вы сможете делать еще более мощные двигатели и строить еще более высокие небоскребы. И что такое кости против небоскреба? Вы нуждаетесь в земле? Кому нужна земля, тот получит землю. Наш прах, вышедший из этой земли и вернувшийся в нее, потревоженный миллионами ее звуков, будет трепетать от проезжающих мимо колес. Тот, кто нуждается в земле, пусть получит и будет использовать землю. Отройте же наш прах и в этом месте заложите мост. Но тот, кто будет строить мост через эту землю, кто будет закладывать железную дорогу в устье этой реки, кто захочет выкопать траншею там, где лежат наши кости… пусть он выкопает их и прочитает монолог Гамлета перед инженерами».

Так сотни призрачных голосов звучали из земли и взывали к нему, их сыну и брату, перекрикивая стук могучих колес своим ревом. И воспоминания об их словах, их триумфальный язык бессмертного молчания, и полновесность того наследия, что они передали Юджину, он привез от земли, из глуши, в сказочный город кишащих каньонов, миллионов безостановочно говорящих языков и миллионов шагающих ног.

И все, что он видел, все, что он помнил об этой земле, он привез в город, и это стало дополнением к городу — это кормило его, это поддерживало его, это принадлежало ему. И образ города, впечатавшийся в его сердце, был так невероятен, что казался фантастикой, сказкой, каким-то феерическим сновидением о сновидении. Все это было так невероятно, что он даже не думал, что найдет город на месте, когда приедет; но город был, и был таким же, каким Юджин его помнил. Он понял это, как только вышел из здания вокзала: приливная волна лиц, жестокое изумление улицы, огромное и высокомерное сияние и размах небоскребов.

Невероятно и невозможно. Он снова увидел миллионы лиц — темных, грязных, возбужденных, затравленных, порочных, лиц со знакомыми следами подозрительности и недоверия, лиц хитрых, мудрых или полных жесткого и глупого цинизма. Там были лица таксистов: узкие и лихорадочные, осторожные, хитрые, себе на уме; у таксистов были жесткие искривленные рты и грубые голоса, нездоровые глаза, сверкающие неестественным огнем. Там были лица евреев, жестокие, высокомерные и умные, с неизменными носами-клювами. Там были красные мясистые лица ирландцев-полицейских: у этих были тяжелые плотные тела, а их глаза были полны тупой угрозы и осознания своих привилегий и власти. Они сияли какой-то ужасной, извращенной, кровавой жизненной силой и здоровьем среди серых волн, составленных из лиц прочих людей. Все были там, и Юджин вспомнил их — всех, участвующих в одной и той же гонке: ублюдочной, темной, лихорадочной. Они постоянно копошились на тротуарах, двигаясь в унисон с огромной всеохватывающей энергией, наполненные городской жизнью, как некоей общей, стремительно двигающейся средой.

И невероятно, невероятно! Эти простые, усталые, возбужденные, жестокие лица, эти лица, которые он видел миллион раз, даже стерильные царапающие, резкие слова, которые они произносили, теперь, казалось, сейчас и навеки были околдованы этим волшебством, этим странным полумифическим качеством, которым обладал город, и приобрели принадлежность к чему-то сказочному, магическому. Люди, какие бы они ни были простые, скучные, жестокие и банальные, казалось, вобрали в себя город с его вечным неудержимым разнообразием и жесткостью, его ритмом, его прозаической реальностью, граничащей с фантастической сказкой: они создавали город и были его частью, они не могли принадлежать ни к чему другому на земле. И город, в свою очередь, вобрал их в себя.

И когда он увидел их, услышал их, когда он снова прислушался к их словам, пока они мчались мимо бурным потоком, к каменистому гравию их суровых клятв и грубым крикам, к одному общему гигантскому проклятью их горьких и резких языков, настолько сильно и настолько часто хулящих низость, глупость или предательство своих товарищей, казалось, что речь была дана им каким-то демоном вечной ненависти только для того, чтобы они могли описать словами позор и мерзость мужчин или лживость женщин; когда юноша слушал этот колоссальный единый язык ненависти, зла и безумия, казалось невероятным, что они вообще могли хоть раз вдохнуть восхитительный сияющий воздух без усталости, боли, тяжкого труда, что они вообще могли жить, дышать, двигаться в том огромном скопище порчи и яда, что представляли собой их жизни.

И все же они жили, дышали, двигались с дикой и несомненной силой, с невообразимой энергией. Жесткие рты, суровые глаза, резкий язык, каменные серые лица — миллионы их вечным и бесконечным потоком мчались мимо по улицам города, как единое живое существо, извивающаяся многочисленными мрачными кольцами огромная змея. Над ними и вокруг них был волшебный сияющий воздух, странная, нежная, зачарованная погода; и прах погребенных людей был разбросан по земле, по которой ступали их ноги, и кольцо огромных волн сияло вокруг них, и сказочный кусок горной породы, на котором все они кишели, медленно плыл на восток вместе с солнцем по его вечному маршруту, и его потрясающие небоскребы были как мачты парусника, что вышел из порта и был брошен среди воля, в самую пасть бесконечного, всепринимающего океана. Ликование и радость забурлили воплем триумфа в горле Юджина, потому что он нашел город восхитительным.

Их голоса, звучавшие под равнодушными и бессмертными небесами, казалось, образуют один общий Голос города, один резкий рык, один грязный язык, разносящий подлую сплетню, один изрыгающий оскорбления и клевету перекошенный рот, прочно держащийся на лике земли и со злобной силой обращенный к бездонному и равнодушному пространству, покою и тишине вечности.

Переполненный яростными воспоминаниями, этот Голос говорил:

— Этот парень, говорю я, этот твой дружбанчик, — говорил он, — этот чертов ублюдок, который должен мне сороковник баксов — ну, с которым ты познакомил меня! Когда он мне отдавать-то собирается их ваще? Слышь, я тебя спрашиваю?

А потом, глумливо, пренебрежительно, всезнающим тоном, этот же Голос огрызался в ответ:

— Какой, такой парень? Это какого парня ты имеешь в виду? Это того парня, который приходил на место Луи?

И издевательски и сурово он отвечал:

— Ты не знаешь? Чегой-то означает это твое «не знаю»?

И, храбро защищаясь:

— Это ктой-то не знает?.. Кто это так говорит?.. А ну, кто это тебе такое сказал?

И снова издевательски:

— Ах, тот парень!.. Это чтой-то выходит, ты того парня имеешь в виду? И чегой-то, черт возьми, почему меня должно волновать, чего он там себе думает? Боженька наш Иисус! К черту этого парня!

Рассказывая о своих прошлых победах с эпическим хвастовством, Голос продолжал:

— «Ты, давай вали отсюда», — сказал тут я. И что вы об этом думаете? «О да, — отвечает он, — и кто ж меня заставит?» И тут я такой ему: «Ну держите меня — да! Ты щас у меня пойдешь и уберешь эту свою крохотную жестяную развалюху отсюда! А то тебе придется иметь дело по очереди со всеми нами!» — «О да», — говорит он. Вы все держите меня, вот оно как было, мистер!

А потом тоном вежливым и изящным Голос лил романтические истории в очарованные уши:

— «Слушай, — говорю я, — а что касается моего босса — так это только бизнес… Что касается мистера Болла — это мое личное дело…» Ха-ха-ха! Знаешь, я ему так и сказала!.. Боже… И тут он засмеялся, понимаешь! «И после пяти часов, — говорю я, — я сама себе хозяйка… Но в то же время, — говорю я, — надо же принимать во внимание психологическую сторону!»

И со сладкой ноткой материнской скорби Голос признавался:

— Конечно! Я ударила ее! Я это сделала! О, я ударила ее очень сильно! Боже! Честно, я вкатила ей такую ужасную затрещину! У меня рука потом болела полчаса!.. Я просто взорвалась, понимаешь!.. Вот единственная причина для этого! Я просто взорвалась! Этот козел в ванной орет, что ему нужна яичница, младенец надрывается и требует бутылочку… да я просто взорвалась от всего этого! Вот единственная причина для этого! Вот единственная причина, почему я ударила ее, понимаешь? Я боюсь, что она повредит младенцу что-нибудь, понимаешь? Она выгибает младенцу назад пальчики! И конечно, я сказала, что, ради всего святого, пожалуйста, не надо делать этого!.. И вообще, у меня так болела голова… И тогда я просто взорвалась! Конечно! Я ударила ее сильно!.. Беда в том, что я не могу остановиться на одном ударе, понимаешь? Боже! Я ударила ее! У меня рука потом болела полчаса!

Кипя и переполняясь чувством оскорбленного приличия, он рассказывал:

— Ну, тут я пошел наверх и постучал в ту дверь!.. «А ну, выходите оттуда, сукины дети!» — говорю я. Точно тебе говорю, так и сказал им! Вот именно это я и сказал, понимаешь? «Выходите давайте, — говорю я, — а не то я вас выкину!» (Тут он с сожалением добавлял) Конечно! Я ненавижу делать подобные вещи — потом после этого так гадко себя чувствую, но я не могу позволить такому твориться в моем доме! Нет, я не могу, я отказываюсь этому потворствовать, — и со страстью Голос продолжал: — Конечно! Вот что я тебе и говорю! Ты знаешь, что они там вытворяли?.. Тот первый парень, ее муженек, раздавал дозы наркоты, а другой парень, ее дружок, укладывал ее в койку. Можешь себе вообще такое представить? — ужасался Голос.

Пораженный, в оцепенении от удивления, он говорил:

— Без шуток! Нет!

И с торжественным порицанием добавлял:

— О, ты знаешь, я думаю, что это у-жа-а-асно!

— Я тоже считаю, это просто кош-ма-а-ар! — отвечал Голос с ужасом и нотками недоверия.

Наконец, дружественный и знакомый, огромный Голос города резюмировал:

— Ну, до встречи, Эдди. Пойду посплю немного.

И сам себе отвечал:

— Ну, пока, Джо, еще увидимся.

— Ну, пока, Грейс, — говорил он с мягкими нотками нежности и любви.

И бормотал:

— Ладно, малыш! В восемь утра, без шуток, я буду ждать тебя там!

Таковы были некоторые из миллионов языков этого огромного общего Голоса, и Юджин слышал их речи тысячи раз, и как только он возвращался к ним, они снова начинали говорить.

И пока он слушал и слышал, их речь была еще более чужой, чем если бы они были марсианами. Он смотрел на них, разинув рот, он слушал, он видел весь город сияющим прямо перед своими глазами, мерцающим в такт пульсу и движениям центральной, уникальной, несравненной энергии города. Все это было настолько реальным, что казалось волшебным; настолько реальным, что казалось, будто все знания мира мгновенно становились доступны жителям города; настолько реальным, что Юджин чувствовал, будто бы и он знал этот город всегда, но должно быть, спал, когда познакомился с ним. И вот он смотрел на город, и его дух кричал:

— Невероятно! О, это невероятно! Он движется, он пульсирует, как единое живое существо! Он живет, он живет, со всеми его миллионами лиц!

И казалось, он всегда знал, что Город таков.