Как долго он просидел там в таком состоянии, Юджин не знал: время просто текло мимо, серо-бурое, отвратительно размазанное, а все предметы вокруг плавали, шатались, смешивались, пьяно и бесформенно сливались воедино. Потом в один прекрасный момент время загорелось в его сознании как маленький огонек, цветной и яркий; он начал видеть все с детальной и пылающей отчетливостью и услышал голоса своих товарищей по несчастью в соседних камерах.

Камера, в которой сидел Юджин, представляла собой крохотный кубик около двух с половиной метров длиной и шириной не более полутора метров. Из всей обстановки там была только черная железная откидная кровать без каких-либо пружин или матраса и унитаз с грязной белой эмалью, который был сломан и не спускал воду, так что его содержимое уже стало выплескиваться на цементный пол. Стены и потолок камеры были сделаны из какого-то жесткого, похожего на шифер материала черно-серого цвета, на котором были обильно нацарапаны нецензурные ругательства и рисунки, сделанные бывшими «сидельцами». Из-за этих твердых стен каждая камера была отрезана от соседних, поэтому он не мог видеть ни Эммета Блейка, который сидел в камере рядом с ним, ни Роберта, который сидел в камере по другую сторону от Эммета. Но сейчас, когда его сознание начало выплывать из ступора, порожденного опьянением, он мог хорошо слышать их голоса и начал прислушиваться к их разговору.

Оба были еще в совершенно нетрезвом состоянии и какое-то время продолжали скорбное пьяное нытье, один поддакивая другому и бесконечно смакуя свои несчастья.

— Да, сэр, — говорил Роберт хриплым мрачным пьяным голосом, тяжело вздыхая, — это, конечно, адски неправильное обращение с человеком, который буквально только что, шесть недель назад, был принят в Коллегию адвокатов! Адски неправильное, да!

Блейк, в свою очередь, отвечал:

— Да, сэр! Но я скажу тебе, что, черт возьми, на самом деле адски неправильно! Это адски неправильное обращение с племянником Джорджа Блейка! Адски! — в гневе кричал он. — Если бы мой дядя узнал об этом, он приехал бы сюда и раздолбал бы эту проклятую тюрьмишку на куски! Он раздолбал бы весь их городишко! — продолжал он. — Да, сэр! Он бы их смыл к чертям с лица земли! Вот так-то! — говорил Блейк с пьяной хвастливостью. — У Блейка семьдесят тысяч дилеров только в США, и если бы они знали, что я здесь, то каждый из этих чертовых работников моего дядюшки подорвался бы меня спасать, и в течение пяти минут нас бы уже вытащили!

— Господи! Господи! — меж тем Роберт продолжал свои скорбные завывания, как если бы он вообще не слышал слов Блейка. — Кто бы мог подумать? Молодой адвокат, только что шесть недель назад вступивший в коллегию, и вот он в тюрьме! Самое чертовски бредовое, что я когда-либо слышал!

— Да, сэр, — говорил Блейк, не в ответ своему спутнику, а все с той же эгоистичной сосредоточенностью на унижениях, которые выпали на его долю. — Да если кто-нибудь скажет любом дилеру Блейка в этой стране, что племянник Джорджа Блейка сидит здесь в тюрьме Блэкстона, он просто не поверит. Дядя Джордж подаст иск в Верховный суд, когда мы выйдем отсюда, — сказал он. — Это просто адски ужасная вещь, что такое произошло с племянником Джорджа Блейка!

— Да, сэр, — ответил Роберт, — адски ужасная вещь, ты прав; а меж тем я ведь только шесть недель назад получил лицензию на юридическую практику. О боже, как это ужасно! — заключил он торжественно.

— Роберт! — вдруг воскликнул Блейк, вскакивая на ноги. — А как ты думаешь, эти проклятые полицейские в Блэкстоне вообще знают, кто я? Ты думаешь, они понимают, что у них тут сидит племянник Джорджа Блейка? — Он подошел к двери своей камеры, с грохотом забарабанил по ней и крикнул: — Эй, там! Я племянник Джорджа Блейка! Знаете ли вы, что у вас тут заперт племянник Джорджа Блейка? Идите сюда и давайте выпускайте меня! — закричал он.

Никто не ответил.

После этого они некоторое время молчали, и скорбное, задумчивое пьяное время медленно текло вокруг них.

Вдруг Блейк заговорил:

— Роберт?

— Ну чего ты хочешь от меня? — спросил Роберт печально.

— Который час?

— Черт возьми, как, по-твоему, я узнаю, который час? — ответил Роберт угрюмым и недовольным тоном. — Ты же знаешь, они забрали мои часы.

Они еще немного помолчали.

— Эммет! — позвал Роберт.

— Я тут. Что такое?

— Они и у тебя часы забрали?

— Ну да! — внезапно заорал Блейк сердито и взволнованно. — А в них, между прочим, восемнадцать карат платины и тридцать два бриллианта; эти часы дядя Джордж купил для меня в Швейцарии. Эти часы стоят двести двадцать пять долларов, и я бы очень хотел получить их обратно, когда я выйду отсюда! — он снова закричал и загремел дверью. — Эй, вы слышите? Если какие-нибудь сукины дети попытаются украсть мои часы, мой дядя Джордж всех в тюрьму засадит! Я хочу свои часы обратно!

Никто не ответил.

Они еще немного помолчали, и, наконец, Роберт позвал хрипло, задумчиво и печально:

— Юджин!

— Ну чего тебе?

— Ты там?

— А где, черт возьми, по-твоему, я еще могу находиться? — горько сыронизировал Юджин. — Ты же не видишь тут никаких дырок в стенах, через которые я мог бы выбраться, не так ли?

Роберт рассмеялся хриплым фальцетом, а потом сказал с каким-то задумчивым удивлением:

— Господи! Господи! Кто бы мог подумать? Кто бы мог подумать, что Юджина и меня вместе засадят в тюрьму здесь, в этой дыре — в Блэкстоне, Южная Каролина. Вот возьмите меня, я только что выпустился из Йельского университета, принят в Коллегию адвокатов шесть недель назад… А ты, мой мальчик, — он опять засмеялся своим раздражающим фальцетом и продолжал, — только что вернулся после трех лет обучения в Гарварде и нате вам, уже загремел в тюрьму! Господи! Господи! Как ты будешь оправдываться перед своей матерью, когда она тебя увидит? Что она скажет тебе, когда ты ей признаешься, что был в тюрьме?

— Понятия не имею, — сердито ответил Юджин. — Заткнись!

И опять Роберт рассмеялся раздражающим фальцетом и сказал:

— Мальчик мой! Не хотел бы я ей попасться после такого! Я так рад, что я не в такой же ситуации, что и ты!

— Не в такой же ситуации! — раздраженно передразнил Юджин. — Чертов кретин, ты и есть в точно такой же ситуации!

Они ненадолго замолчали, и серое время устало тикало вокруг них, медленно, с безжалостным звуком отмеряя бесконечные минуты.

Потом Блейк прервал свое пьяное молчание:

— Гант!

— Чего тебе?

— Который сейчас час?

— Я не знаю. Они забрали мои часы, — сказал Юджин.

Серое время тикало вокруг них.

— Роберт, — позвал, наконец, Юджин, выпрямляясь на кровати и выходя из своего унылого оцепенения, — а ты видел того негра?

— Какого еще негра? — тупо переспросил Роберт.

— Ну как же, негра, с которым они пытались посадить меня в одну камеру! — ответил юноша.

— Да ладно, я не видел никакого негра, Джин, — сказал Роберт хриплым и пьяным голосом, с оттенком мягкого меланхоличного протеста. — Когда это было?

— Как же так, Роберт! — Юджин уже почти кричал возбужденным голосом, с нарастающим чувством кошмарного страха внутри него. — Ты же был здесь все время! Разве ты не слышал нас?

— Да нет, Юджин, — ответил Роберт медленно, протестующим и удивленным тоном. — Я ничего не слышал!

— Господи боже мой, Роберт! — возбужденно заорал Юджин, с каким-то даже остервенением в голосе. — Но ты не мог нас не услышать! Мы с ними тут дрались не меньше десяти минут! — сказал он.

Сейчас время борьбы казалось ему настолько долгим, если не еще дольше.

— Кто? — переспросил Роберт тупо и непонимающе.

— Ну я и те двое огромных полицейских! — продолжал кричать он. — Боже, Роберт, разве ты не видел нас? Разве ты не слышал нас? Я бодался и лягался, как бык! А они били меня по голове, пытаясь заставить меня отпустить решетку! — воскликнул он возбужденно, почти бессвязно.

— Кто кого бил? — все так же тупо спросил Роберт.

— Ну как же, эти двое огромных полицейских, Роберт, вот кто! Боже мой, ты что, хочешь сказать, что вы совсем не слышали нас, когда мы ругались и дрались там прямо рядом с вами?

— Я ничего не слышал. И кстати, ты вроде говорил про негра? — уточнил он глупым и смущенным тоном.

— Так вот, Роберт, именно об этом я тебе и говорю! — кричал Юджин. — Они пытались посадить его вместе со мной сюда…

— Куда?

— Да в камеру же! Они пытались посадить меня в одну камеру с негром! Вот в этом-то и была вся беда! — объяснял Юджин.

— Ну, Юджин, — ответил Роберт с неловким беспокойным смехом, с ноткой добродушной насмешки, что было особенно невыносимо. — Я лично не видел никакого негра. А ты, Эммет? Я был здесь все время, и я не слышал ничего необычного… Должно быть, тебе приснилось! — сказал Роберт с убежденностью в голосе, которая, хотя нестерпимо взбесила Юджина, и все же ударила, будто ножом, холодным ужасом по его сердцу.

Роберт снова хрипло рассмеялся своим раздражающим, саркастическим смехом, покачал головой и сказал:

— Господи! Господи! Юджин видел негров и полицейских, и бог знает что еще! — хриплый насмешливый фальцет раздался снова, и Роберт резюмировал: — Мальчик мой! Они пришли к тебе! У тебе серьезные проблемы — у тебя начались галлюцинации!

— Роберт, черт тебя возьми! — вскричал Юджин. — Да говорю тебе, что он был здесь! Я клянусь, что своими глазами видел, что он стоит в камере, когда я сюда только пришел! Я знаю, что я говорю, Роберт! Здесь был негр, когда меня привели!

— Ну-ну, черт возьми, Юджин, — отвечал Роберт более добродушно, но все с тем же хриплым насмешливым смехом, — у тебя только что были галлюцинации, сынок. Там никого не было, тебе просто показалось. Я думаю, ты просто отрубился, и тебе приснилось, что это случилось!

— Приснилось! Приснилось! — заорал Юджин. — Да черт возьми, Роберт, ты что думаешь, что я не знаю, когда я сплю, а когда нет? Я докажу тебе, что это был не сон! Я докажу тебе, что это на самом деле произошло! Я могу доказать это, давай спросим Блейка! — вскричал он. — Спроси Блейка! Блейк! Блейк! Блейк!

И серое время медленно скользило вокруг них падающими песчинками.

Блейк не ответил: он не слышал их разговор, зато они теперь услышали, как он тихо, медленно разговаривает сам с собой об убийстве.

— Да, сэр, — повторял он в своем тихом, спокойном, пьяно решительном монологе. — Да, сэр, я убью его!.. Да поможет мне Бог, я убью его, насмерть убью, и это так же верно, как то, что меня зовут Эммет Блейк!.. Я достану свою пушку сорок пятого калибра… Свою верную пушку сорок пятого калибра, достану, как только вернусь домой… и пойду. Пах! Пах! Пах! В ту же минуту, что увижу его. Я пойду. Пах! Пах! Пах! — заорал Блейк. — Я убью его, и да поможет мне Бог, даже если это последнее, что я смогу сделать в своей жизни! Я убью его! — продолжал повторять Блейк с пьяным упорством, по-прежнему разговаривая сам с собой. — Когда я вернусь домой, я убью его, даже если это последнее, что я смогу сделать в своей жизни! И тебя я тоже убью, — бормотал Блейк, продолжая свой задумчивый и решительный бессознательный пьяный монолог. — Ты проклятая шлюха, я убью тебя тоже! Я убью вас обоих вместе!.. Сучка! Сучка! Грязная сучка! — молодой человек вскочил на ноги и громко закричал, и теперь в его голосе было настоящее мучение агонии и отчаяния. — Я ведь знаю, где ты сейчас! Я знаю, что ты с ним! Я знаю, что ты будешь спать с ним этой ночью, ты — грязная, ничтожная…

— Эммет, дурак ты этакий, заткнись! — тотчас запротестовал Роберт с беспокойным смехом. — Ты что, хочешь, чтобы кто-нибудь в этом проклятом месте услышал, что ты говоришь?

Ужасный стыд и боль всей отчаянной жизни молодого человека неприкрыто вырвались наружу, когда он опьянел, вдруг обнажив отвратительные увечья его души.

— Не говори так! — продолжал Роберт, тревожно хихикая. — Ты же знаешь, что завтра пожалеешь о том, что сегодня болтал! Ах, Эммет, да заткнись же ты! — настаивал Роберт с протестующим и смущенным смехом.

Блейк начал громко рыдать в своей камере. Юджин стоял, прислонившись к стене, отделяющей его от Блейка, и слышал, как он плакал и сильно колотил своим маленьким кулаком по серому, похожему на шифер материалу стены, продолжая бормотать:

— Шлюха! Грязная шлюха! — плакал он. — Я знаю, она просто ждет, чтобы я умер! Я знаю, именно этого она хочет! Я знаю, вот чего она ждет!.. Вот то, о чем ты так мечтаешь, ты, сучка, не так ли? Ты так хотела бы этого, не так ли? Это тебя бы полностью удовлетворило, не так ли?.. Ах, а я все обвожу тебя вокруг пальца! Я не делаю того, что ты хочешь, не так ли? — он задыхался, в его голосе звучало дикое и мстительное торжество. — Ты ждала этого в течение последних двух лет, не так ли? А я каждый раз обводил тебя вокруг пальца, — выдохнул он. — И я буду продолжать это делать, вот так-то! Ты не дождешься, сучка, ты грязная сучка!

Молодые люди сидели через стенку, ничего не говоря, слушая с ужасом это излияние голого, неприкрытого человеческого позора; через некоторое время не стало слышно ничего, кроме тяжелого дыхания и рыданий Эммета и серого, медленно изнашивающегося, утекающего времени вокруг них. Потом его рыдания стали тише, и они услышали его слабеющее дыхание, как у уставшего бегуна. Потом он подошел к кровати и сел на нее, и не было больше слышно ничего, кроме хода времени и молчания, окутывавшего их.

Наконец Блейк снова заговорил, и теперь его голос был тихим, безжизненным и, что удивительно, трезвым, как если бы этот выплеск горя изгнал из его крови все спиртное.

— Гант! — позвал он тихим и неживым голосом, который пронизал серую тишину вокруг них.

— Да, Эммет, — отозвался Юджин.

— Я никогда не встречался с тобой до сегодняшнего дня, — сказал Блейк, — и я хочу, чтобы ты знал: у меня нет никаких претензий к тебе.

— Ну, в конце концов, ведь Юджин никогда не делал тебе ничего плохого, Эммет, — протестующе перебил Роберт. — Почему у тебя вообще должны быть к нему какие-то претензии?

— А ну, помолчи минутку! — сварливо оборвал его Блейк. — Юджин! — продолжал он сентиментальным тоном. — Я дружу со всеми, у меня, наверное, во всем мире нет ни единого врага. Есть только один человек на свете, которого я ненавижу, — продолжал он мрачно, — и я ненавижу его со всеми его внутренностями, я ненавижу всю его жизнь. Будь он проклят! Я даже ненавижу воздух, которым он дышит! — прорычал он, а затем замолчал. — Юджин, — продолжал он через некоторое время, понизив голос, задумчивым пьяным голосом, — ведь ты же знаешь человека, которого я имею в виду, не так ли?

Юджин ничего не ответил, и тогда его товарищ по несчастью повторил вопрос более настойчиво и задиристо:

— Ведь знаешь? — спросил он.

И Юджин ответил:

— Да.

— Ты чертовски прав. Ты знаешь, — сказал он тихо, медленно и задумчиво. — Все знают, кого я имею в виду. Это твой двоюродный брат, — сказал Блейк, и вдруг начал бормотать себе под нос: — Я убью его! Да поможет мне Бог, я убью его! — Внезапно, вскочив с кровати с криком, полным страдания и мучений, он снова начал колотить кулаком в жесткую шиферную стену, крича: — Я убью тебя! Я убью тебя! Сукины вы дети, яубью вас обоих!.. Я отправлю вас обоих в ад, где вам и место, даже если это последнее, что я сделаю в своей жизни!

И он снова начал ужасно рыдать, проклинать своих обидчиков последними словами, и снова бил кулаком в стену, пока окончательно не выдохся. Он отошел и снова сел на койку, бормоча пьяные бессильные угрозы.

Юджин даже не пытался отвечать ему, потому что ему было нечего сказать. Джордж Пентленд действительно был его двоюродным братом, и он увел жену Блейка и сделал ее своей любовницей, а Блейк умирал, и они это знали. Юджину вдруг показалось, что было во всей этой истории что-то темное и ужасно постыдное, что он раньше никогда в жизни толком не видел и не понимал; что-то, что абсолютно невозможно пережить, висящее над каждым человеком, который когда-либо жил с угрозой невыносимого унижения и бесчестья.

Потому что очень нелегко видеть человека — мужественного, сильного, с бесстрашным и смелым взглядом и низким голосом — физически униженным и опозоренным, избитым и выпоротым, как дворняжка, перед его женой, возлюбленной или детьми, вынужденным проигрывать, отступать, уползать; видеть, как его лицо белеет и облик труса просвечивает под маской мужественности.

Вдруг они снова услышали шаги в коридоре. Молодые люди были настолько уверены, что они принадлежали кому-то, кто пришел их освободить, что инстинктивно все встали и подбежали к зарешеченным дверям камер, ожидая, что вот-вот смогут снова выйти на свободу. К их изумлению, посетителем был Китчин. Они совершенно забыли про него, и теперь, когда увидели, как он радостно прыгает перед их камерами, с написанной на лице широкой улыбкой триумфального удовлетворения, они смотрели на него с изумленным узнаванием, как будто вновь увидели кого-то, кого знали много лет назад, но забыли по прошествии времени.

— Где? — начал Роберт хрипло, с укоризной и удивлением в голосе. — Где ты был все это время?

— У входа! — сказал Китчин торжествующе. — Сидел в твоей машине!

— У входа? — воскликнул Роберт в замешательстве, очень обиженным тоном. — А разве они не арестовали тебя вместе со всеми?

— Черт возьми, нет! — закричал Китчин, снова пускаясь в пляс от радостного удовлетворения. — Они даже не прикасались ко мне! А ведь я выпил столько же, сколько и каждый из вас. И при этом они спокойно оставили меня сидеть у входа и читать газету! Полагаю, они думали, что из всех вас я один трезвый, — сказал он скромно.

И это, по-видимому, было причиной его свободы. Впрочем, была и другая, более правдоподобная причина, которая сейчас должна была раскрыться.

— Эй, что они хотели этим сказать? Кинули нас за решетку, а ты тем временем там преспокойно читал газету? Самый большой бред, что я когда-либо слышал! — рявкнул Роберт. — Китчин! — сердито сказал он. — А ну топай к ним и скажи им, что мы хотим на свободу!

— Я говорил им! Я говорил им! — затараторил Китчин. — Именно это я им весь день говорил!

— Ну, а они что тебе ответили? — с нетерпением спросил Роберт.

— Мальчики, — сказал Китчин, качая головой с сожалением, но не в силах скрыть бурную радость и триумф. — У меня есть новость для вас, и я боюсь, что это не очень хорошая новость. Сколько у вас есть денег?

— Деньги! — воскликнул Роберт таким изумленным тоном, как будто использовать в данной ситуации этот мерзкий ресурс ему и в голову не приходило. — Какое отношение деньги имеют к нашему аресту? Мы хотим выйти отсюда!

— Я знаю, что вы хотите, — спокойно сказал Китчин, — но вы не выйдете отсюда, пока у вас не будет достаточно денег, чтобы оплатить штраф.

— Штраф? — повторил Роберт тупо.

— Ну, они это так называют, во всяком случае. Штраф, или взятка, или что-то в этом роде, черт возьми. Одним словом, вы должны это заплатить, если хотите, чтобы вас выпустили.

— И сколько это будет стоить? — спросил Роберт. — Сколько они хотят?

— Мальчики, — сказал Китчин медленно и торжественно, — у вас есть семьдесят три доллара?

— Семьдесят три доллара! — вскричал Роберт. — Китчин, да что ты такое говоришь?

— Ну, не кричите на меня, — возразил Китчин. — Я не могу ничего с этим поделать! Не я же это придумал! Но если вы хотите выйти, вы должны заплатить эту сумму.

— Семьдесят три доллара! — воскликнул Роберт. — Семьдесят три доллара за что?

— Ну, Роберт, — сказал Китчин терпеливо, — тебе придется заплатить пятьдесят долларов штрафа и доллар за издержки. Это потому, что именно ты был за рулем. Это пятьдесят один. Эммету и Юджину нужно будет заплатить по десятке на брата и по одному доллару за издержки; это еще двадцать два доллара. Общая сумма — семьдесят три доллара. Есть у вас столько?

— Ладно, грязные взяточники, сукины дети! — в свою очередь заорал Блейк. — Говорили нам, что все будет в порядке и что они отвели нас сюда, чтобы мы не навредили себе!.. Ладно, вы, дешевые коррумпированные позорные ублюдки! — он кричал во всю силу своих легких и яростно гремел зарешеченной дверью. — Мы соберем вам эту чертову грязную взятку, но подождите только, пока я выйду отсюда! — кричал он угрожающе. — Подождите, пока я выйду! Джордж Блейк вам покажет! Это будет худший день во всей вашей карьере!

Но никто не ответил, хотя Блейк и Роберт грязно ругались и выкрикивали оскорбления в адрес полицейских. Между тем Китчин терпеливо ждал возле их камер, пока их бешеные порывы не улягутся. Когда они стали поспокойнее, он посоветовал им объединить свои финансы, чтобы посмотреть, достаточно ли денег для уплаты в складчину штрафа. Но все, что у них было — в общей сложности чуть более сорока долларов, из которых большую часть составляли деньги Блейка и Роберта, Юджин мог вложить менее трех долларов — это все, что было у него при себе.

Когда стало ясно, что всей имеющейся у них наличности недостаточно, чтобы добиться их освобождения, Блейк, по-прежнему в ярости и очень рассерженный, начал громко и с пьяной бравадой рассказывать о своем знаменитом дяде; тут же нацарапал чек и потребовал, чтобы Китчин немедленно пошел к местному агенту по продаже дядиных легковых автомобилей и получил необходимые деньги.

— Любой дилер Блейка в стране с радостью обналичит чек хоть на пятьдесят тысяч долларов в любое время, как только мне это понадобится! — взбалмошно хвастался он, как будто полагая, что эта роскошная угроза должна была вселить ужас в сердца полицейских. — Да, сэр! Все, что тебе нужно сделать, — это зайти в любое агентство Блейка в стране и сказать им, что племяннику Джорджа Блейка нужны деньги! Они тут же отдадут тебе все, что у них есть! — кричал он. — Скажи им, что нам нужно десять тысяч долларов, — продолжал он, впрочем, немного снизив сумму, — и они дадут их тебе в течение пяти минут!

— Слушай, Эммет, — сказал Китчин тихо, но все же с явным выражением насмешки и сарказма на смуглом, красивом и довольно хитром лице. — Нам не нужно пятьдесят тысяч долларов. Видишь ли, мы ведь вроде не хотим купить всю эту проклятую тюрьму. Я-то, честно говоря, думал, — продолжал он спокойно и иронично, — что все, что нам нужно, это около тридцати или сорока… ну ладно, скажем, пятьдесят долларов, чтобы заплатить штраф и уехать всем вместе из этого города.

— Да, — сказал Роберт, быстро и возбужденно соглашаясь. — Ты совершенно прав! Это все, что нужно, ты прав!

— Хорошо! Хорошо! Отправляйся к дилеру Блейка! Отправляйся к дилеру Блейка! Вот что я тебе говорю! — воскликнул Блейк с высокомерным нетерпением. — Он даст тебе все, что попросишь. — Ну чего ты ждешь? — вскричал он яростно. — Давай! Иди к нему!

— Но Эммет, — тихо и рассудительно возразил Китчин своим низким голосом, глядя на чек, который Блейк нацарапал для него. — Этот чек, который ты мне дал… он на пятьсот долларов! Не лучше ли будет написать на пятьдесят? Ты же знаешь, нам не нужно пятьсот долларов, Эммет. И, кроме того, — тактично предположил он, — у дилера может не быть на руках такой крупной суммы. Не лучше ли тебе дать мне чек на ту сумму, которая нам по нашим недавним расчетам на самом деле нужна?

— Все у него будет! Он все даст! Он обязан дать тебе деньги! — кричал Блейк с упорным высокомерием. — Скажи ему, что это я тебя послал, и получишь деньги в тот же миг!

Китчин не ответил ему, он сунул чек в карман и повернулся к Юджину, говоря вполголоса:

— Слушай, ты вроде бы говорил, что тебя будет ждать твой брат и что он собирался встретиться с тобой здесь, в гостинице?

— Да, мы договорились, что он меня встретит в четыре после полудня, когда должен приехать автобус.

— В какой гостинице?

— Она так и называется, «Блэкстон»… Но послушай, Китчин! — он дотянулся через решетку и схватил его за руку, ощущая, как холодный ужас наполняет сердце. — Ради Христа, не вмешивай в это моего брата, — прошептал он. — Китчин, послушай меня! Если ты сможешь получить эти деньги от местного агента Блейка, ради бога, сделай именно так! Зачем втягивать еще и моего брата, — умолял он, — если это тайна, возникшая между нами четырьмя, и она вполне может не выходить за пределы нас четверых? Я не хочу, чтобы моя семья знала, что у меня когда-либо были подобные проблемы. Китчин, смотри, я могу добыть деньги для уплаты своего штрафа: у меня есть небольшой вклад в банке, и я выплачу из него Блейку каждый цент, который буду ему должен, если ты получишь деньги от агента его дяди. Ну же, обещай мне, что не пойдешь и не станешь рассказывать о случившемся брату!

Он держал его крепко, с отчаянным напряжением, пока Китчин не пообещал. После этого молодой человек быстро убежал, и они снова остались одни в своих камерах. Роберт, сброшенный с высокого пьедестала своих возвышенных мыслей, теперь горько и мрачно посылал проклятия полиции и ругал свою судьбу и отсутствие удачи.

Между тем Блейк, чьим единственным и главным достоинством, как теперь, к сожалению, стало очевидно, были не его личные достоинства, а лишь только то, что ему случайно повезло родиться племянником богатого, наделенного властью человека, — продолжал вещать громко и с высокомерной бравадой, что «любой агент Блейка в Соединенных Штатах будет только рад обналичить чек на пятьдесят тысяч долларов в любое время, как только я попрошу об этом!».

— Да, сэр, любой из них, и мне наплевать, где он находится! Деньги уже несут сюда! Вот увидите! Мы выйдем отсюда через пять минут!

Едва эта хвастливая тирада вылетела из его уст, молодые люди услышали шаги, быстро приближающиеся по коридору. Блейк торжествующе вскричал:

— Ну, что я вам говорил?

Юджин тоже вскочил и побежал к двери камеры, обеими руками ухватившись за решетки и вглядываясь в коридор налитыми кровью глазами, как горилла, заточенная в клетке. Китчин вошел в помещение в сопровождении полицейского и… брата Юджина!

Люк несколько мгновений смотрел на него обеспокоенным выражением лица, потом заговорил:

— Эй, как ты сюда угодил? Что с тобой случилось? — Тут он заметил повреждения на лице брата. — Юджин, тебя что, били?

Юджин ничего не ответил, только посмотрел на него с угрюмым отчаянием и мотнул головой в сторону соседних камер, где помещались два его спутника — жестом, яростно призывающим к молчанию. Люк, мгновенно и правильно истолковавший смысл этого жеста, повернулся и крикнул весело:

— Ладно, вы, ребята, просто подождите еще минутку, и я вас всех вытащу отсюда.

Потом он подошел близко к зарешеченной двери камеры, где стоял его младший брат, и с суровым и заботливым лицом, понизив голос, спросил:

— Что случилось? Кто ударил тебя? Это что, кто-нибудь из этих полицейских ублюдков? Я хочу знать!

Полицейский стоял у него за спиной, прищурив глаза и пристально глядя на них, и младший брат сказал отчаянно:

— Ты давай, сначала вытащи нас отсюда. Я потом все расскажу.

Люк ушел с полицейским, чтобы оплатить штрафы. Когда он вышел, Юджин повернулся к Китчину, который остался с ребятами, горько упрекая его, что тот нарушил свое слово, все-таки обратившись за помощью к Люку. Темные хитрые глаза Китчина нервно забегали, когда он отвечал:

— Слушай, что еще я мог поделать? Я пошел к местному агенту Блейка…

— И ты получил деньги? — перебил Блейк. — Он дал их тебе?

— Дал, как же! — насмешливо отрезал Китчин. — Он не дал мне ничего, ни единого проклятого цента! Он сказал. что вообще никогда не слышал о тебе!

Воцарилось ошарашенное молчание.

— Не имею ни малейшего понятия, что это за бред, — наконец, сказал Блёйк слабым и ошеломленным тоном. — Первый раз на моей памяти случается что-либо подобное.

В этот момент брат Юджина вернулся с двумя полицейскими, которые открыли двери камер и выпустили их. Чувство, когда человек выходит из клетки снова в свободное, неограниченное пространство, оказалось потрясающим: никогда прежде Юджин не сталкивался с физическим ощущением свободы. Даже сам свет и воздух вне камеры оказались особенно легкими, радостными и свежими; по сравнению с ними то, что было в камере, казалось, имело ощутимую гнетущую тяжесть; пространство, огороженное стенами, укрепленное и забетонированное, давило на его сердце и душу своим разрушительным весом. А теперь словно бы связывавшая его веревка была разрезана, или жестокая рука, которая держала его жизнь неодолимой мертвой хваткой, вдруг разжалась! Ощущение освобождения наполнило его тело воздушной гибкостью и силой полета.

С отчаянной жадностью, которой он никогда не чувствовал раньше, он жаждал снова ощутить свет и воздух свободы. Его не остановило даже удивление и сочувствие его товарищей, когда они увидели его опухшие губы и заплывший синяком глаз. Он проскочил мимо них и, что-то бормоча, устремился к двери.

Юджина первый раз в жизни арестовали и посадили за решетку, и теперь, в первый раз, он чувствовал и понимал смысл огромной и жестокой власти, проявления которой он видел в жизни и раньше, но всегда почему-то считал себя застрахованным от них. До этого дня ему были присущи гордость и высокомерие, характерные для молодых людей. С детства никто никогда не заставлял его с помощью силы делать что бы то ни было, и, хотя он видел миллионы доказательств применения силы и принуждения в жизни окружающих его людей (так что, как и у любого другого выходца из его родной страны, у Юджина в сердце не было ни грамма веры в закон и прочие подобные вещи, он знал, что справедливость по закону если где-то и достигалась, то чаще всего за счет случайности, а не за счет реального действия закона), он верил, как и любой молодой человек, что уж его-то собственная жизнь и тело были застрахованы от любого унижения посредством силы и принуждения.

Теперь эти наивные убеждения пропали навсегда. Но, потеряв их безвозвратно, он получил нечто более ценное.

Потому что сейчас, в тот самый момент, когда Юджин вышел из камеры, он понял, что существует другая, более земная, общая и понятная связь его жизни с жизнью других людей, чем он мог подозревать раньше. И этот опыт в том числе оказал почему-то потрясающее, уникальное влияние на его понимание и любовь к поэзии. Это может показаться смехотворным, но в его отношении к поэзии произошел переворот из-за этих нескольких часов первого в жизни тюремного заключения.

До этого момента поэтом, который более всего волновал Юджина своей силой и гениальностью, был Шелли. Но в последующие годы поэзия Шелли постепенно настолько потеряла для него смысл, что все волшебство, которым когда-то была пропитана для мальчика каждая строчка, погибло. И Юджин мог только равнодушно смотреть на пустые оболочки и призраки слов, из которых исчезло все очарование, вся вера. Он чувствовал это не потому, что слова великого поэта теперь стали казаться ему неправдой; просто Шелли больше, чем любой другой из известных Юджину поэтов, воспевал то время жизни, когда люди наиболее сильно ощущают гордость и одиночество. Эти черты пронизывают буквально все, что Шелли написал. Он воспевал тех молодых людей, чей дух, как и его собственный, столь же «неприручаемый, дикий, быстрый и гордый». Это время жизни и волшебства, которое если уж проходит, то проходит навсегда, и уже никогда не возвращается — разве что в воспоминаниях.

Но в последующие годы, в то время как физическое тело Юджина становилось грубее и тяжелее, а его чувственные аппетиты значительно увеличивались, также увеличивалась и тяжелела энергия его духа, который в детстве был порхающим, растущим, воздушным, но затем стал темнее, медленнее, крепче; тлеющий, неторопливо пробуждающийся жар, плотно сотканный и похожий на густую паутину, — вот каков стал его дух с возрастом.

И в то время как все силы и страсти его жизни все больше и больше отдалялись от детских мыслей о возвышенном, о полетах и бегстве в какие-то волшебные и доселе невиданные места, Юджину стало приходить в голову, что эти волшебные и доселе невиданные места находятся на самом деле на земле, в реальной жизни, что его окружает. Он понял, что должен бежать не от реальности, а в реальность! Заглядывать через стены, за которыми он никогда не был, исследовать вещественную, ощутимую золотую суть этой земли так, как он еще никогда ее не исследовал, искать то самое слово, ключ, дверь, к славе жизни, к удаче и счастью такому огромному, что никогда ни один человек до него не испытывал и которое столь невероятно, но ощутимо может принадлежать ему; и вся земля под его ногами может принадлежать ему, если бы он мог только принять ее.

И как только он это понял, Юджин все больше и больше обращался за духовной пищей и утешением к поэтам, которые тоже это поняли и которые описали огромные пространства этой золотой земли в своих стихах, как бессмертных доказательствах того, что они были там: к тем поэтам, которые писали не про воздух, а про землю, В их стихах воспевались и по достоинству были оценены золото и слава земли — это Шекспир, Спенсер, Чосер, Геррик, Донн, Герберт. Это Мильтон (которого глупцы называют заледеневшим и чрезмерно строгим, но который создал самые потрясающие строчки о земной страсти и магии чувств из всех когда-либо до сих пор написанных), Вордсворт, Браунинг, Уитмен, Китс и Гейне, Джоб, Экклесиаст, Гомер и Соломонова Песнь песней.

Вот их имена, и, если кто вдруг считает, что у земли нет и никогда не было никакого великолепия, пусть проживут с их книгами, как в свое время Юджин, тысячу ночей одиночества и удивления, и они покажут ему снова золотую славу земли, которая является нашей единственной землей, которая была, есть и будет навсегда; ведь только земля вечно живет и только она никогда не умрет.