И вот в таком настроении, после двух дней бесцельных блужданий по улицам города и по холмам, во время которых он совершенно не осознавал, что он делал, говорил, ел, пил, мыслил или чувствовал, Юджин внезапно решил навестить свою другую замужнюю сестру, которая жила в маленьком городке в Южной Каролине. Он не видел ее после смерти отца, которая случилась два года назад. За несколько дней до получения Юджином отказа она пригласила его приехать к ней в гости. И теперь, в большей степени руководствуясь тягой к движению, чем желанием увидеть ее или какими-нибудь еще мотивами, Юджин отправил телеграмму, что выезжает к ней, и сел в один из междугородних автобусов, которые в то время ходили по маршруту через горы. Люк договорился встретить его в Блэкстоне, в Южной Каролине, и довезти его до дома сестры.

День, когда он выезжал, был в самом конце октября, дикий и ветреный, полный залитых светом растрепанных рваных облаков, которые перетекали от серого к золотому и опять к серому. И все, что произошло в тот день, он позже вспоминал с детальной, сверкающей ясностью и яркостью.

Осень в этом году пришла резко и быстро. Октябрь был полон морозных, колючих дней, и горы в этом году были такими прекрасными, какими Юджин никогда не видел их раньше. Всего лишь за день или два до поездки, хотя вроде бы еще и рано было, внезапно выпал густой снег. Он по-прежнему лежал, легкий и ворсистый, на полях, выделялся на колоссальных массивах гор сверкающими белыми островками на застывшем суровом сером и черном фоне, накрыл толстый слой опавших листьев, которые уже потеряли свою изначальную резкость, но по-прежнему горели крупными пятнами тусклого мягкого света.

В часе езды и в двадцати пяти милях от дома его автобус притормозил у почтового отделения в горной деревушке, или скорее курорте, который располагался на вершине последней горной гряды перед тем, как дорога резко уходила вниз по направлению к Южной Каролине.

В то время как они стояли там, подъехала другая машина: открытый сверкающий, дорого выглядящий автомобиль светло-серого цвета. В нем были три молодых человека, земляки Юджина. Дорогой автомобиль подъехал, остановился, и Юджин увидел, что за рулем сидит Роберт Уивер. И хотя он не видел его с того полуночного визита, который Роберт нанес ему в Кембридже, последний уставился на него пристально, похожий на филина, и без единого слова приветствия, резко, лихорадочно и скомканно (такая речь для него вообще была характерна, и со временем она становилась еще более нелогичной и скомканной) рявкнул:

— Кто там? Кто это сидит там на переднем сиденье? Это ты, Джин?

Когда Джин подтвердил, что это он самый, Роберт спросил, куда он собирается. Юджин ответил, что едет в Блэкстон, и Роберт принялся его уговаривать выйти из автобуса и ехать с ними.

— Мы ведь тоже туда собираемся, — сказал он.

Обращаясь к своим товарищам, он добавил очень искренним голосом:

— Не так ли? Разве мы не именно туда едем, ребята?

Двое молодых людей, к которым он обращался, рассмеялись:

— Да! Это верно! Именно туда мы и собираемся, Роберт.

А один из них повторил торжественно и преувеличенно пафосно:

— Мы собираемся в Блэкстон! — Тут, казалось, легкая судорога сковала его горло, он с трудом сглотнул, икнул, и резюмировал: — Чтобы посмотреть на футбольный матч!

Это заявление вызвало новые раскаты бурного смеха. Потом все они закричали Юджину:

— Давай! Давай! Залезай! У нас много места!

Юджин вышел из автобуса, заплатил водителю, взял свой маленький чемоданчик и сел в автомобиль с Робертом и двумя его товарищами.

Они быстро тронулись с места, и почти сразу же понеслись вниз с горы, по изгибам и поворотам крутой дороги.

Спутники Роберта были молодые люди, которых Юджин раньше не знал и с которыми только сейчас познакомился. Оба, как выяснилось, недавно приехали в его родной город. Старшего из них звали Эммет Блейк, и сейчас он сидел рядом с Робертом на переднем сиденье автомобиля.

Эммету Блейку было двадцать семь лет, но выглядел он хрупким и почти изможденным; среднего роста, с прямыми черными волосами, черными глазами и узким болезненным порочным лицом. Оно, хоть и было мертвенно-бледным, источало какую-то темную и нездоровую жизненную силу благодаря слабой тонкой улыбке, которая, казалось, всегда блуждала в уголках его рта, и в неестественном блеске черных глаз.

Он вел бесшабашную и бесцельную жизнь и сильно пил: раз за разом, после очередного кровоизлияния в легких, его везли в больницу в машине скорой помощи, и его смерть казалась вопросом буквально нескольких часов. И раз за разом он снова приходил в себя, и сразу же снова начинал свои дикие гулянки с женщинами и кукурузным виски в компании Роберта и других ему подобных. У него было все хорошо с деньгами, и жил он на широкую ногу, поскольку был племянником Джорджа Блейка, известного производителя дешевых автомобилей со Среднего Запада, который за двадцать лет создал двадцать тысяч посмешищ и наводнил все дороги двадцатью миллионами их сверкающих жестяных копий.

Имя другого юноши, который был ровесником Юджина и сидел рядом с ним на заднем сиденье, было Китчин. Это был высокий, смуглый, красивый парень с обходительными манерами и приятным голосом, племянник врача, практиковавшего в их городе, но сам родом не оттуда. Юджин как-то раз видел его на улице, но никогда не говорил с ним раньше.

Было очевидно, что и Роберт, и двое его друзей были пьяны, хотя и не сильно. Что-то такое было в их манере поведения: пока слабое, но дикое и все возрастающее желание молодых людей покуражиться, когда они начинают пить. Они много и весело смеялись без всякой причины: часто упоминали, что собираются в Блэкстон, чтобы посмотреть футбольный матч, и это заявление каждый раз повергало их в хохот.

Почти сразу же, стоило Юджину сесть в машину и как только они поехали, Блейк сунул худую руку в кожаный карман двери рядом с ним, достал бутылку шотландского виски, которая была полна на три четверти и, повернувшись, вручил ее Юджину со словами:

— Сделай-ка большой глоток, Гант. Мы все тут пока что пьянее тебя.

Он как следует присосался к бутылке, глотая огненное зелье и бесшабашно ощущая, как оно стекает вниз по горлу. Внезапно он ощутил почти отчаянное чувство освобождения от серого безнадежного страдания, которое давило на него в течение нескольких дней после того, как пришло письмо. Когда Юджин закончил, он передал бутылку обратно Эммету Блейку, который взял ее, посмотрел на него с тонкой, злой, хитрой улыбкой и сказал:

— Ну, неплохо, неплохо. Что ты на это скажешь, Роберт? Сдал ли он зачет по этому предмету?

— Черт возьми, нет! — хрипло воскликнул Роберт, кидая быстрый взгляд на бутылку. — Так не пойдет! Заставь его выпить как следует, Эммет. Эй, ты должен пить пободрее, чем сейчас, если хочешь ехать с нами! — воскликнул он, а потом внезапно разразился раскатистым смехом, сгибаясь над рулевым колесом, качая головой и пьяно взывая: — Господи! Господи!

Блейк снова передал Юджину бутылку, и он выпил еще. Потом Китчин взял бутылку и выпил; вернул ее Эммету Блейку, и тот выпил тоже; потом Блейк передал ее Роберту, который перехватил ее одной рукой, ненадолго отвернулся от руля, хотя глаза его по-прежнему глядели на дорогу, и пил, пока бутылка не опустела. Тут он вышвырнул бутылку из машины через плечо. Она заскакала по дороге и упала в ущелье, или скорее, глубокий овраг, который уходил далеко вниз сразу от обочины; бутылка ударилась о камень, взорвалась тысячами сверкающих осколков, и все, кто был в машине, счастливо взревели, приветствуя этот неожиданный салют.

Прикончив эту порцию спиртного большими торопливыми глотками, передавая из рук в руки, буквально за один круг (пока их автомобиль стремительно съезжал вниз по склону горы), они почти сразу же набросились на напиток еще более мощный, огненный и быстродействующий — крепкий белый кукурузный виски, чистый, как вода, грубый и тошнотворный для непривычной глотки, сильный и быстрый, как удар мула, пламенный, удушающий, грозный и дикий. Они крепко сжимали пальцами ручку бутыли емкостью в галлон и передавали ее друг другу через плечо размашистыми движениями; они лили напиток прямо из широкого горлышка в свои подставленные глотки с густым сочным бульканьем, подобно тому, как вода льется вниз по руслу оврага, и глотали это крепчайшее пойло жадными глотками.

Это был напиток, который мог бы свалить с ног быка, спиртное потрясающее, как удар молнии, как взрыв, который бы и самого Полифема сбросил с небес на землю; и все же не только он сделал их настолько пьяными в тот день. Ибо они все были молоды, и они кричали, пели, покатывались со смеху, и раздавали друг другу тычки, и мчались, и мчались по дороге… О нет, не только виски сделал их настолько пьяными в тот день.

Просто они чувствовали, что все на земле было хорошо и славно, что все на земле существовало исключительно к их радости, что они не могут сделать ничего плохого и не способны допустить никакой ошибки; и что настолько непобедимая сила была подвластна им, что деревья должны были падать пред их автомобилем, бессмертные горы склониться перед ними; и что ничто в мире не могло бы остановить их.

А Юджину между тем казалось, что он мгновенно и полностью возродился к жизни, что он победоносно восстал от ужаса стыда, от той призрачной, неземной нереальности, которая опутала и держала его своими проклятьями. Ему казалось, что вся земля снова оживает вместе с ним, ее бессмертные и знакомые формы, ее яркость. Что он великолепным образом вернулся в жизнь, про которую он уже было думал, что потерял ее навсегда. И что все простые, бесценные земные радости и удовольствия снова были его, да притом так, как никогда раньше.

И в первую очередь с невероятным облегчением и радостью Юджин осознал, что испытывает муки голода: его пустой, иссохший желудок, который до этого в течение нескольких дней устало и с отвращением корчился от пищи, теперь, будучи простимулирован появившимся у юноши волчьим аппетитом, прямо-таки умолял о наполнении. Юджин думал о еде — еде в сотнях славных форм и разновидностей. Детальные, чувственные образы еды вспыхивали в его сознании, будто натюрморты кисти голландского мастера, и ему казалось, что никто никогда не мог нарисовать, сказать или написать о еде настолько хорошо, чтобы в полной мере заплатить дань ее прелести.

Позднее именно подобные моменты этого дня Юджин будет помнить живо и с радостью: это было, как если бы он родился заново или заново открыл для себя мир во всей его красе. И кроме этого, одной из частей, элементом всей этой гармоничной картины триумфальной радости было то. как выглядели горы в тот день, когда молодые люди мчались в автомобиле по их склонам. И аромат в воздухе, такой мягкий, еще осенний, но уже с преждевременным дыханием мороза. И резкость, и дикая радость, и сила, и восторг, которые наполнили их сердца, их глотки, их жизни. Они ощущали победу, триумф, и непобедимую силу, и какое-то редкое, славное, фонтанирующее счастье, которое ждало именно их и которым, казалось, был пропитан тот день, волшебный, полный потрясающей торжественной музыки.

Вокруг них, над ними, под ними — в живом и сияющем осеннем воздухе, на порыжевшей осенней земле, в колоссальных силуэтах гор позади них, с их мягкими переходами оттенков (тусклые коричневые, сочные и печальные красные, темно-бронзовые, нежные желтые) — в грубой сырой глине, почве предгорья, в громадных бурых стернях хлопковых полей, в тысячах неосязаемых и невысказанных мелочей слышалось торжествующее дыхание триумфа и радости. Это было в конце октября: запах дыма носился в воздухе, запах горящих листьев, лай собаки, дымчато-красные и золотые, как цветочная пыльца, оттенки сочетались в сочном, выцветающем, печальном и ликующем свете дня. Где-то далеко на железной дороге раздавался стук огромных колес, плач свистка и звон колокола уходящего поезда.

И, наконец, бессмертный облик самой земли, с дышащими паром безграничными неровностями ее голубых просторов, с огромными и одновременно близкими массивными осенними горами. С ее надежными, уютными и знакомыми деревьями: соснами, дубами, каштанами, кленами и акациями, со знакомым и неказистым зрелищем красной глины под ногами… Незабываемая и неописуемая естественность этой земли, ее грубость, дикость, богатство, неухоженность, уродство, безграничная таинственность и полная изученность, и, наконец, ее одинокая, призрачная, чарующая музыка — странный дух времени и одиночества, который вечно парит над этой землей и который невозможно описать, но можно призвать с помощью коровьего колокольчика, чей звук разносит ветер по отдаленных долинах, с помощью одинокого свистка уходящего поезда или просто с помощью свистящего порыва ветра, который продирается через жесткие горные травы, когда приходит весна. Все это Юджин чувствовал, все это он познал еще в детстве и в то же время никогда не мог описать словами. А теперь он, казалось, знал и понимал все это так, как будто сам стал языком и словами о своей родине: он стал ее сыном еще более, потому что пробыл так долго вдали от нее, стал ее глазами еще более, потому что только сейчас увидел ее снова такой, как ее, должно быть, видели первые поселенцы на этой земле — видели с любопытством, с любовью, с признательностью.

И все же для него все эти моменты вдруг заговорили мгновенно, невыносимо, торжествующе — не о доме, возвращении, не о том, чтобы осесть на месте, а об одной лишь картине, которая навсегда была выжжена в его мозгу и с торжественной музыкой поднималась в его сердце. И эта картина представляла собой образ заколдованного города, где, казалось, его безумный волнующийся дух смог бы найти некую цель и некое торжество и о котором напоминало все на земле, даже те надежда и радость, рождавшиеся сейчас в его сердце.

Когда они спустились с горы и въехали в Южную Каролину, они уже были очень пьяны. На пыльной дороге из песка и глины, зажатой между какими-то хлопковыми полями, они остановили автомобиль и вышли в поле, чтобы помочиться. Хлопок был жесткий и сухой, с пушистыми коробочками, и его грубые коричневые стебли вставали безграничными ровными рядами. Посмотрев вниз, Юджин увидел старую знакомую, родную красную глину.

На одном краю поля, как будто бы очень далеко и одиноко, стояла негритянская лачуга, а за ней пустой участок, поросший сосняком. Теперь, когда рев мотора утих, на всю землю будто опустилась огромная, задумчивая тишина, сонный осенний дым и тепло, невероятно одинокое и скорбное, трагическое пророчество о скором приходе зимы и смерти, а еще — хранящее одинокую, печальную и ликующую тайну земли.

Юджин вытащил несколько крупных хлопковых стеблей из иссохшей красной земли, и радостно продел один из них через петлю на отвороте своего пальто, хотя стебель был длиной два фута и неудобно болтался. Затем он снова, пошатываясь, отправился в сторону машины, держа остальные стебли хлопка в руках, сел на сиденье и немедленно начал рассказывать своим спутникам о хлопке, произнося целую страстную тираду о горах, полях, хлопке и родной земле. Он пытался поведать им о Юге и о том, как стебель хлопка является своего рода символом Юга и молодых южан, хотя они все чувствовали и действовали так же, как молодые люди родом из любого другого места.

Но в тот момент Юджин пытался рассказать о тех годах, что он провел вдали от дома, и о своем возвращении, и как он снова открыл для себя свою родную землю, и что он был, слава богу, одним из них. Он говорил, размахивая стеблями хлопка, и видел всю суть того, что он хотел сказать, в этих стеблях. И все это, хотя и несвязное, пьяное, путаное, казалось ему настолько красноречивым и прекрасным, настолько правдивым, страстным и точным, что он начал плакать от радости, продолжая ораторствовать. А его спутники — они были, конечно, в восторге: они выли от смеха, с энтузиазмом подбадривали его, хлопали его по спине, пожимали друг другу руки и кричали: «Клянусь Богом! Слушайте, что он говорит!.. Давай, жги, сынок! Мы с тобой!.. Черт возьми, да ты горяч! Вот так, сынок!.. Продолжай в том же духе! Ура-а-а!»

Между тем Роберт ехал с огромной скоростью. Они мчались и мчались меж хлопковых полей по пыльным, песчано-глинистым дорогам, принимая визги женщин и крики мужчин (чьи автомобили, легковые и грузовые, они неизменно обдавали облаками желтой пыли, проезжая в опасной близости от них), за восторженные аплодисменты и ободряющие возгласы. Эта иллюзия только подстегивала их куражиться еще больше.

Результатом всей этой гонки было то, что они, наконец, ворвались в город и, наводя страх, пронеслись по центральной улице, даже не подумав сбавить скорость. Их уже ждали. Перепуганные люди названивали в полицию на протяжении последних пятнадцати миль их безумного путешествия, и теперь они внезапно были вынуждены остановиться, увидев кучу полицейских, которые выстроились поперек улицы в два ряда — крупных, краснолицых деревенских полицейских, — чтобы перекрыть им движение.

Первые восхитительные, сверкающие и дикие последствия алкоголя постепенно выдохлись, и, хотя они по-прежнему чувствовали себя полными мощи и первобытной разрушительной силы, кукурузное виски теперь догорало в их крови тупым, мрачным и жестоким опьянением. Юджин, казалось, видел очень ясно все объекты и фигуры — грубые лица полицейских, их неуклюжие, как чурбаны, тела, сонные и пыльные улицы в тепле осеннего дня.

Трава на газонах была тусклой, сухой и сморщенной; листва на деревьях поредела, пожелтела и стала сухой и мертвой; кучки опавших листьев шуршали в канавах, другие же листья быстрые порывы ветра гоняли туда-сюда по улицам, а потом они снова затихали неподвижно.

Роберт притормозил и остановился перед этой сплошной стеной крепкой сине-красной деревенщины: полицейские окружили их и тяжело полезли через борта автомобиля, двое оказались на подножках, двое — по одному с каждой стороны — уселись с Юджином на заднем сиденье, а еще один сел с Робертом и Эмметом Блейком на переднем сиденье.

— Ладно, ребята, — сказал один из них, по-доброму и достаточно небрежно, сочным, звучным и немного подвывающим голосом сельского жителя, — а теперь поезжайте-ка к полицейскому участку.

— Да, сэр! Так точно, сэр! — немедленно ответил Роберт кротко и послушно, с комичной пьяной готовностью. — Кстати, где он у вас тут, капитан? — уточнил он заискивающим тоном.

— Дальше по этой улице, по правой стороне от вас, — уточнил полицейский в своей протяжной деревенской манере, — пока не увидите второй поворот, а там будет стоять водоразборная колонка. Вот там поверните налево.

— Так точно, сэр! — сказал Роберт подчеркнуто сердечно, снова заводя машину. — Мы все тут впервые, знаете ли, — солгал он, как будто надеялся, что эта ложь поможет загладить их вину. — Мы не знаем, где здесь что.

— Ну-у-у, — протянул полицейский с какой-то вычурной сердечностью, — может быть, в следующий раз, когда вы вернетесь, вы сможете получше познакомиться с этим местом, — сказал он, подмигивая товарищам, и все они расхохотались. — Мы рады видеть вас, ребята, — продолжил он, все еще сохраняя это фальшивое добродушие в голосе. — Мы, знаете ли, уже наслышаны о вас, — сказал он, снова подмигивая своим товарищам, — и очень уж хотели с вами лично познакомиться.

Тут стражи порядка снова громко расхохотались, воздавая должное остроумию их оратора.

Все полицейские были крупными мясистыми мужчинами, с протяжными добродушными голосами и красными шеями. Они носили огромные ботинки с квадратными носами, пыльные черные фетровые шляпы военного образца с широкими полями и были одеты в довольно безвкусную и неряшливую форменную одежду, с лампасами из золотой тесьмы по бокам мешковатых брюк, с расстегнутыми нижними латунными пуговицами на толстых синих кителях, из под которых виднелись грязные рубашки, обтягивающие здоровые животы. Их лица были туповаты, но полны силы и энергии, безграничного и бессмысленного животного добродушия и в то же время безграничной и бессмысленной животной жестокости — стремительной, вулканической, убийственной. Она каким-то ужасным образом отражалась в их широких, тонкогубых, ужасно злобных ртах и сочеталась с удивительной живостью, сконцентрировавшей в себе все дикие и чувственные силы природы и поэтому находившейся уже где-то за пределами природы, как будто сверхъестественной в своих диких и бессмысленных качествах.

Юджин видел, как они обычно стоят без дела на перекрестках маленьких городов, огромные и неряшливые, помахивая своими дубинками в больших мускулистых руках, выражая своими большими красными лицами и широкими тонкими ртами безграничную жестокость и одновременно добродушие, и как толпы людей роятся вокруг них. Он слышал их протяжный подвывающий деревенский акцент, который воплощал весь простор их родной земли, и видел, как их медленные умы просыпаются навстречу бессмысленной и кровавой ярости.

Однажды в детстве он видел одного из них, тяжеловесного гиганта, такого огромного, что он переваливался из стороны в сторону, когда шел, и, казалось, заполнял всю улицу своими колоссальными габаритами, видел, как тот избил дубинкой до смерти пьяного старика, представлявшего собой маленький тощий воющий мешок с костями и хрящами. Он бил старика по голове, пока кровь не полилась по его редким седым волосам, она струилась сверкающими красными потоками по лицу и бороде, и казалось невероятным, что в таком маленьком старом человечке может быть столько крови, целые фонтаны яркой крови…

И эти огромные существа вызывали в уме Юджина историю этой земли и народа, чудовищную, дикую, неописуемую, тщательно замалчиваемую историю, которую он знал, и все знали, до самых корней и о которой он не мог говорить, но все-таки должен был когда-нибудь рассказать, или ему пришлось бы умереть. Потому что в этих мужчинах очевидно проявлялась не только дикая и бессмысленная энергия самой земли, со всем сопутствующим, что было первобытного, чувственного, плодородного, жестокого и добродушного — вся суть жизни, но также в них были страх, обида, ужас, который навалился на них своей колоссальной махиной, океаном безымянного, бросающего в дрожь страха, и сломил или уничтожил их души.

Двое полицейских, которые вскарабкались на заднее сиденье автомобиля и теперь сидели по бокам от Юджина, обладали как раз такими гороподобными фигурами, тяжелыми, но с какой-то нездоровой и уродливой мягкостью, мясистыми и жирными, без какого-либо намека на ту мускулистую поджарость и грацию, которая обычно бывает присуща молодым людям. Заднее сиденье автомобиля было слишком узким — это была новая спортивная модель, рассчитанная не более чем на четверых, и теперь огромные фигуры двух полицейских, зажавших Юджина своими телесами, внушали ему отвращение и омерзение.

Тем не менее чувство торжествующей власти еще не стерлось полностью из его души; и хотя он сразу понял, увидев, как полицейские выстроились поперек улицы, что они находятся под арестом и будут доставлены в городскую тюрьму, эта мерзкая перспектива не причинила ему никакого беспокойства. Наоборот, чувство пьяной радости было еще так сильно в нем, что все на земле казалось ему прекрасным, и даже все, что произошло, было замечательно. Он с радостью приветствовал новый опыт своего ареста и привода в тюрьму так, как будто ему очень повезло и ему выпал какой-то особый славный опыт, специально предназначенный для него. Его буйный восторг от жизни был так велик, что сейчас он даже любил этих проклятых полицейских.

Юджин взвыл от смеха, хлопнул их по широким спинам и положил руки им на плечи, говоря:

— Клянусь Богом, вы отличные парни, вы оба, вы заслуживаете того, чтобы чего-нибудь выпить!

При этих его словах Роберт беспокойно рассмеялся, поспешно заверив полицейских:

— Не обращайте на него внимания! У нас при себе нет ни капли спиртного! Клянусь, ничего нет!

Один из них, однако, принялся рыться в машине и через некоторое время торжествующе извлек бутыль из-под ног Блейка, где тот пытался ее спрятать.

— Вот оно, ребята! — воскликнул он, демонстрируя находку. — Я нашел спиртное!

Стеклянная бутыль была почти пуста, но в ней все еще было около дюйма виски. Лицо Роберта приняло обеспокоенное выражение; по тогдашним законам, если в такой ситуации у человека находили спиртное, это могло вылиться в конфискацию автомобиля.

Блейк тем временем говорил тихим, хитрым и убедительным тоном, пьяно обещая взятку полицейскому на переднем сиденье:

— Ну, я же знаю, что вы, ребята, не хотите создать нам никаких проблем. Мы не делали ничего плохого, просто пропустили пару глоточков в хорошей компании, и, если вы, ребятки, просто забудете об этой истории, мы с вами прямо сейчас все обстряпаем. Все, что вы пожелаете, — прошептал он хитро, — а мы тем временем смоемся из города прямо сейчас, и никто ничего не узнает обо всем этом. Что вы на это скажете, а? Ну же! Вы ведь можете сделать это! — продолжал он с заискивающей ухмылкой.

Полицейский, к которому он обращался, добродушно улыбнулся, но ничего не сказал. В этот момент они подъехали к полицейскому участку, небольшому обшарпанному зданию из кирпича, с решетками на окнах, которое располагалось в переулке.

Убогая улочка выглядела теплой, тусклой, сонной, населенной призраками осени; но в то самое мгновение, как полицейские вышли из участка и открыли двери, и веселые пьяные молодые люди вылезли из автомобиля, как по волшебству, словно из ниоткуда возникли: шайка оборванных негритянских мальчишек, ухмыляющиеся зияющими ртами деревенские жители с красными лицами, громоздкие толстые парикмахеры в одних рубашках и похожие на червей-паразитов зеваки. Все эти люди собрались вокруг них, хихикали и болтались поблизости, прижимали носы к зарешеченным окнам и с любопытством наблюдали, заслоняя глаза от солнца, как полицейские вели их в участок.

Когда они пошли, Роберт немного поотстал и хриплым, жалобным, беспокойным голосом спросил полицейского, который вел его, держа за руку:

— За что вы нас забираете? Мы ничего не делали. Честное слово! Что вы собираетесь делать с нами?

Полицейский добродушно улыбнулся, потом сказал душевным, примирительным тоном:

— Ох, да мы ничего не собираемся-с вами делать. Мы просто боялись, что вы, ребята могли врезаться во что-нибудь, пока ехали, и навредить себе, вот и все. Мы просто решили отвезти вас сюда и дать вам здесь прийти в себя некоторое время, пока вы не почувствуете себя лучше, — сказал он, подмигивая своим товарищам.

— Ну, — сказал Роберт угрюмо, бросив беспокойный взгляд на свой сияющий автомобиль и очевидно не желая с ним расставаться, — я хочу, чтобы мой автомобиль был здесь, когда я выйду. Правда, ребята, если что-нибудь случится с ним, будет большая беда, — грозно пообещал он.

— Эта машина будет здесь, когда вы выйдете, в том же самом виде, как вы ее оставите, — преувеличенно сердечным тоном ответил полицейский. — Никто и пальцем не прикоснется к ней. Нет, сэр! Я буду присматривать за этим автомобилем самолично! — заверил он, снова подмигивая остальным.

— Ну ладно тогда, — согласился Роберт. — Это все, что я хотел узнать.

И все они зашли в полицейский участок.

Комната, в которую они вошли, была довольно большой, и сначала, поскольку они зашли в нее с яркого солнечного света и перед глазами у них все плыло из-за опьянения и ареста, она показалась такой темной, что Юджин не мог разглядеть в ней ровным счетом ничего. Затем он увидел, что это квадратной формы, с высокими потолками помещение; в нем были вытертые деревянные полы, стены понизу обшиты темно-коричневыми лакированными панелями, а выше грубо побелены. На выходящей на улицу стене помещались помимо двери еще два зарешеченных окна, маленьких и очень грязных, через которые почти не проникал свет.

В одном углу комнаты, там, откуда они вошли, был ряд унылых зеленых шкафчиков, вероятно, для полицейских, а на другом конце высокий, квадратный, грандиозного вида письменный стол, который был также темно-каштанового цвета и который, казалось, был поставлен на возвышении — вроде подиума — несколько дюймов в высоту. На столе горела лампа с зеленым стеклянным абажуром, за столом восседал еще один крупный краснолицый полицейский. Судя по его властному виду и военной пышности его неопрятной формы (у него на плечах были погоны, так великолепно расшитые толстой золотой тесьмой, что они сделали бы честь мундиру генерала морской пехоты), он, похоже, был здесь самым главным.

Что касается остальной части комнаты, в ней почти ничего не было, кроме ряда изношенных и покосившихся деревянных стульев с закругленными спинками, стоявших вдоль стены, и больших латунных плевательниц, которые, судя по протертым до голого дерева половым доскам вокруг них, служили скорее мишенями (и, очевидно, далеко не всегда с успехом), чем использовались по прямому назначению.

В целом все это место имело незабываемый вид и запах, присущие всем полицейским участкам, везде и всюду — и в особенности в маленьких городах. Его тяжелый, несвежий воздух был пропитан запахом дешевых сигар и табачной смолы, старого потертого полированного дерева, человеческого пота и мочи, толстой шерсти и в дополнение ко всему этому сильным запахом дезинфицирующего моющего средства. И каким-то магическим образом, в самом этом запахе — черством, темном, полном усталости — также чувствовались явственные ноты ужаса, угрозы и предчувствия беды. Как будто вся огромная и грязная хроника человеческих трагедий и ошибок, свидетелем которых была эта мрачная комната, вся жестокая, убогая греховность маленького городка, всё кишащее, отвратительное, вульгарное братство бедности, порока и несчастья, все, что вылезало из своих крысиных нор в темных глубинах старых кирпичных зданий, выходило на охоту из дешевых гостиниц, бильярдных, маленьких грязных баров-забегаловок, негритянских лачуг и покосившихся деревянных борделей возле железнодорожных путей, — все это огромное братство тертых, битых, покрытых шрамами мужчин и женщин (тут и бывшие заключенные негры, и пьяная деревенская молодежь, и дешевые бутлегеры, и грязные проститутки, и все их тайные маман и сутенеры; тут и мошенники, и алкоголики, слюнтяи, драчуны, дебоширы — в общем, те, кто зарабатывает себе на жизнь пороками, и те, кто становится их жертвами), как будто вся эта целая огромная армия боли, преступности и нищеты оставила в этой комнате страшные отпечатки своих ужасных историй, настолько несмываемые и неизгладимые, что даже воздух пропитался их горем и страхом; даже деревянная мебель, стены, полы и потолки покрылись густым дегтем человеческого убожества.

Когда они вошли, полицейские выстроили спутников Юджина перед внушительным постаментом, где сидел дежурный, а его самого осторожно поставили в стороне, прислонив к стене, как объект слишком редкий и драгоценный, чтобы мурыжить его вместе со всеми. После этого, когда крупный мужчина за столом мрачно и недоверчиво сверкнул на них глазами, один из полицейских, обращаясь к дежурному сержанту, указал на Юджина кивком головы и сказал своим звучным голосом:

— Вот этот вот верзила тут самый пьяный из всех.

И сидящий на троне главный полицейский бросил на Юджина мрачный взгляд с враждебным и подозрительным видом, абсолютно ясно говорящим, что ничего хорошего он от Юджина и не ждал.

Юджин на самом деле даже не понимал, насколько сильно он был пьян, пока не почувствовал спиной стену участка; а между тем он был пьянее, чем когда-либо в жизни. Он ощущал, как постепенно соскальзывает вниз по стене, потом рывком выпрямлял свои подгибающиеся колени, но тут же начинал медленно соскальзывать вниз по стене снова. Комната перед его глазами плавала, качалась и лишь ненадолго порой останавливалась, и все предметы то смазывались и таяли, то снова обретали свои обычные формы.

Тем не менее он осознавал, что полицейские обыскивали его и его спутников, хлопая их по карманам в поисках какого-либо оружия, изучая их кошельки и письма, чтобы опознать их личности, изымали у них часы… Они предъявили молодым людям несколько официальных обвинений, хотя некоторые из них, если честно, не имели к ним никакого отношения. Пьяными Юджин и его спутники, несомненно, были; нарушали порядок — ну, наверное, хотя им самим так не казалось; опасное вождение, конечно, тоже допустили, тут возразить нечего; но вот в сопротивлении офицеру полиции при исполнении они были до сего момента абсолютно, целиком и полностью невиновны.

Но именно таковы были обвинения, предъявленные им громко, зычно, с деревенским прононсом. И в торжественных голосах полицейских, и в той зловещей умелой манере, с которой они обыскивали молодых людей, будто они были бандой вооруженных головорезов, и во всем их поведении, которое отдавало заочной школой детективного мастерства, и наконец, в напыщенных провинциальных интонациях того полицейского, который указал на Юджина, говоря: «Вот этот вот верзила тут самый пьяный из всех», было что-то комичное и нелепое.

Но в их ощущении собственной силы, в упорной и почти заговорщической манере, с которой они сплотились воедино против молодых людей, оставив свое добродушие и веселье, что до сих пор им были присущи, было что-то уродливое и отвратительное, что-то жестокое, деревенское, неразумное, что сделало их самих похожими на банду. Их поведение однозначно сказало молодым людям, что «уж теперь-то они были в полной власти» полиции, что они были «опасные чужаки», а значит, по умолчанию подозреваемые в чем угодно, что им надлежало молча и покорно склонить головы перед тиранией местной неприступной и непобедимой для них власти.

Наконец, громкие пафосные формальности с предъявлением обвинения были закончены, сержант нацарапал в своей книге все необходимое, а главный полицейский поднял голову и строго приказал:

— Ну ладно, ребята! Берите их и закрывайте в камеру!

После этого молодых людей провели обратно по коридору в большое помещение высотой в два этажа, с кирпичными стенами, цементными полами и двумя рядами грязных зарешеченных окон. Через окна лился серый, холодный свет; все помещение создавало общее ощущение какой-то сырой и липкой тьмы, отличаясь жесткой, четкой и прямоугольной новизной стали и цемента, которых не было в других комнатах; казалось, что тюрьма была более поздней постройки, то есть впоследствии пристроена к участку. В этом помещении было несколько рядов камер, поднимающихся ярусами до самого потолка. Когда они вошли, все было тихо, но буквально через секунду пьяная негритянка в одной из камер заорала и принялась метаться и рыдать, тряся прутья решетки своей камеры, как сумасшедшая обезьяна. Крутом стоял мерзкий зловонный запах застоявшихся фекалий, смешанный с запахом дегтярного дезинфицирующего средства и с примесью более резкого едкого запаха какого-то аммиачного раствора.

У первого ряда камер они остановились, и полицейские, державшие Роберта и Эммета Блейка (только теперь Юджин с огромным удивлением обнаружил, что Китчина с ними не было), открыли двери камер под номерами два и три и засунули Блейка и Роберта в них. Как понял Юджин, последняя, крайняя камера в ряду была предназначена для него, и он послушно стоял, слегка придерживаемый одним из полицейских, пока другой собирался отпереть дверь.

Вдруг, когда дверь распахнулась и Юджин шагнул в камеру, его зрение несколько прояснилось, и он увидел молодого негра, стоящего в камере, рядом с выступающей из стены железной кроватью. Негр глядел в его сторону с крайне испуганным выражением на лице, что предполагало, что он спал на этой кровати и был грубо разбужен шумом, который они наделали своим появлением.

В то же мгновение одна-единственная маниакальная и непреходящая мысль загорелась в воспаленном пьяном мозгу Юджина. Он решил, что его подселили к этому негру потому, что тюрьма была переполнена и не хватало свободных камер, а потом развил свою мысль — и именно это заставило его так обезуметь, и именно это он нашел особенно невыносимым, потому что, как сказал полицейский, когда привел молодых людей, «этот верзила самый пьяный из всех», и они, должно быть, решили, что он слишком пьян, чтобы заметить негра или придать значение той шутке, которую полицейские с ним сыграли.

По этой причине — и только по этой причине — он поступил так, как поступил. Что касается самого по себе негра, Юджин не испытывал никакого недовольства по его поводу, но чувство стыда и позора затопило его всепоглощающим потопом, когда он увидел камеру и понял, что он должен сидеть в ней, будто зверь в клетке; это чувство было настолько велико, что ему было бы все равно, с кем он вынужден разделить эту камеру, если бы это отвечало обычаям страны — делить ее таким образом. Но не в обычаях его страны было помещать белого в одну комнатушку с негром, и он знал это. Чувство, что сейчас полицейские его обдурили, воспользовались его пьяным состоянием и что с ним обращались менее справедливо, чем с другими, так сильно задело его обезумевшую гордость, что он повернулся и пнул железную дверь, саданув ею прямо в лицо полицейскому, который как раз собирался ее закрыть.

Затем он попытался выйти из камеры. Когда он это сделал, прибежали два больших краснолицых полицейских, тяжело дыша, и с какой-то противной деревянной неуклюжестью попытались запихнуть его обратно в камеру. Когда у них это получилось, что-то темное, серое, страшное, чего он никогда не знал в себе раньше, поднялось в его душе — эта сторона его личности, которую он сейчас увидел в первый раз, часто возвращалась затем в последующие годы.

Когда полицейские рванулись к Юджину, его ярость и отчаяние были так велики, что он почти не чувствовал (или вообще не чувствовал) страха, но зато ощущения мерзости и отвращения были настолько ужасны, что они сводили его с ума, и он, казалось, тонул в них. И первой видимой и реальной, хотя, возможно, не основной, причиной этих ощущений мерзости и отвращения были как раз гороподобные фигуры двух полицейских, и ощущение их огромных мягких кряжистых тел, которые пытались его заблокировать. В самом деле, если бы они подавили его бунт в самом начале, просто стукнув его по голове дубинкой, он, возможно, несколько мгновений чувствовал бы страх, прежде чем дубинка опустилась бы на его череп, но он хотя бы не чувствовал мерзость и отвращение.

Но зрелище, ощущение, запах, внешний вид этих огромных мягких гор плоти, и отвратительная неуклюжесть их движений, были самым ужасным из всего. Когда они бросились к Юджину и попытались засунуть его обратно в камеру, он ухватился за решетки по обе стороны от двери, и начал выть, проклинать их самыми гадкими ругательствами и пытаться боднуть их головой. Увидев такой отпор, полицейские встали рядом, став похожими на сидящих на корточках будд, схватились за прутья огромными мясистыми руками, в которых совершенно не было ни мускулистости, ни изящества, и поперли на Юджина своими огромными мягкими животами.

Они стояли, полуприсев на корточки, бок о бок, хватаясь мясистыми руками за прутья решетки: задыхающиеся, крупные красные лица покрыты потом, огромные пуза как-то неприлично похожи на женские, такие широкие и жирные; и этими мягкими тяжелыми животами они неуклюже пытались оттолкнуть его обратно в камеру. Все это, включая омерзительный контакт их плоти с его собственной, наполнило его такой бесконечной ненавистью, ужасом и отвращением, что он окончательно разъярился.

Он начал выбираться из камеры. Когда ему это удалось, двое огромных полицейских снова неуклюже рванулись вперед и попытались оттолкнуть его обратно. Один из мужчин поднял увесистый кулак и крикнул:

— А ну, полезай назад в камеру, или я тебя ударю!

Огромный мясистый кулак врезался прямо в нос и рот Юджина. Он мотнул головой и выругался: вокруг него как будто кружились звезды и взрывались ракеты. Кулак врезался второй раз, поставив теперь синяк под глазом; юноша заорал как раненый зверь, и, проклиная полицейских самыми ужасными ругательствами, какие знал, используя свою голову в качестве тарана, принялся снова и снова яростно бодать жирные красные лица.

Между тем другой, кряхтя и пыхтя, высунув язык между зубами, начал бить, тянуть и отрывать пальцы одной руки Юджина, пытаясь ослабить их захват на прутьях решетки; он крикнул коллеге:

— Эй, Джим, хватай другую руку мерзавца, попробуй заставить его отпустить решетку!

В течение всего этого времени, пока Юджин проклинал и бил полицейских, он также кричал что-то вроде:

— Вы, проклятые краснолицые ублюдки из Южной Каролины, вы не можете запереть меня здесь с негром! Нет, нет, вы не можете!

И теперь он почувствовал, как что-то грубое и ворсистое скребется под его рукой. Это оказалась голова перепуганного негра. Он, извиваясь, пролез под рукой Юджина и оказался снаружи, глядя своими яркими белками глаз через плечо полицейского; когда же Юджин увидел, что они больше не собираются держать негра в одной камере с ним, он покорно вернулся в камеру и дал себя запереть. Он чувствовал себя ужасно плохо, и все тошнотворно плыло вокруг него: через какое-то время он склонился над унитазом, и его вырвало. Потом он сел на край кровати и смотрел вперед, не думая ни о чем, просто ощущая нечто отвратительное, как большое серое пятно, внутри него.