На протяжении всего этого последнего октября — последнего октября, который Юджин провел у себя дома, — он с отчаянием и безумной надеждой день за днем ждал письма. Это должно было быть одно из тех волшебных писем, которых так ждут молодые люди, которые должны мгновенно принести счастье, славу, победу, то есть все то, о чем тоскуют и чего жаждут их души и сердца, и которые никогда не приходят.

Каждое утро он вставал с бьющимся сердцем, дрожащими руками и трясущимися губами. Потом, будто заключенный, который лихорадочно надеется на чудесное сообщение о помиловании, которое непременно должно прийти в этот день, он ждал прихода почтальона. И когда тот приходил, даже когда он еще не доходил до дома, в тот момент, когда Юджин слышал его свисток, юноша бросался на улицу, буквально вырывал почту из крепких рук ошалевшего почтальона, и начинал копаться в ней, как сумасшедший. Он искал то самое письмо, которое наконец-то возвестит о том, что он достиг счастья, славы, сияющих высот успеха. Ему было двадцать два года, он был безумен и глуп, но все юноши мира в его возрасте, наверное, были такими же.

Затем, когда становилось понятно, что замечательное письмо опять не пришло, его сердце падало куда-то в пятки, будто наполненное свинцом; день мгновенно терял всю свою яркость, золото и музыку, и он топал обратно в дом, бормоча себе под нос, будто заболевая от отчаяния и страданий, и думая, что теперь, конечно же, его жизнь точно кончена. Он не мог есть, спать, стоять, сидеть, отдыхать, разборчиво говорить, оставаться спокойным более пяти минут. Он уходил бродить, непрестанно говоря сам с собой: сначала вокруг дома, потом выскакивал в город, слонялся вверх-вниз по главной улице, останавливаясь, чтобы поболтать с бездельниками у аптеки; потом взбирался на все холмы и горы вокруг города и взирал на него сверху вниз с видом ужаса и неверия. Все казалось кошмарным, похожим на сказку, нереальным. После его долгого отсутствия и возвращения, город и все люди в нем казались ему и столь же хорошо знакомыми, как лицо родной матери, и одновременно столь же чужими, как дурной сон. Казалось, он не способен вернуть свою жизнь, или хотя бы наполнить ее какой-то осязаемостью, телесностью: он был человеком, который видит свою молодость во сне. Кроме того, ему казалось, что город в его отсутствие как-то съежился, стал маленьким, хрупким, похожим на игрушечный. Он дошел до того, что, когда шел по улице, порой думал, что может пробить локтем стену, как будто стены были бумажные, или снести какое-нибудь здание, как если бы оно было сделано из соломы.

Затем он спускался с холмов и снова шел в город, отправлялся домой и продолжал сновать, бормоча себе под нос, по дому, который теперь был таким же реальным-нереальным, знакомым-чужим, как и весь город, и его жизнь, казалось, проходила там, как сон. Затем с воспрянувшей надеждой и бьющимся сердцем он начинал ждать следующей почты; и, когда почтальон приходил, но без письма, все эти бешеные метания и бормотания начинались сначала.

Его семья видела безумный свет в его глазах и бессмысленных движениях, слышала признаки помешательства в нечленораздельной речи. Он чувствовал, как они шептались; и иногда, поднимая глаза, он видел, как они смотрят на него и их лица полны тревоги и изумления. И все же он не думал, что сошел с ума, хотя и подозревал, как выглядит в их глазах.

Тем не менее в течение всего этого периода безумия и отчаяния его семья была так добра и терпима, как никто другой на земле.

Его мать все это время относилась к нему с мягким сочувствием, сообразно своей сильной, полной надежд, нерешительной, раскидывающей щупальца и плетущей паутины натуре, как она любила — уходить в себя, тянуть время, колебаться и никогда не принимать решения, но снова и снова ткать паутину пустой суеты, поджав губы, уйдя мыслями в какие-то мечты и надежды, — хотя в глубине души она на самом деле всерьез не верила, что он может преуспеть в том, что хотел бы сделать.

Порой он разговаривал с ней в периоды возвращения надежды, в периоды, когда его энтузиазм возносился до небес, опьяненный его бурными фантазиями, — он живописал матери блестящие картины славы и богатства, которые, как он был уверен, ожидали его, как только его пьесу поставят на сцене. И мать слушала, время от времени поджимая губы, погруженная в свои мысли, сидя перед камином, сильно, но свободно сплетя руки над животом. Наконец она поворачивалась к нему с гордой, трепетной и одновременно шутливой, несерьезной улыбкой, игравшей в уголках ее рта. Именно так она всегда улыбалась, когда он был ребенком и рассказывал ей о каком-нибудь своем прожекте с взбалмошным энтузиазмом.

— Хм, сыночек, знаешь, что я тебе скажу! — однажды начала мать все тем же мягким шутливым тоном, как будто он все еще маленький ребенок. — Это очень хвастливые разговоры, как говорится, — тут она тронула пальцем крыло своего широкого красного носа и рассмеялась застенчиво, но с удовольствием, — как говорится, слишком хвастливые разговоры не доводят до добра бедняков… Ну, с другой стороны, — помолчав немного, возразила она самой себе задумчиво и с надеждой, — ты можешь преуспеть в этом, конечно же. Случаются ведь в жизни чудеса и поболее, чем твой успех. К тому же другие люди смогли добиться успеха в литературе; и в одном я совершенно уверена! — она вдруг громко вскрикнула, сопровождая свою речь размашистым, сильным и каким-то очень мужским движением указательного пальца, которое использовали все в ее семье. — Да, в одном я совершенно уверена! То, что сделал один человек, всегда может сделать и другой, если у него достаточно выдержки и решимости!

Мать продолжала, вкладывая всю силу своей грозной воли в эти слова:

— Ну, да, разумеется, — она как будто что-то вспомнила. — Вот прямо сейчас! Что же это я читала? Где же это я видела? Ну, пф!.. Да! Вот! Буквально на днях, что все эти великие писатели — о да, сэр! Ирвин С. Кобб[62] — вот как звали того парня, который это написал! — восклицала она торжествующим тоном. — И вот, знаешь ли, — продолжала она, задумчиво поджав губы, — этот парень пишет, что прошел через все те же испытания и невзгоды, как говорится, что и все остальные! Вот так-то, да! Он сам сказал это, признался, знаешь ли, что в течение многих лет писал и писал эти свои истории и рассылал их, я думаю, всем редакторам и журналам, какие только ему попадались, а они, представляешь, возвращали рукописи обратно. Все так и было, — подчеркнула она, — а теперь вы только посмотрите на него! Между прочим, зуб даю, теперь они заплатили бы ему сотни долларов за единственную его писульку — о да! И еще бы радовались тому, что им удалось ее заполучить!

Потом какое-то время его мать сидела и смотрела на огонь, медленно и задумчиво поджимая губы.

— Ну да, — сказала она, наконец, неторопливо, — ты можешь сделать это. Я надеюсь, что ты сделаешь. Случаются ведь в жизни чудеса и поболее, чем это. Ну, в одном я совершенно уверена, — громко повторила она, — ты, конечно; получил хорошее образование. На твое обучение было потрачено больше денег, чем на всех остальных в нашей семье, вместе взятых. И ты, конечно, должен знать достаточно, чтобы написать хороший рассказ или пьесу! Да, конечно, мальчик! Вот что я тебе скажу!

Его мать снова говорила громко, эмоционально, тем самым знакомым игривым, шутливым тоном, как будто разговаривала с маленьким ребенком:

— О, если бы у меня было твое образование, думаю, что я бы тоже попробовала стать писателем! Вот именно, да! Я бы не прочь вырваться из всей этой нудятины, рутины и домашней работы на некоторое время, и, если бы я могла зарабатывать себе на кусок хлеба, выполняя такую простую легкую работу, как писательская, можешь поставить свой последний доллар, я бы непременно сделала это! Но послушай вот что! Погляди-ка! — воскликнула она с видом одновременно шутливым и серьезным. — Это ведь может быть хорошей идеей, в конце концов! Предположим, ты пишешь истории, — она подмигнула ему, — а я, я скажу тебе, что я буду делать! Я буду тебе рассказывать их сюжеты! В самом деле, если бы у меня было твое образование и твое умение обращаться с языком, — сказала мать, сама владевшая языком настолько хорошо, что кто угодно мог бы позавидовать, — я считаю, что смогла бы написать довольно хорошую историю. Так что если ты будешь литературно описывать то, что я тебе расскажу, — продолжала она, еще раз подмигнув, — если я буду говорить тебе, что писать, держу пари, держу пари, мы могли бы написать историю, которая побьет большинство всех тех произведений, что я когда-либо прочитала, которая просто порвет их! Да, сэр, — резюмировала она, поджав губы, твердо и с непоколебимой убежденностью, — и я уверена, что люди будут покупать эту историю в виде книги и приходить посмотреть на нее в виде пьесы! В конце концов, уж я-то знаю, что сказать им, знаю, что люди хотят услышать.

В следующее мгновение она замолчала, задумчиво вглядываясь в камин.

— Ну, — сказала она медленно, наконец, — ты можешь сделать это. Ты можешь сделать это, конечно же! Вот что, мальчик, — добавила она, решительно поднимая свой указующий перст и направляя на него. — Вот что я хочу тебе сказать! Твой дед, Том Пентленд, был выдающийся человек, и, если он имел такое образование, как посчастливилось получить тебе, он бы ох как далеко пошел! И каждый, кто когда-либо знал его, сказал бы то же самое!.. О! Рассказы, стихи, пьесы в газете — знаешь ли, мне кажется, не проходило и недели-двух, чтобы они не напечатали что-нибудь за его авторством! — воскликнула она. — И это именно то, что может случиться и с тобой! Но, допустим, пока, — она подумала минуту и продолжила, придав голосу максимальную убедительность, — я вот подумала… Ну, мне только что пришло в голову… Было бы неплохо, если бы ты постарался найти какую-то работу. Я имею в виду, знаешь, работу с какими-нибудь легкими необременительными обязанностями, которая оставит тебе достаточно времени на твои литературные опыты. Понимаешь ли какое дело, Рим не за один день строился, как ты знаешь, — поспешила добавить она шутливым тоном, — и тебе, возможно, придется отправить свою пьесу во множество разных мест, прежде чем найдется место, где ее поставят! А пока ты ждешь, — продолжала убеждать его мать, — ну, не будет ли хорошей идеей найти несложную работу, скажем, в газете, или пойти преподавать где-нибудь? Пф! Для тебя найти такое место так же легко, как с бревна упасть, — презрительно фыркнула она. — Я сама работала учительницей до того, как вышла замуж за твоего папу, и у меня не было никаких затруднений с этим! А ведь все образование, которое мне когда-либо давали — все образование, да-да! — воскликнула она с нажимом. — Это шесть месяцев обучения в маленькой сельской школе! Так что если уж я с этим справлялась, наверняка могу сказать, с твоим великолепным образованием ты должен быть в состоянии сделать это! Безусловно! Да, сэр, это точно! — сказала она. — Я бы на твоем месте справилась легко и непринужденно!

Он ничего не сказал, и его мать некоторое время тоже сидела молча, глядя на огонь. Вдруг она повернулась, ее лицо было печальным и полным беспокойства, а ее усталые, выцветшие глаза были мокрыми от слез. Она протянула сильную, грубую руку и положила ее на руку сына, покачав головой, прежде чем заговорить:

— Сыночек, сыночек, — сказала она. — Мне так не нравится, когда я вижу тебя вытворяющим все это! Я не хочу видеть тебя таким несчастным! Ну же, сынок, что если они не примут твою пьесу прямо сейчас! У тебя впереди долгие годы, и, если ты не сможешь достичь успеха сейчас, что же, может быть, когда-нибудь у тебя получится! И даже если ты этого не сделаешь, — в ее голосе послышались грозные ноты, — что же, господи, мальчик мой, ну и что с того! Ты молодой человек, у тебя еще вся жизнь впереди, и, если ты не сможешь сделать это, ну ладно, есть другие вещи, которые ты можешь сделать! Пф! Мальчик мой, твоя жизнь не закончится только потому, что ты обнаружишь, что не создан быть драматургом! Есть тысячи вещей, которыми молодой человек твоего возраста может успешно заниматься! Ну, я бы на твоем месте не беспокоилась ни секунды!

И он сидел там, преклоняясь перед ее непобедимой внутренней мощью, надеждой, силой воли, которая могла перебороть даже смерть; перед ее характером, который был тверд, как скала; а он был так ужасно безнадежен и несчастен, как никогда раньше в своей жизни; он хотел сказать ей тысячу разных вещей и не говорил ни одной из них, потому что читал в ее глазах печальную уверенность: он никогда не сможет сделать того, к чему так отчаянно стремилось его сердце.

В этот момент дверь открылась, и в комнату вошел Люк. Они повернулись к нему с испуганными, удивленными лицами. Он встал в дверях и обвел комнату беспокойными серыми глазами. Его дыхание было шумным, выдававшим волнение и нервозность. Его красивое выразительное лицо имело утомленный, встревоженный вид.

Рассеянным движением брат запустил сильные, нетерпеливые пальцы в блестящую копну своих светло-каштановых волос, которые завивались в красивые кудряшки и локоны, как у ангелов на открытках.

— А?! — резко вскрикнула мать, с животной быстротой повернув бледное лицо и обратив на него испуганный внимательный взгляд. — Что ты сказал? — переспросила она резко, хотя брат пока не сказал ничего.

— Н-н-ну! — начал он рассеянно, снова запуская пальцы в свои невероятные блестящие волосы.

Его глаза бегали по комнате, вид как будто отсутствующий, выражение лица измученное и утомленное.

— Я просто п-п-подумал… — продолжал он сбивчиво и смущенно.

Затем, внезапно увидев ее бледное лицо, он резко и сильно стукнул сам себя по лбу ладонью и выкрикнул «Хау!» с идиотской, торжествующей и радостной интонацией; просто невозможно было описать словами примитивную грубость этой его попытки пошутить. Одновременно он подошел и резко ткнул мать под ребра своими неуклюжими пальцами, пытаясь пощекотать ее; от тычка она обиженно вскрикнула, а потом заявила сердито и капризно:

— Зуб даю, сын! Ты ведешь себя как натуральный кретин! Если у меня не хватало ума ни на что большее, чем прийти и отмочить подобную шутку, я бы со стыда сгорела… да, сгорела со сты-да, вот так-то, — прошептала она, поджав и наморщив губы и качая головой в знак наивысшего осуждения, презрения и порицания. — Да-да, я бы ужасно стыдилась, если бы кто-нибудь узнал, что я такой дурак, — добавила мать.

— Уа-ха-ха! — Люк разразился диким буйным смехом, настолько необузданным в своей идиотской радости, что все слова, упреки, презрение или попытки урезонить его были немедленно сведены на нет. — Ха-ха! Хи-хи! — смеялся он, снова тыча разобиженную мать под ребра; его красивое лицо расплылось в широчайшей идиотской улыбке.

Потом, как будто бы лелея что-то тайное и невообразимо смешное в своем идиотизме, он снова стукнул себя по лбу, засмеялся.

— Уа-ха-ха! — а потом, продолжая широко улыбаться и тряся головой в приступе судорожного сдерживаемого смеха, добавил неожиданно писклявым голосом: — Хи-хи-хи! В-вот ч-ч-черт!

— Да что за бес в тебя вселился, мальчик мой? — раздраженно воскликнула мать. — Ну натурально, ведешь себя как дурачок, точно тебе говорю!

— Уа-ха-ха! — хохотал Люк.

— Ну, я, право, не знаю, откуда это в тебе, — рассудительно начала мать, с нарочитым задумчивым сарказмом, как если бы она серьезно рассматривала причины его невменяемости, — но одно могу сказать наверняка: идиотизм ты получил уж точно не от меня. Ну правда, все родственники с моей стороны имели достаточно ума-разума, что бы там другие ни говорили, — продолжала она задумчиво, поджав и сморщив губы и пристально глядя в огонь, — я никогда не слышала ни об одном слабоумном во всем нашем семействе…

— Уа-ха-ха! — не унимался ее сын.

— Ну да, так что ты точно не получил его ни от кого из моих, — продолжала она решительно и убежденно. — Нет, нет, не с моей стороны точно.

— Уа-ха-ха! — залился Люк и снова ткнул ее в бок, а потом внезапно серьезным и искренним тоном сказал: — Н-н-ну, на самом деле, я просто д-д-думал, было бы неплохо, если бы мы все отп-правились на небольшую п-п-прогулку. Ч-ч-честно говоря, я д-д-думаю, она будет нам п-полезна!

Он смотрел на Юджина с очень серьезным выражением.

— Д-да, я д-думаю, нам это нужно! Ч-ч-честно, я думаю, н-нужно! — повторил Люк, а затем добавил резко и нетерпеливо, опять запуская неуклюжие пальцы в волосы: — Н-н-ну, что вы на это с-скажете?

— Ну да, конечно! — с готовностью ответила мать, вставая со стула. — Вот это дело! Немного подышать свежим воздухом — как раз то, что нам нужно, как говорится, — сказала она, теперь обращаясь к Юджину и смеясь лукаво и с удовольствием. Она застенчиво потерла пальцем широкое красное крыло носа и продолжила: — Как говорится, это ничего не стоит, и притом это целительное средство от самой природы, которое хорошо для человека и хорошо для зверя! Так что давайте и вправду все выберемся на свет Божий, — продолжила она решительно и высокопарно, — и подышим Божьим свежим воздухом, как Он и заповедовал нам делать, ведь в одном я точно уверена, — мать перешла на торжественный тон, казалось, направленный скорее в адрес огромной невидимой толпы слушателей, внимающей ей по всей вселенной, а не в их адрес, — в одном я точно уверена: вы не должны нарушать законы Бога или природы, — решительно припечатала она, — или вы поплатитесь за это, и это так же точно, как то, что вы вообще родились на этот свет. Так же точно, как то, что вы родились на этот свет, — повторила она. — Да, конечно, вот оно! — продолжала она, как будто что-то вспоминая. — Вот! Скажем! Разве я не видела… Разве я не читала… Ну вот, знаете, на днях, — продолжала она с нетерпением, как будто все присутствующие обязаны были немедленно понять суть этих запутанных отсылок. — Ну же, это было в газете, вы знаете, статья, написанная доктором Роялом С. Коуплендом[63], — выдала наконец мать, кивая головой с нарочитым удовлетворением и произнося полный титул этого почтенного джентльмена звучно, с тем явным удовольствием, которое она всегда испытывала от громких титулов и званий. — Вот кто эту статью написал, да-да! И он там говорил, что свежий воздух — это именно то, что каждый должен получать в достатке, и что все мы должны заботиться о том, чтобы…

— Н-н-ну же, м-м-мама, — сказал Люк, который не обращал совершенно никакого внимания на то, что она говорила, а просто продолжал стоять на протяжении всей ее речи, дыша тяжело, устало и грустно. Его загнанный, измученный взгляд беспокойно бегал по комнате — пристальный, но невидящий. — Н-н-ну же, м-м-мама, — повторил он нетерпеливо раздраженным тоном, — если мы с-с-собираемся к-куда-то, нужно уже сейчас н-н-начинать! И с-с-сейчас не значит в следующую с-с-среду, — продолжил он с сарказмом, — и н-н-не з-значит пятнадцатого июля следующего года. Это значит сейчас, сейчас, сейчас! — он картинно воздел вверх свои большие руки. В его глазах появилось выражение дьявольского сумасшествия.

— Сейчас! — прошептал он хрипло. — На этой неделе! Сегодня! Вот сразу же после обеда! Немедленно! — рявкнул он внезапно, комично набросившись на нее. Затем снова проведя рукой по волосам, устало и раздраженно произнес: — М-м-мама, пожалуйста, собирайся! П-п-прошу тебя! Умоляю тебя! Пожалуйста! — в его голосе звучали мучение и мольба.

— Хорошо! Хорошо! — мгновенно отреагировала его мать, выразив самое душевное и примирительное согласие. — Я буду готова через пять минут! Только пойду схожу к себе, надену пальто поверх этих старых тряпок. Ну, чтобы людей не пугать, — она смущенно рассмеялась, — я буду готова, вы и оглянуться не успеете! Пф, мальчик мой! — Сейчас она говорила несколько уязвленным тоном, как будто его нетерпение по прошествии времени слегка ее разозлило. — С чего бы тебе беспокоиться о том, когда я буду готова? Придет время выходить, и я уже тут как тут! — сказала она, намеренно беззаботно и очень по-мужски махнув правой рукой и придавая голосу решительные, убедительные интонации. — Вы бы оба лучше о себе побеспокоились! — продолжала она. — Я-то буду готова еще раньше вас, да, и в отличие от некоторых я никогда не опаздываю ни на какие встречи! — сказала она. — Да-да, в отличие от некоторых, потому что я знаю, Люк, что ты, например, регулярно опаздываешь или пропускаешь их!

Все это время Люк запускал пальцы в шевелюру, тяжело и грустно дышал и, бормоча, перебирал и просматривал кучу конвертов и каких-то бумаг, покрытых неразборчивыми каракулями и пометками, сделанными его нервной рукой.

— В-в-вторник, — бормотал он, — вторник. Во вторник в Блэкстоуне… Б-б-блэкстоуне? Блэкстоуне… Блэкстоун, Южная Каролина, — повторял он в замешательстве и рассеянности, как если бы это название звучало совершенно бессмысленно для него и он никогда не слышал его раньше. — Ну же! А-а-а! Во-от оно что! — пропел он вдруг звучным тенором, поднял руку, опять взъерошил и диким взглядом уставился перед собой. — Встретиться с Ливермором в Блэкстоуне во вторник утром… Увидеться с в-в-возможным клиентом в Г-г-гэтсби во второй половине дня вторника по поводу… по поводу… по поводу… Фьюу-у-у! — он резко присвистнул, как делал всегда, когда не мог что-то вспомнить. — По поводу нового набора батарей для своей модели X-Style 37. И еще система освещения… которую этот жадюга, экономящий каждый грош, ублюдок из Южной Каролины, х-х-хочет, видимо, приобрести на халяву… Так, утром с-с-среды обратно в Блэкстоун, четверг… м-м-мда… — бормотал он, неуклюже и растерянно перебирая кипу конвертов. Взгляд его был совершенно сумасшедшим. — Ч-ч-четверг… мы — ага! Едем в К-к-кавендиш, чтобы попытаться убедить одного тупого краснорожего негра, да к тому же еще и баптиста, да к тому же еще и сукина сына, что это в его же с-с-собственных интересах в-в-выбросить к чертям ту д-д-дряхлую кучу барахла, которую он купил еще тогда, когда Ш-ш-шерман прошел через Джорджию, и п-п-приобрести у нас новую модель Х50 T-Style 46 с к-коробкой передач…

— М-м-мама! — закричал он вдруг, обращаясь к ней, с движением, полным раздражения и преувеличенной мольбы. — Не будешь ли ты, пожалуйста, пожалуйста, так м-м-мила и л-л-любезна сделать мне од-должение н-н-начать п-п-планировать… м-м-морально готовиться… с-с-собираться уже наконец! — в бешенстве прорычал он. — М-мы хоть к н-н-ночи-то выйдем или нет? Я прошу тебя! Умоляю! П-п-пожалуиста! Ради меня, ради всех нас, ради Бога! — воскликнул он, будто обезумевший, с бешеным отчаянием.

— Ну ладно! Ладно! — поспешно вскричала мать убедительным, умиротворяющим тоном, начиная суетиться и совершая одновременно кучу неловких, рассеянных и совершенно бестолковых движений; из гостиной было два выхода, и она, кажется, пыталась выйти из обоих сразу и в итоге не вышла никуда. — Ладно! — решительно заявила она через какое-то время, наконец сообразив и направляясь к двери, ближайшей к ней. — Я просто пойду накину пальто и буду готова через секундочку! — уверила она.

— Вот уж пожалуйста! — ответил Люк с иронической мольбой в голосе, нарочито измученно продолжая возиться со своей кучей конвертов. — Уж пожалуйста! Н-н-ну я бы уж так тебе б-б-был обязан, если бы ты… — продолжал ерничать он.

Тут снаружи на обочине притормозил автомобиль, кто-то вышел, и в следующее мгновение они услышали голос Хелен: она шла к дому, отвечая мужу раздраженным тоном:

— Хорошо! Хью! Хорошо! Я уже иду! — хотя на самом деле она еще только шла в сторону дома. — Ну неужели нельзя оставить меня в покое буквально на одну минуточку? Боже мой! Могу я получить хоть чуть-чуть мира и покоя? Хорошо! Хорошо! Я иду! Ради бога, оставь меня в покое всего на пять минут, или я с тобой с ума сойду! — в ее голосе появились визгливые, надтреснутые нотки раздражения, почти истерики. — Все в порядке, мистер Бартон, — взяв себя в руки, она заговорила с мужем более доброжелательно, — ты просто придержи коней, не торопись всего несколько минут, и я выйду. У нас ведь не пожар дома, он не рискует сгореть прежде, чем мы туда доберемся, а?

Его худое, морщинистое, преданное лицо медленно расплылось в невольной улыбке, в которой удивительным образом отразились вся покорность, верность и доброта его души. Хелен отвернулась, взбежала на крыльцо, открыла двери холла и зашла в гостиную, где были все остальные. Она тут же принялась говорить таким тоном, будто ее пытали, и ее нервы были на последнем пределе прочности.

— Господи Боже мой, — начала она усталым и раздраженным тоном. — Если я не избавлюсь от них в ближайшее время, я сойду с ума!.. Каждый день, с того самого момента, как я только продираю глаза утром, никогда ни минуты покоя! Кто-нибудь что-нибудь требует от меня весь день с утра до ночи! Почему, боже мой, мама?! — воскликнула она с отчаянной яростью, как если бы Элиза вздумала оспаривать то, что она сказала. — У меня достаточно собственных проблем, и мне не нужно, чтобы кто-нибудь другой еще наваливал на меня сверху свои! У них что, нет никого другого, к кому бы они могли пойти? У них что, нет собственного жилья, за которым, между прочим, надо ухаживать? Почему я должна нести бремя всех этих обязанностей, всю свою жизнь обслуживая других?! — выкрикнула она голосом уже настолько хриплым, напряженным и раздраженным, что казалось, что она плачет. — Почему я должна быть козлом отпущения всю свою жизнь? О, я ведь просто хочу немного покоя! — воскликнула она в отчаянии. — Я просто хочу, чтобы меня хотя бы иногда оставляли в покое! Для вас, остальных, это не проблема, — с укоризной продолжала она. — Вам не приходится терпеть это. Вы можете уйти, уединиться, если хотите! Вы не знаете! О, вы ничего не знаете! — яростно выкрикивала она. — С чем мне приходится мириться! И если я не получу хоть немного покоя в ближайшее время, я просто взорвусь!

На протяжении всего времени, пока Хелен изливала на родных свою тираду о бедах и обидах, которые были ей нанесены, Люк выступал в качестве послушного мальчика на подпевках, вступая во всех тех местах, где она была вынуждена остановиться, чтобы перевести дух, с такими замечаниями, как: «Н-н-ну, по-моему, ты д-д-делаешь слишком много для всех, а они этого не ц-ценят — вот в чем беда», или: «Я д-д-думаю, я бы на твоем м-м-месте вежливо предложил бы им всем к-катиться к ч-ч-черту — ч-ч-честно говоря, я думаю, ты обязана сделать это ради себя, ты должна сделать это! П-п-почему ты должна изматывать с-с-себя, делая все для других, и н-не получать н-н-ничего хорошего, когда тебе самой н-н-нужна п-помощь! Ч-ч-честно, я с-серьезно говорю!» Все это он говорил с очень внимательным выражением на измученном, печальном лице: «Н-н-ну же, я бы точно теп-п-перь послал их всех к ч-ч-черту!»

— Если бы они только проявляли немного признательности и благодарности хоть иногда, меня бы все это так не обижало, — всхлипывала она. — Но вы думаете, их это хоть сколько-нибудь волнует? Как вы думаете, им вообще когда-нибудь приходит в голову ударить пальцем о палец, чтобы помочь мне? При том что они прекрасно видят, что я ради них руки до плеч готова стереть? Ну почему так, — ее крупное, ширококостное лицо судорожно дергалось, — если я ради них умру на работе, как вы думаете, кто-нибудь соизволит сделать такую малость, как послать цветы на мои похороны?

Люк рассмеялся:

— Н-н-ну, — сказал он, — это смешно! Это смешно! Они не с-с-способны прислать даже ч-ч-чертову мелочь! Даже д-д-десятицентовый пучок р-редиски!

— Хорошо! Хорошо! — снова неистово завопила Хелен через дверь, поскольку Бартон решил, наконец, выразить протест и нетерпение долгими призывными гудками своего автомобиля. — Хорошо! Хью! Я иду! Боже мой, ну неужели вы все не можете оставить меня в покое хотя бы на пять минут?.. О, Хью, пожалуйста! Пожалуйста! — взорвалась она, крича раздраженно и бешено.

Муж что-то кисло ответил ей.

— Дай же мне немного времени побыть одной, прошу тебя — или я сойду с ума!

Она снова повернулась к ним, задыхаясь, с искаженным, напряженным, истерическим выражением на крупном лице. Не прошло и пары секунд, как ее загнанный, отчаянный вид сменился более расслабленным, и широкая, грубая улыбка снова заиграла в уголках ее большого рта.

— Боже мой, мама, — сказала она с тихим и утомленным отчаянием, но слабая лукавая улыбка при этом продолжала цвести на ее губах, становясь все более явной, пока она говорила, — что же мне делать с этим? Ты можешь, пожалуйста, сказать мне, что, что мне делать? Скажи, тебе приходилось мириться с этим, когда ты и папа жили вместе? Неужели так оно всегда бывает? Разве в этом мире нет такого понятия, как покой и уединение? Ну же, хотела бы я знать?! Когда ты выходишь замуж за одного из них, неужели это значит, что ты навсегда прощаешься с уединением и уже никогда больше не получишь ни минуты покоя, пока вы вместе? Между прочим, есть некоторые вещи, которые все мы предпочитаем делать в одиночку, — намекнула она. К этому моменту улыбка уже явно обозначилась на ее губах. — Знаете, дело дошло до того, — тихо сказала она, — что я уже боюсь ходить в ванную или в туалет!

— Ух ты, ничего себе! — завопила Элиза, смеясь и снова потирая рукой под носом.

— Да, сэр, — тихо сказала Хелен; ее улыбка теперь стала совсем широкой. — Я дошла до того, что практически боюсь ходить туда; я не знаю, в следующий раз не соберется ли кто-нибудь из них заглянуть и составить мне компанию.

— Вот это да! — вскричала Элиза. — Ну как же, ты бы хоть табличку вешала! «Занято! Не входить!» Вот именно так и надо было сделать! Я бы их на место поставила! Я бы это в два счета провернула, — сказала она.

Хелен хрипло хихикнула и начала рассеянно почесывать подбородок.

— Ох боже мой! — сказала она, наконец, со вздохом. — Если бы только они оставляли меня в покое хотя бы на час в день! Если бы я только могла уйти всего на час…

— К-к-кстати, — начал Люк, — почему бы тебе не с-с-сгонять вместе с нами! Ч-ч-честно, я думаю, ты обязательно должна это сделать! По-м-моему, смена обстановки будет тебе на пользу.

— Мда? — спросила она, как будто невзначай, но с любопытством. — Куда это вы направляетесь?

— Н-н-ну, — ответил он, — мы как раз начинали собираться на небольшую п-п-прогулку… Мама, кстати! — внезапно закричал он раздраженным, умоляющим тоном. — Не будешь ли ты столь л-л-любезна пойти и начать собираться? Н-н-ну, такими темпами стемнеет раньше, чем мы выйдем, — сказал он горько, как будто именно Элиза все это время заставляла его ждать. — Ну хотя бы теперь, пожалуйста — я п-п-прошу тебя… Иди с-с-собирайся… И ес-сли можно, больше никаких з-з-задержек… Ну же, п-прошу тебя, ради бога! — воскликнул он, отвернувшись к Хелен с гримасой, выражающей крайнюю степень раздражения, вздрогнул, судорожно запустил пальцы в волосы, простонал: — Ах-х-х! — после чего забормотал беспрерывно: — Боже мой! Боже мой! О Боже мой!

— Все в порядке, сэр! Все в порядке! — поспешно, примирительным тоном защебетала Элиза. — Я просто зайду к себе и надену пальто и шляпу, и ни секундочки не заставлю вас жд…

— Ну, ну, н-н-ну. Уж п-п-пожалуйста, мама, — сказал Люк с измученным и ироническим видом. — Уж п-п-пожалуйста!

Наконец они и вправду вышли из дома и собрались на обочине в последних мучительных приготовлениях к прогулке. Люк, дыша хрипло, громко и печально, бегал вокруг своего потрепанного маленького автомобиля, бросая на него взгляды, полные раздражения и беспокойства. Время от времени он яростно набрасывался на него, пинал по колесам своими большими ногами, бил мощной широкой ладонью или хватал за борт и встряхивал его так жестоко, что казалось, он обязательно тут же развалится. Между тем Элиза стояла лицом к дому, сцепив руки на животе и задумчиво скривив крупный рот. Она внимательно рассматривала свою собственность. Все эти жесты и повадки были очень характерны для нее, она каждый раз так делала, когда уходила из своего дома, и каждый раз, когда возвращалась в него. Так выражалась вся властность ее натуры и удовольствие от обладания домом. Что касается Бартона, пока длились эти церемонии, он просто сидел в своей машине с покорным, терпеливым, каким-то кислым выражением лица и ждал. Хелен же, пока все это происходило, подхватила Юджина под руку и отошла с ним на несколько шагов вниз по улице, болтая непрерывно, бессвязно и отвлеченно, так что Юджин даже не понял поначалу, о чем речь:

— Ну вот, ты видишь, да?.. Ты видишь, с чем я вынуждена мириться, не так ли? Ты-то имеешь со всем этим дело не так долго, только когда приезжаешь сюда, а мне приходится это терпеть все это время, все время!

Вдруг она повернулась к нему, посмотрела ему прямо в глаза и заговорила спокойно, но с любопытством, с угрюмо-задумчивыми и тревожными интонациями в голосе:

— А ты помнишь, какой сегодня день?

— Нет.

— Ты понимаешь, что этим утром исполнилось ровно пять лет, как Бен умер? Я думала об этом вчера, когда она говорила о том, что подготовила его комнату для каких-то новых постояльцев, — пробормотала она с ноткой смиренной горечи в голосе.

На мгновение ее широкое, скуластое лицо напряглось, будто предвещая истерический припадок, глаза сделались темными, матовыми и какими-то неестественными; она снова взялась рассеянно почесывать свой крупный подбородок. — Ты представляешь себе, как она вообще может это сделать? — продолжала Хелен, понизив голос, приняв безразличный тон.

— Ты представляешь себе, как она вообще в состоянии снова и снова заходить туда? Ты понимаешь, что она может сдать эту комнату за гроши любому постояльцу, который ей подвернется? Ты понимаешь, что там до сих пор стоит та же кровать, на которой он умер, — с болью в голосе продолжала она, — и даже тот же самый матрас? Ха-х-х-х-хах! — мягко и хрипло засмеялась она, тыкая Юджина под ребра. — В твой следующий приезд она еще, чего доброго, тебя на него положит!

— Будь я проклят, если она это сделает!

— Ха-х-х-х-хах!

— Как ты думаешь, а может, я уже сейчас на нем сплю? — спросил Юджин, ощущая черный ужас и холод, сжимающие в тисках его сердце.

— Ха-х-х-х-хах! — рассмеялась она. — А если да, как бы тебе это понравилось? Ты бы лучше спал, если бы знал, что это тот самый матрас?.. Нет, — тихо сказала она, качая головой. — Нет-нет! Я так не думаю. Матрас все еще там, в той комнате. Она, возможно, покрасила кровать, но не думаю, что сверх этого она там хоть что-нибудь поменяла. А ты хоть раз заходил туда с тех пор, как он умер? — с любопытством спросила она.

— Боже мой, нет! А ты?

Она покачала головой.

— Нет, только не я. Я никогда даже не была наверху с того самого утра… Хью ненавидит это место, — пробормотала она, глядя на брата. — Он даже не желает останавливаться и ждать меня. Он никогда не заходит внутрь.

Потом она помолчала немного, пока они смотрели на мрачную, уродливую освещенную нишу в комнате наверху, где умер Бен. Во дворе стремительно опадали клены: увядшие желтые листья плыли в воздухе, опускаясь на землю. Старый дом стоял во всей своей безобразной, суровой мрачности, ржаво-желтая краска на его стенах отваливалась кусками; дом стоял такой обшарпанный и ветхий, каким Юджин его раньше никогда не видел, но при этом невероятно близкий и знакомый. И все призраки боли, горя и отчаяния, все воспоминания о радости, и волшебстве, и потерянном времени, все тысячи историй всех тех уже исчезнувших людей, которых дом когда-то приютил, которых вся семья когда-то видела, — возродились вдруг в одно мгновение, нестерпимо чужие, но в то же время знакомые.

И теперь, когда они смотрели вверх, на мрачные окна комнаты, в которой умер брат, воспоминание о черном ужасе его смерти в одно мгновение пронзило их души, а затем ушло, оставив в них лишь фатализм и усталое смирение, которое они узнали, познав смерть. Через секунду, с выражением застарелой, равнодушной усталости и печали в глазах, Хелен повернулась к нему. Слабая улыбка играла на ее губах. Она тихо спросила:

— У тебя было когда-нибудь такое, чтобы он приходил и беспокоил тебя по ночам? Когда ветер начинает выть вокруг дома, ты когда-нибудь слышал, как он ходит там, снаружи? Он еще не приходил повидать тебя? Ха-х-х-х-хах! — она ткнула брата под ребра, хрипло рассмеялась, а потом покачала головой и заговорила тихим, мрачно-задумчивым голосом, как будто это Юджин высказал это ужасное предположение. — Забудь об этом! Они не возвращаются, Юджин! Раньше я думала, что они возвращаются, но теперь я знаю, что они уходят туда насовсем. Он не придет, — пробормотала она, качая головой. — Забудь об этом. Он не придет. Просто забудь об этом, — продолжала она, отвернувшись и глядя на Элизу. — Это не ее вина. Раньше я думала, что ее можно как-то изменить. Но это невозможно. Не-а! — пробормотала она, почесывая свой крупный раздвоенный подбородок. — Это невозможно. Они никогда не меняются.

Люк теперь стоял краю тротуара, все так же шумно и печально дышал, уставившись в одну точку и рассеянно дергая неуклюжими пальцами сияющие кудряшки и локоны своих невероятных волос.

— Ну же… ах! — наконец пропел он густым сочным голосом. — Посмотрим-ка! Я… ну… я д-д-думаю! М-м-мама, пожалуйста! — сказал он. — Ну что же ты, уж пожалуйста! — он продолжал говорить тоном, полным раздражения и иронической вежливости.

Элиза так и стояла на тротуаре, прямо напротив дома. Стояла в той же позе, смотрела на мрачный, обшарпанный старый дом, властно и задумчиво поджав губы; и на лице ее отражались все страшные истории о крови, и голоде, и об отчаянном упорстве, и также об имуществе, о богатстве, о владении, которое для нее было квинтэссенцией самой жизни.

Это было великой целью ее существования — нечто еще более сильное, чем жизнь, чем смерть, чем материнство, — оно заставляло ее держаться за все, что когда-либо попадалось ей в руки, заставляло ее отчаянно цепляться за все, что она когда-либо имела: старые бутылки, бумага, куски бечевки, изношенные перчатки без пальцев, потертые дешевые свитера, оставшиеся от какого-нибудь в спешке уехавшего постояльца. Открытки, сувениры, ракушки, кокосы, старые потрепанные ящики, ветхая и совершенно непригодная мебель, календари за 1906 год с профилями жеманных девиц, глупо улыбающихся из-под торчащих рюшечек японских зонтиков. Огромные горы всевозможного старого хлама, для которых старый полуразрушенный дом теперь стал вполне подходящим музеем.

И при этом тут же, в мгновение ока она могла выкинуть несколько тысяч долларов, поверив сумасшедшим обещаниям спекулянтов в области недвижимости насчет «быстро растущего города», и все такое; по сравнению с подобными выходками дикая страсть пьяного любителя играть на скачках выглядела строго логичной и благоразумной.

И сейчас, когда она стояла и пристально смотрела на свой дом с поджатыми губами и властным, задумчивым удовлетворением на лице, еще одно свидетельство этой безумной мании накопительства виднелось неподалеку. В конце уходящего под откос переулка, позади дома, стоял ветхий старый сарай или подобное строение, из беленых досок, который был построен давным-давно для хранения экипажей. Теперь через открытые ворота этой развалюхи они могли видеть огромный и пыльный древний артефакт — автомобиль Элизы. Она купила его четыре года назад в один прекрасный день, мгновенно, не торгуясь, и никому из них не сказав об этом. Она заплатила за этого монстра две тысячи долларов наличными — и на кой черт она купила его, что за сумасшедший выкрутас ее мозга заставил ее это сделать, не знал никто, а менее всего сама Элиза.

Ибо со дня покупки до нынешнего дня автомобиль ни разу не покидал бывшего каретного сарая. Год за годом, несмотря на все их протесты, клятвы и молитвы, отчаянные мольбы, она ни разу не получила никакой пользы от него сама и не позволила никому другому его использовать. И более того, как-то раз она даже отказалась продать его, хотя потенциальный покупатель сделал ей хорошее предложение. Она лишь поджала губы, задумчиво и шутливо поулыбалась ему и уклончиво ответила: «Ну, я посмотрю! Я подумаю об этом… Я хочу все взвесить. Приходите еще раз, позже, и я дам вам знать… Я действительно хочу подумать об этом!»

Элиза как будто надеялась, что если будет держаться за эту кучу ржавого железа, то его стоимость таинственным образом увеличится и она сможет когда-нибудь продать автомобиль в два раза дороже, чем она заплатила за него, если только будет «придерживать» его достаточно долго.

Поначалу все по очереди боролись с многочисленными проявлениями ее потрясающего характера. Как осьминог неумолимо запускает свои щупальца, захватывая жертву, так и ее скопидомство неизбежно захватывало все сферы их жизни. Каждый из детей исчерпал все свои силы и энергию, пытаясь противостоять материнской силе воли, похожей на нечто всегда дающее и никогда не уступающее, которую можно бесконечно хватать, сжимать, душить в жестких тисках их яростных рук, но она, эта сила, выпирала из их объятий в новых формах, проявлениях и сочетаниях, она текла, давила, сдавалась, отступала и наступала. Элиза всегда оставалась Элизой, и ее невозможно было победить: ее сила в конечном итоге одолевала все, что они пытались ей противопоставить.

И вот теперь, в тот миг, когда Люк увидел автомобиль, зрелище этой старой развалины повергло его в прежнее безумное отчаяние. В который раз запустив пятерню в волосы, с выражением отчаянной досады в измученных глазах, он начал:

— М-м-мама, м-м-мама, прошу тебя, н-н-нет, умоляю тебя… ум-м-моляю тебя, ну почему бы тебе не п-п-продать эту чертову р-развалюху или… н-н-ну, хоть как-то исп-п-пользовать ее!

— Ну, ладно, ладно, — быстро и примирительно сказала Элиза, — мы посмотрим!

— П-п-посмотрим! — с горечью пробормотал он. — Посмотрим! Во имя Г-господа нашего, на что там смотреть? М-м-мама, автомобиль там, там, там… — пробормотал он безумно, судорожно и неуклюже тыкая пальцем в направлении каретного сарая. — Он там! — прохрипел Люк. — Р-р-разве ты не понимаешь, что с ним п-происходит? Н-н-ну ведь он же сгниёт на этих своих ч-ч-чертовых колесах! М-м-мама, да пойми ты, наконец, что эта р-р-развалюха не п-п-принесет тебе или кому-либо еще никакой пользы, пока ты, наконец, не в-вытащишь его оттуда и не начнешь использовать его!

— Ну, так я и говорю… — начала она торопливо и примирительно.

— М-м-мама, — перебил Люк, снова дергая себя за волосы, — н-н-ну же, я прошу тебя, я умоляю тебя продать его, или отдать, или х-х-хотя бы как-нибудь попытаться получить немного пользы от него! Ну позволь мне хотя бы завести его и покатать тебя в нем вокруг квартала! Н-н-ну только один раз! Только один раз! Ч-ч-честно говоря, мне бы принесло удовлетворение, если бы я хотя бы знал, что ты х-х-хоть такую м-м-мизерную пользу получила от него! — сказал он. — Н-н-ну, я даже готов з-з-заплатить за бензин, если это тебя так беспокоит! Н-н-ну же, я сделаю это с удовольствием!.. Но дай мне просто вытащить его из этого б-б-богом проклятого сарая, и все, все! Н-н-ну все, что я сделаю с твоим драгоценным автомобилем, это отвезу тебя покататься до угла! Н-н-ну же, пожалуйста! — умолял он с почти безумной мольбой в голосе.

— Ну уж нет, мальчик! — воскликнула она испуганным голосом. — Мы не можем этого сделать!

— Н-н-не можем этого сделать! — горько заикался он. — И п-п-почему же, во имя Г-г-господа нашего, почему мы этого не можем?

— Я боюсь! — сказала она с легкой обеспокоенной улыбкой, качая головой. — Хм! Я боюсь!

— Да ч-ч-чего же ты боишься? — вскричал он. — Ну, господи боже мой, чего там бояться?!

— Я боюсь, что ты что-то не то сделаешь с ним, — сказала она с обеспокоенной улыбкой. — Боюсь, что ты можешь разбить его или переехать кого-то. Нет, сынок, — серьезно сказала она, качая головой. — Боюсь я с тобой ездить. Ты слишком нервный.

— Ах-х-х! — выдохнул он. — Ах-х-х! Боже м-м-милостивый! — пробормотал он. — Боже м-м-милос-тивый! — И Люк рассмеялся дико, отчаянно и горько.

Теперь с любопытством заговорила Хелен, задумчиво пощипывая свой крупный подбородок, с усталостью и покорностью в голосе, как если бы она уже заранее знала ответ:

— Мама, а правда, что ты собираешься делать с этим твоим автомобилем? Ведь будет так ужасно, если он сгниет в сарае после того, как ты отдала за него такую кучу денег. Неужели ты не хочешь попробовать извлечь из него вообще хоть какую-нибудь выгоду?

— Ну, вот, как говорится, — начала Элиза самодовольно, поджав губы с задумчивым удовольствием и глядя в пространство, — я просто жду подходящей возможности, я просто жду одного прекрасного дня, когда у меня будет на это время, и тогда есть у меня мысль вытащить эту штуку и научиться водить ее самостоятельно.

— О, мама, — тихо произнесла Хелен. — Боже мой…

— Да, конечно! — вскричала Элиза, торопливо кивая головой. — Я могла бы сделать это! Знаете ли, я могу сделать практически все, если твердо решу, что мне это нужно! Ну, я никогда не видела ничего, что я не могла бы сделать, если у меня была в этом необходимость!.. Так что я просто жду до весны, собираюсь изучить эту машину и объехать все вокруг, — сказала она. — Буду сидеть в салоне, наслаждаться пейзажем и отлично проводить время, — продолжала Элиза с типичной для нее легкой дрожащей улыбкой. — Вот что я собираюсь сделать.

— Ох, ладно, — устало сказала Хелен. — Пусть будет по-твоему. Поступай как хочешь, это твои собственные похороны! Только мне кажется, это ужасно, что ты впустую потратила на этот автомобиль столько денег.

Но обращаясь к Юджину, шепотом, она сказала ему, с тенью нервозности на крупном лице и усталым безразличием в голосе:

— Ну и что ты с этим будешь делать? Раньше я думала, что мы могли бы изменить ее, но теперь знаю, что она никогда не изменится… Я перестала даже пробовать. Это бесполезно, — пробормотала она. — Это бесполезно. Я стирала себе пальцы до кости, чтобы помочь им сэкономить какие-то гроши, и вот ты видишь, что из этого вышло… Я работала, как негр, на кухне, с того момента, как мне исполнилось десять лет, и вот ты видишь, что из этого вышло, не так ли? Я уехала и гастролировала по всей стране, пела в дешевых синематографах… а потом вернулась сюда, и для чего? Чтобы стать официанткой, чтобы помогать кормить толпу снимающих за гроши комнаты постояльцев? А Люк продавал субботнюю газету «Ивнинг пост» и торговал вразнос хот-догами и воздушными шарами. А ты? Ты каждый день вставал в три часа утра, чтобы доставлять утреннюю газету! А еще они сделали жизнь Бена адом, и он окончательно угробил свои легкие, а потом было слишком поздно… И вот теперь ты видишь, что из этого вышло, в конце концов, не так ли? Все сэкономленные деньги выброшены на какую-то непонятную недвижимость или на автомобили, которые она ни разу в жизни не использует. Я уже даже волноваться из-за этого перестала, — вздохнула она. — Я вообще больше об этом не думаю… Люди не меняются, — пробормотала она. — Раньше я думала, что ее можно как-то изменить. Но теперь я знаю, что это невозможно. Не-а! Они не меняются!.. Ну, просто забудь об этом. — И она устало отвернулась.

В тот год, когда Элиза купила автомобиль, Юджину было восемнадцать лет, и он учился на третьем курсе в университете штата. Когда он приехал домой на каникулы, то спросил мать, не позволит ли она ему научиться водить ее автомобиль. Как раз примерно в это время почти все в городе уже завели себе легковые автомобили. Когда он шел по городу, то и дело кто-нибудь из его знакомых проезжал мимо в автомобиле. Все на земле, казалось, переходят на жизнь на колесах. Почему-то все это наполнило его ощущением, будто он одинок, покинут и остался голым, будто у него нет мест, куда поехать, и дверей, куда войти.

Когда он спросил Элизу, позволит ли она ему взять автомобиль и научиться водить его, она с минуту смотрела на него, вопросительно склонив голову набок, с легкой дрожащей и шутливой улыбкой, той самой, которая всегда наполняла его таким удушливым раздражением и бессловесным стыдом и одновременно какой-то невыразимой и невыносимой жалостью, потому что кроме улыбки он всегда видел ее высокий белый лоб, ее затуманенные детские глаза, пронзительный ум и обезоруживающую невинность ребенка, который все еще глядел сквозь толщу ее годов с неубиваемой надеждой и верой в свои силы, в свою жизнь и в свой характер.

В тот день он снова задал ей вопрос, который до этого задавал с такой искренней надеждой уже много раз.

И мгновенно, как будто ее ответ пришел ему во сне, она ответила — ответила совершенно так же, как и всегда, как велел ее характер: с затягиванием любого дела.

— Гм! — сказала она, шутливо издавая невнятный гудящий горловой звук и глядя на него. — Ну что-о-о такое! Ты же мой кро-о-ошечка! — говорила она с шутливой серьезностью, небрежно кладя свою руку ему на плечо. — Ну нет, сэр! — вдруг быстро и тихо сказала она, стремительно качая головой. — Я боюсь, боюсь, — прошептала она.

— Мама, боишься чего?

— Ну, сынок, — серьезно отвечала она, — я боюсь, что ты можешь навредить себе. Нет-нет! — она снова быстро и коротко покачала головой. — Сейчас я бы побоялась давать тебе пробовать сесть за руль — ну, а там посмотрим, — сказала она, легко переключаясь на уклончивый и спокойный тон. — Мы посмотрим. Я хотела бы сначала немного это обдумать.

После такого ответа не оставалось ничего другого, кроме как изрыгать проклятья и бить кулаками в стену. А после этого вообще ничего не оставалось. Она победила их всех, и они это знали. Их проклятия, молитвы, клятвы, уговоры и придушенные крики не принесли ровным счетом никакого результата. Она победила их всех, и наконец они перестали говорить с ней (и даже между собой) об этом автомобиле: гигантская глупость, сумасшедшая расточительность этой покупки вызывали в их душах все воспоминания, такие болезненные, одинокие и трагические — воспоминания о непобедимости зова крови и человеческой природы, которая не может быть изменена, и о том сделанном, что никогда уже не может быть переделано или отменено, и о паутине судьбы, в которой запутались их жизни. Они поняли, что на самом деле не существует ни вины, ни невинности, ни побед, ни изменений. Они были теми, кем были, и им нечего было больше сказать.

Так было сейчас, когда она стояла там, глядя на свой дом. Когда она постарела, ее тело стало более неуклюжим, приобрело особую бесформенную тяжесть, присущую преклонному возрасту. Она стояла со сложенными руками, и вся ее фигура выражала задумчивое удовольствие; она, казалось, твердо вросла корнями в тротуар и каким-то образом заявляла право собственности, населяла и владела каждым булыжником мостовой, по которой она шла. Она владела улицей, тротуаром, и, наконец, ее колоссальное обладание домом было столь очевидно, как если бы дом был живым существом и мог говорить с ней. Для остальных членов ее семьи этот старый мрачный дом был теперь вместилищем огромного количества воспоминаний о печали и смерти, и невыносимого, неизлечимого сожаления о том, что глубоко в душе все они ненавидели его; но, хотя она видела, как ее сын задохнулся и умер в одной из его мрачных комнат, она любила этот дом, как если бы он был частью ее собственной жизни — впрочем, так оно и было, — и ее любовь к нему была больше, чем любовь к кому-либо или чему-либо еще на земле.

И все же для нее, даже если бы этот дом, даже если бы весь этот мир пал вокруг нее стертый в пыль, это не было бы катастрофой. Ее дух был вечен, как земля, по которой она шла, он не мог быть сокрушен ничем, что бы вокруг ни происходило: катастрофы, горе, смерть, трагические утраты, любые обстоятельства, которые могли бы разрушить жизнь других людей. Она торжествовала над разрушительным воздействием времени и обстоятельств, она бы восторжествовала даже над своей собственной смертью. Ибо исполнение ее собственной судьбы было неизбежно, и никакое разорение, потеря, смерть не могли стать этому помехой. Она, казалось, прожила десять жизней, и теперь просто приступила к очередной из них; так было установлено в начале, и это было все, что имело значение в конце.

Люк, видя, как она стояла там, как будто вросшая в тротуар, погруженная в размышления, опять рассеянно запустил руки в свои блестящие волосы и воззвал к ней с сердитой мольбой:

— Н-н-ну, мама, пожалуйста! Я т-т-тебя умоляю, если м-м-можно, пожалуйста!

— Да я же готова! — вскричала Элиза, отворачиваясь и отвлекаясь от мощного притяжения своего дома. — Сию минуту, сэр! Давай!

— Н-н-ну, если ты позволишь, п-п-пожалуйста! — бормотал он, все не оставляя в покое свои волосы.

Они прошли к его машине, которую он припарковал в переулке рядом с домом. Несколько листьев с кленов во дворе, сухих и желтых, оторвавшись, плыли по воздуху, медленно опускаясь на землю.