И снова пришел октябрь; в том году он был резким и скорым; мороз ударил уже в начале месяца, пожег густую зелень на горных склонах, расцветив ее огромными сверкающими пятнами ярких цветов и оттенков, раскрасив воздух резкостью, печалью и радостью — и октябрем. Временами, и часто, — днем было еще тепло, воздух наполнялся древним дремотным светом, послеобеденные часы радовали теплой золотой пыльцой, дымкой; но над всей землей уже носилось предостерегающее дыхание мороза, проникая в души ликующей радостью за всех тех, кто возвращался, и призрачной печалью за всех тех, кто был похоронен, и за всех тех, кто ушел и никогда уже не вернется вновь.

Его отец умер, и теперь ему казалось, что на самом деле он отца никогда и не находил. Его отец умер — и нее же он искал его повсюду, не в силах поверить, что его больше нет в живых, и продолжал верить, что найдет.

Пришел октябрь. В этом году, после долгих лет отсутствия и блужданий, Юджин снова вернулся домой.

Он не мог даже думать о том, что отца больше нет, но он вернулся домой в октябре, и вся та прежняя домашняя жизнь, которую он знал раньше, была странной и печальной, будто сны. И все же он видел ее, всю целиком, в формах бессмертных и ярких; город, улицы, волшебные холмы; простецкие, с характерными бульдожьими челюстями лица людей, которых он знал. Он видел их образы — бессмертные и яркие; и все, что он видел, мгновенно становилось ему знакомым, как лицо отца, и одновременно незнакомым, более призрачным, чем сон.

Их слова доносились до него в своей абсолютной естественности, и все же были печальными, и какими-то затерянными, и странными, как речь говорящих во сне; и в их глазах он видел затерянный одинокий свет, как если бы все они были фантомы, все окончательно потеряны для него, или как если бы он снова побывал на берегах этой великой земли, с горящим сердцем, с криком боли и экстаза, с памятью о невыносимом сожалении и тоске по той славной, ликующей жизни, которую он знал и которая теперь для него навсегда превратилась в бесплотный призрак; никогда, никогда он больше не сможет ее потрогать, схватить, ощутить ее тепло и форму.

Юджин снова вернулся домой, и все не мог поверить, что его отец умер, и думал, что вот-вот снова услышит на улице его громкий голос, увидит, как отец шагает к нему через центральную площадь, меряя землю широкими шагами своих длинных костлявых ног. Каждый раз, когда он поворачивал за угол, он неосознанно ждал, что сейчас обнаружит отца там, за углом или что увидит, как отец возвращается в сторону дома, неся огромный куль мяса и другой еды; он приносил им не только эту еду, но и ощущение вечной непоколебимой безопасности со всей своей силой, и властностью, и страстью. Отец снова и снова приносил с собой ревущие горящие послания, разводя в камине сильнейший огонь, который прочищал и потрясал закопченное отверстие дымохода своим невероятным сиянием. Отец снова и снова давал им торжествующее знание о том, что хорошие дни, волшебные дни, золотые дни снова настанут в их жизни и что этот сказочный, призрачный мир, в котором они живут сейчас, может мгновенно пробудиться, как это было когда-то, наполниться живым ощутимым теплом и славой земли. Если бы только отец мог вернуться, чтобы оживить все это, чтобы снова дать всем им жизнь!

Так что Юджин не мог даже думать о том, что его отец умер, и все же это был октябрь, и в этом году он снова вернулся домой. А ночью в доме его матери он лежал в своей постели в темноте, слушая, как ветер шелестит сухими листьями по пустой мостовой и разносит далекий лай собаки. Он ощущал темное время суток, странное время, таинственное темное время, как оно течет и обволакивает его; он вспоминал свою жизнь, этот дом и миллионы странных тайных видений времени, темного времени, думая, ощущая и снова думая: «И снова пришел октябрь, октябрь пришел, пришел октябрь… Я снова вернулся домой и узнал, что мой отец умер… и это было время… время… время… Куда мне идти теперь? Что я должен делать? Ведь снова пришел октябрь, но из той жизни, которую мы знали, исчезли все чувства, вся полнота, и мы окончательно потерялись…»

Ураганный ветер ночью сотрясал дом — старый дом, дом его матери, где Юджин видел, как умирает его брат. Старые двери шатались и скрипели в темноте, темнота обвивалась вокруг дома, темнота заполняла их изнутри, заходила в дом ночью; она перемещалась мимо них, мягко, незаметно, но ощутимо, волоча за собой тысячи тайных знаков скорбного времени и воспоминаний. Она ползла вокруг него, пока он лежал в кровати в комнате, расположенной прямо под комнатой умершего брата, в темноте, в то время как ураган сотрясал дом в конце октября, и что-то скрипело и гремело под сильными порывами ветра. Это был октябрь, и он вернулся домой, и он не мог поверить, что его отец умер.

Всю ночь ветер ударял в стены дома своим сильным плечом. Темнота кралась по дому, как нечто тихое, но вещественное — призрак, обретший дыхание в доме его матери, демон и друг одновременно. Это существо рассказывало ему свои тихие, невыносимые пророчества о полетах, о тьме, о бурях, оно кружило вокруг него постоянно, бродило по краешку его жизни, всегда рядом с ним, вместе с ним, в нем, и шептало: «Дитя, дитя, пойдем со мной — со мной сегодня на могилу брага твоего. Пойдем со мной в те места, где лежат молодые люди, чьи тела уже давно покоятся в земле. Пойдем со мной туда, где они снова ходят и двигаются сегодня вечером, и ты снова увидишь лицо своего брата, и услышишь его голос, и снова увидишь, как он и другие идут к тебе из своих могил. О, все эти молодые люди, которые умерли, как и твой брат, в октябре, они расскажут тебе о полете, о торжестве, о всеобъемлющей ликующей тьме; они расскажут тебе, что все вернется на круги своя, как оно было когда-то».

И снова пришел октябрь, и Юджин лежал там, в доме своей матери, ночью, и чувствовал, как темнота мягко укрывает его, и слышал, как шелестят сухие листья на улице, как бьются в улице сильные, бесцеремонные порывы ветра. А потом ветер мчался прочь, будто огромный капризный ребенок, и было слышно вдалеке, как он ревет, издавая сумасшедшие крики в объятиях огромных деревьев. А он все лежал там и думал: «…И снова пришел октябрь, октябрь пришел…» Он всем существом ощущал окружающую его темноту, все еще не веря, что отец умер, и думая: «Снова пришли они, странные и одинокие годы… И снова пришел октябрь… И я снова пришел, я пришел домой… Домой вернулся… А вот это все, оно ведь будет вокруг нас так же, как было в детстве?»

Юджин ощущал, как темнота движется, окутывая его, и продолжал думать: «Разве это не та же самая темнота, с которой я познакомился еще ребенком? Разве я раньше не лежал в кровати вот так же, как сейчас? Разве я тогда не чувствовал, как эта самая темнота танцует вокруг меня? А разве мы тогда, в октябре, не слышали лай собак где-то там, во тьме, снаружи? — продолжал думать он. — Разве не разносился их вой так же далеко по ветру? И мы так же слышали шелест сухих листьев, которые ветер носил по улице по ночам. И эти колоссальные порывы ветра, эти далекие завывания, в которых мы слышали скрип чудовищных суставов… Что-то скрипело на ветру по ночам… И мы думали тогда, и теперь думаем так же обо всех людях, которые ушли и никогда не вернутся снова, и о наших друзьях и братьях, которые погребены в земле, разве нет? О, разве октябрь не пришел к нам снова?! — вскрикнул он. — Как всегда, как это было всегда?»

И, слушая великую тьму, которая тихо и мягко бродила по дому его матери по ночам, он лежал в темноте, думая, ощущая и опять думая, что вот снова пришел октябрь, а в нашей стране он так отличается от октября в других странах. Спелый золотой месяц пришел снова, и в Виргинии падают с веток созревшие карликовые каштаны. Мороз делает более резкой плавную музыку смены времен года, и все живущие на земле снова обращают взоры к дому и возвращаются. Страна настолько велика, что нельзя сказать, будто по всей Америке октябрь один и тот же. В штате Мэн мороз приходит резко и быстро, так быстро, как будто гвоздь забивают с одного удара по самую шляпку. Не проходит и недели, как в лесах все листья загораются яркими и печальными цветами: клены одеваются в пылающий горький красный, на других деревьях листья желтеют и становятся будто сотканными из солнечного света, падая вокруг, когда вы идете по лесу; они падают, как маленькие кусочки солнца, и вы уже не уверены, где солнечный свет дрожит и трепещет на земле, а где только что упавшие осенние листья.

Между тем горные вершины Палисейд утопают в огромных пятнах тающих, расплавленных, переходящих друг в друга оттенков, осень движется по стране, и вот уже чуть позже густые леса на холмах Юга начинают светиться мягким золотым светом. И когда в Огайо начинает чувствоваться запах дыма от горящей древесины, дети говорят: «Держу пари, в штате Мичиган лесной пожар!» А тем временем в Северной Каролине горцы идут на охоту; они допоздна бродят по горам со своими охотничьими собаками — собаками, у которых скорбные морды и хлопающие уши. Кожура луны поднимается в небо через грубые изломы горных хребтов. Что говорят друзья горца, когда он приходит домой поздно? С хриплым, полным невинности, смехом они кричат ему: мол, парень, твоя-то старуха всыплет тебе, если опять не явишься домой!

О, вернись, вернись!

Октябрь — самый богатый месяц: поля сжаты, зернохранилища полны, все закрома загружены до краев, и из яблочных прессов текут реки драгоценной коричневой влаги, выжимаемые из яблок сорта «Йорк империал». Пчела впивается в брюшко спелой виноградины, муха становится синей, старой, толстой, гудит громко, передвигается медленно, и тяжело ползет навстречу своей смерти по подоконникам и потолкам. А солнце садится в крови и пыли, бросая последний луч на бронзовые убранные поля старого доброго октября.

Поспела кукуруза: стебли торчат жесткими желтыми рядами, початки высохли и стали в самый раз для огромных красных амбаров в Пенсильвании или для того, чтобы лошади с хрустом грызли их своими большими желтыми зубами. Копыта вальяжно, лениво, но споро цокают по доскам, сарай сладко пахнет сеном и кожей, древесиной и яблоками — это, как и чистый сухой хруст зубов, говорит нам: время пота, время тяжелой работы, время плуга подошло к концу. Поздние груши дозревают на открытых солнцу полках; копченые окорока висят на кривых стропилах сараев; в кладовую поставлено не меньше трех сотен банок фруктовых заготовок. Между тем листья кружатся, кружатся над землей в штате Мэн, а в Виргинии падают с веток спелые карликовые каштаны, порывы ветра срывают их колючие плоды и с сочными хлопками бросают на землю.

Небольшие городки после обеда наполняются запахом гари, мужчины, засучив рукава, сгребают листья во дворах, а мимо них бегают мальчики в штанах с подтяжками, перекрещенными на спине. Крупные коричневые дубовые листья сгребают вглубь дворов, в канавы; дети на улицах бегают по кучам листьев, утопая в них по колено. Костры щелкают и потрескивают, будто хлысты, резкий раздражающий дым ест глаза, а на убранных полях маленькие огненные саламандры сжигают, поедают солому, оставляя черные грубые края, как после нашествия саранчи. Огонь втыкает в сердце острый шип памяти.

Острые лезвия травы, целый лес маленьких ледяных копий, оттаивают в полдень; лето закончилось, но солнце все еще жаркое, и бывают дни, когда вся земля окрашивается в золотые и красновато-коричневые тона. Но лето все-таки уже умерло и ушло, земля застыла в ожидании, тревога и болезненный восторг грызут сердца людей, наполняя их задумчивым ожиданием будущих морозов. Солнце садится в кроваво-красном пламени, бросая красные отсветы на старые побитые ведра, древний свет лижет стены большого сарая; мальчик бежит домой, несет парное, теплое, с пенкой молоко. Огромные тени удлинились на полях, древний красный свет быстро умирает, на закате лай охотничьих собак слаб, далек и холоден. Кто-то пронзительно свистит собакам, и мороз, и тишина — и больше ничего. Ветер беспокойно ворочает, шелестит, трещит опавшими коричневыми листьями, и всю ночь продолжают падать крупные дубовые листья.

Поезда пересекают континент в вихрях пыли и грохота, листья летят вниз на рельсы, остающиеся позади; огромным поездам проложен путь через ущелья и овраги, их тормозные колодки грохочут, словно гром, на мостах над широкими коричневыми руслами могучих рек, они трудолюбиво пыхтят, проезжая через холмы, объезжают по краю пятна грубой бурой щетины убранных полей, проносятся мимо пустых станций в маленьких городках; их быстрый бег отбивает гулкий, мерный ритм, слышный по всей Америке. Поле, холм, подъем, ущелье и долина, гора и равнина, река, дикая пустошь с поваленными деревьями, чаща с густым, корявым бурым подлеском, и снова равнина, потом пустыня, потом плантации… Колоссальные дикие земли без всяких признаков прелестных, огороженных, ухоженных ландшафтов, огромные складки, повороты и извилины, которые абсолютно невозможно запомнить, но невозможно и забыть, и которые нельзя описать — уставшие под гнетом огромного урожая, плодовитые каждым своим фруктом, каждой из многочисленных руд, неизмеримо богатые, смуглые под солнцем осени, буйные, грубые, нагие, не заботящиеся о том, чтобы прикрывать свои шрамы или как-то прихорашиваться, вечные и великолепные. Крик, пространство, экстаз! Вот что такое земля старой доброй Америки в старом добром октябре.

Ураганные ветры воют в этой стране: они внезапно налетают, ревут где-то вдалеке в кронах огромных деревьев, и мальчики в своих постелях ворочаются в восторге и страхе, думая, что демоны или огромные хищные птицы напали на землю. Всю ночь идет чистый и грустный дождь из желудей и колючих каштанов, и их плоды с шумом шлепаются на землю.

И часто по ночам не остается ничего, кроме живой тишины, далекого, пронизывающего морозный воздух лая собак, тихой неуклюжей возни цыплят в их покрытых известкой курятниках, и луны, низкой и тяжелой осенней луны, которая видна, будто за решеткой, за голыми стволами сосен: то мрачно нависающей над безлистными кронами, то отбрасывающей молочно-белый свет (будто какой-то неземной призрачный восход!) на сверкающую от измороси, комковатую почву полей и на покрытые инеем тыквы. Луна в октябре белее, меньше, ярче, она висит над крышами и шпилями, в одном и том же положении висит над миллионом улиц, погружая всю землю в мороз и тишину.

Когда звон холодных колокольчиков мороза задумчиво и грустно переливается в воздухе, люди, лежащие в своих кроватях, слушают. Они не могут ни говорить, ни шевелиться, тишина грызет темноту, как крыса, но в этой тишине в их сердцах раздается шепот: «Лето пришло и ушло, пришло и ушло. А что же дальше?..»

Но они ничего не скажут больше, ведь им больше нечего сказать: они ждут и слушают, тихие и задумчивые, как мороз. Они слушают время, странно тикающее, уходящее время, темное время, которое преследует нас, напоминая о краткости наших дней. Они думают о тех, кто давно умер, о тех, кто покоится сейчас в земле, о морозе и тишине, что давно окутали землю, о забытых лицах и упущенных мгновениях. Они думают о вещах, которых они не в состоянии описать словами.

И ночью, в темноте, в живой спящей тишине городов, на миллионах улиц, они слышат гудок скорого поезда и свистки гигантских кораблей на реке.

«Что они скажут на все это? Что они скажут?»

Одна лишь темнота двигалась вокруг него, когда он лежал там, думая и ощущая в темноте, как в доме тихо скрипнула дверь.

Октябрь — это время возвращения: все внутренности молодых людей наполнены жаждой и тоской по потерянной любви. Их рты сухи и горьки от желания; их сердца разорваны в клочья шипами весны. Это восхитительный апрель, столь жестокий, сколь и цветущий, разорвал их острой радостью и бессловесной похотью. Весна не имеет другого языка, кроме крика, но гадюка времени еще более жестока, чем апрель.

Октябрь — это время возвращения, даже сам город рождается заново, думал он. Прилив жизни в самом разгаре, богатые возвращаются к делам или развлечениям, а тела бедняков получают желанный отдых от жары и усталости. Разорение и ужас лета позабыты, позабыты раскаленные клетушки, в которых люди маялись, как в тюрьме, влажные стены — ад и уродство пота, труда, тревоги и безнадежности. Пройдено и чистилище, полное бледных жирных лиц. Теперь радость и надежда снова возрождаются в сердцах миллионов людей, они снова жадно вдыхают воздух, их движения полны жизни и энергии. Отметины летних страданий по-прежнему виднеются на их плоти, в их глазах есть что-то голодное и терпеливое, и их взгляды полны каких-то детских надежд и ожиданий.

Каждое существо на земле стремится по направлению к дому в старом добром октябре: моряки к морю, путешественники к стенам и заборам, охотники к полям, лощинам и протяжным завываниям гончих, любовник к возлюбленной, которую он оставил; все существа, живущие на этой земле, возвращаются, возвращаются! Отец, разве ты не можешь, не хочешь тоже вернуться?

Где ты сейчас, когда все возвращаются? Разве эти вещи не были здесь раньше, разве мы не видели их, не слышали их, не знали их, и разве они не будут здесь снова для нас, как и прежде, если только ты, отец, вернешься снова?

Отец! Ночью, в темноте, я слышал грохот стремительного поезда-экспресса. Ночью, в темноте, я слышал вой ветра в кронах гигантских деревьев, резкий и ветреный стук желудей, градом падающих на землю. Ночью, в темноте, я слышал поступь дождя на крышах; слышал, как захлебывается и булькает желоб водостока, и мокрый хлюпающий звук, как будто сглатывает гигантское горло всей нашей огромной земли, утоляющей жажду, которой она томилась еще с мая; я слышал скорбное молчание реки в октябре. Горные потоки пенятся и бушуют в своем неумолимом, неостановимом падении; вымытая из недр глина падает, и растворяется, и тает, и кружится в водовороте по ночам; змея свивается в холодные блестящие кольца под листьями папоротников, с которых струятся капли; вода с ревом проносится вниз мимо мельницы единым чистым потоком, с поверхностью гладкой, как лист, с ровным, монотонным, похожим на шум ветра, гулом. А ночью, в темноте, река течет мимо нас к морю.

Гигантская пасть медленно пьет землю, пока мы спим: подмытые берега обваливаются и крошатся в темноте, почва падает и растворяется в приливе, огромные рога трубят в сердце ночи, огромные корабли причаливают в устье реки… И вот она, почерневшая от нашего мусора, мутная от нашей грязи, богатая, роскошная, красивая и бесконечная, как сама жизнь и как все живущее, — течет река, темная бессмертная река, воплощающая в себе странное трагическое время, течет мимо нас… мимо нас… мимо нас… — к морю. Все это было на земле, и такой порядок будет сохраняться всегда. Но ты ушел, наши жизни разрушены и сломаны ночью, наши жизни подмыты и осыпались, как обваливающиеся берега реки, наши жизни несутся в водовороте по направлению к морю и ко тьме, и мы потеряны, и останемся потерянными, если ты не вернешься, чтобы снова вернуть нас к жизни. Вернись же к нам, отец, бессонной ночью, приди к нам, как ты всегда приходил, принеси нам непобедимую поддержку своей силы, сокровище твоей безграничной щедрости, колоссальный масштаб твоей жизни, собери воедино все утраченные и сломанные вещи на земле и преврати их в золотую песнь торжества и радости. Вернись к нам, отец, когда ветры воют в темноте, ведь снова пришел октябрь и принес с собой грандиозные пророчества о смерти, жизни и ноше тех людей, которые вернутся. Ибо мы разорены, потеряны, разрушены, и если ты не вернешься, то наши жизни, как гнилые пустые шкурки, закружатся в водовороте по направлению к морю и ко тьме.

Вот так, думая, ощущая, говоря, он лежал в доме своей матери, и в этом доме не было ничего кроме тишины и живой, движущейся темноты. Гроза сотрясала дом, сильнейшие ветра обрушивались на него, и он знал, что его отец уже никогда не вернется и что вся та жизнь, которую он знал, теперь утрачена, сломана и стала не более чем сном.