Однажды воскресным утром в начале месяца мая Старвик и Юджин пересекли мост, который вел к большому стадиону, и повернули направо на дорожку вдоль извилистых берегов реки Чарльз. Весна пришла с неожиданной, почти взрывной красотой, которая обычно отмечает ее наступление в Новой Англии: вдоль берегов реки березы слегка склонили свои стройные, белые, прекрасные стволы, а их ветви быстро покрывались молодой и нежной майской зеленью.

Этой весной — для Юджина это был третий и последний год обучения в Гарварде, — Старвик стал еще более эксцентричным и манерным в одежде и поведении, чем когда-либо прежде. Зимой к большой озабоченности профессора Хэтчера — озабоченности, которая постоянно усиливалась и которую он уже не в состоянии был скрыть, — его драгоценный протеже, на которого профессор щедро изливал свою благосклонность, выказывая предпочтение перед прочими студентами, которому, как он наивно надеялся, в один прекрасный день сможет передать все полномочия своей должности, когда он сам уже будет слишком стар, чтобы продолжать «работу», — этот самый драгоценный студент начал носить гамаши, пользоваться тростью и всюду ходить с маленькой декоративной собачкой!

Теперь, с приходом весны, Фрэнк, к счастью, отказался от гамашей, но даже в этот момент, когда они шли по берегу Чарльза, он крутил в руках свою элегантную легкую трость с видом томной беспечности, то и дело прерывая разговор со своим другом, чтобы резко окликнуть маленькую собачку, которая бежала за ним, рыская по округе, охваченная безумной радостью. Старвик командовал маленькому существу резко, повелительно, довольно женственным высоким голосом:

— К ноге, Тан! К ноге, кому говорю!

Тут собачка, маленький лохматый терьер — подарок каких-то богатых и преданных друзей Фрэнка с Бикон-Хилл — внезапно прерывала свою охоту, поворачивала голову и смотрела в сторону хозяина внимательным, озадаченным, тоскливо-вопросительным видом, который часто бывает у собак и маленьких детей, как бы говоря: «Что случилось, хозяин? Доволен ли ты мной, или я сделал что-то не так?»

В следующую секунду, после более резкого и повелительного окрика Фрэнка, собачка, потупив взгляд и с очень извиняющимся видом прибегала, оставив свои развеселые забавы, которым она предавалась на зеленых лужайках вдоль берегов Чарльза, и покорно рысила по дорожке позади двух молодых людей, пока буйное весеннее настроение снова не брало верх.

Время от времени они проходили мимо других студентов, которые тоже гуляли парами или группами по этой приятной дорожке; и когда эти молодые люди видели, как Старвик крутит свою трость и говорит с собачкой, они широко улыбались друг другу и, проходя мимо, с откровенным любопытством глядели на Старвика.

Как-то раз Старвик остановился, чтобы в очередной раз резко крикнуть собачке «К ноге!», как раз в тот момент, когда она подняла ножку на дерево. Услышав команду, маленький терьер, все еще держа ногу задранной, вопросительно посмотрел на Старвика таким задумчивым взглядом, что студенты, которые как раз проходили мимо, взорвались громким искренним смехом. Но Старвик, хотя румянец на его лице сделался чуточку более ярким, обратил на этих невоспитанных типов не больше внимания, чем если бы они были мусором в канаве. Ничего не ответив, он резко щелкнул пальцами и еще раз крикнул: «К ноге!» — после чего маленькая собачка оставила свое дерево и покорно засеменила обратно на свое место позади хозяина.

Вдруг, в то время как разыгрывался один из подобных эпизодов, Юджин услышал знакомый яркий, сочный голос и, с испуганным движением обернувшись назад, обнаружил себя глядящим прямо в широкие, сияющие физиономии Эффи Хортон и ее мужа Эда.

— Ого-о-о! — кричала ему Эффи своим сочным, ярким голосом с протяжным акцентом жительницы Айовы. — Смотрите, кто пришел! Я так и подумала, что эти длинные ноги выглядят знакомыми, — продолжала она тоном веселым и легким, и все же полным насмешки, — даже на таком расстоянии! И тогда я говорю Лужице (по неизвестной причине Хортона наградили в Айове этим нежным прозвищем, и его жена и все друзья-земляки называли его так), — я говорю Лужице, пока что есть только одна пара таких ног в Кембридже — это непременно должен быть Юджин, говорю я, да, сэр! — продолжала она жизнерадостно, с легким подтруниванием, качая головой: ее широкое здоровое лицо все это время непрерывно сияло добродушной улыбкой. — Это Юджин — и божечки мои! Божечки! Божечки! Вы только посмотрите на него, — продолжала она весело, тоном дружеским и полным вроде бы доброй насмешки, но в котором, однако, слышались интонации чего-то уродливого, завистливого и злобно-саркастичного. — Ах-ах! Разодетый в свой лучший воскресный костюмчик для свиданий и посвятивший это прекрасное утро прогулке, чтобы дать красивым девушкам насладиться своей персоной! Да, сэр! — снова воскликнула она, качая головой в восхищенном удивлении, с видом сияющим и удовлетворенным. — Держу пари, именно это он и собирается делать!

Он покраснел, не в состоянии сразу придумать достаточно меткий ответ на эту якобы добродушную насмешку, под дружеской сердечностью и доброжелательностью которой он чувствовал нечто ложное, фальшивое, некрасивое, издевательское и неожиданно болезненное: в то время как он выпалил в ответ какое-то неловкое, неуклюжее приветствие, Хортон, смеясь с ленивым добродушием над смущением юноши, хлопнул его по плечу и спросил:

— Как твои дела, парень?.. Где, черт возьми, тебя носило в последнее время?

Тон был его был почти сознательно грубый, полный искренней, сердечной простоты, но под ним чувствовалась та же ложь и фальшь, что и в тоне его жены.

— А вот идет мистер Старвик! — продолжала жизнерадостно кричать Эффи. — Нет, вы только посмотрите! — продолжала она, как будто в неимоверном восторге от такого зрелища, — весь из себя разодетый, с тростью и собакой. Да, сэр! — воскликнула она восторженно, удивленно рассматривая весь этот галантерейно-одежный шик Фрэнка, — и на нем при-и-кра-асный коричневый твидовый костюм, который выглядит, как будто только что прислан из ателье лучшего лондонского портного!.. Божечки мои! Божечки! Божечки! Вот что я хочу сказать, — продолжала она с восхищением, — хотела бы я, чтобы наши земляки могли видеть нас сейчас, Лужица!

Хортон рассмеялся грубовато, с напускным добродушием, но с той же уродливой язвительной ноткой в голосе.

— Я так хотела бы, чтобы они могли видеть нас сейчас, — сказала она. — Не каждый, знаешь ли, может сказать, что он знаком с двумя шикарными лондонскими франтами, — а вот они здесь — мистер Старвик с тростью и собачкой, и Юджин с его новым костюмом. Да, сэр! И ведь говорят с нами так, как будто мы с ними на равных!

Юджин вспыхнул, а затем сказал с жестким, неумелым сарказмом:

— Я уж постараюсь не подчеркивать никаких различий между нами, Эффи.

Хортон снова засмеялся грубо с фальшивым сердечным добродушием, а затем дружелюбно хлопнул молодого человека по спине, говоря:

— Не давай ей насмехаться над тобой, сынок! Скажи ей, чтобы катилась к черту, если начнет переходить границы!

— И как же поживает мистер Старвик в эти прекрасные дни? — воскликнула весело Эффи, теперь направляя артиллерию своих насмешек на персону Фрэнка. — Где же та великая пьеса, которую мы все ждем с таким нетерпением вот уже не первый год! Я вот что хочу сказать, — воскликнула она с утрированной убежденностью, — я непременно куплю билет прямо на самый первый ряд в день ее премьеры на Бродвее! Я уверена, что пьеса, написание которой отняло несколько лет, в итоге непременно будет шедевром — каждое слово из чистого золота. Я не хочу пропустить ни слова!

— В точку! — подтвердил Старвик холодно, своим жеманным тоном; его румяное лицо еще больше покраснело от смущения, и он, обернувшись, резко крикнул собачке: — К ноге, Тан! К ноге, кому говорю!

Он щелкнул пальцами, и маленький терьер покорно побежал к нему. Перед холодной, презрительной бесстрастностью Старвика широкое здоровое лицо Эффи не изменило ни на йоту своего лучистого, добродушного выражения, но внезапно ее глаза, которые на контрасте с ее здоровым дружелюбным лицом были неким болезненным зеркалом ее ревнивой, завистливой, алчной и жадно любопытной души, сделались жесткими и уродливыми, и нотка злобы в ее веселом голосе проявилась ярче, чем прежде, когда она снова заговорила.

— Слушай, Лужица, — сказала она, смеясь, ласково хватая Хортона под руку и прижимаясь к нему типичным жестом ужасно ревнивой женщины-собственницы, которая вследствие ущербной потребности души вынуждена верить, что ее мужчина является самым образцовым мужчиной во вселенной, а сама она — объектом зависти всех других женщин, которые желают заполучить его, но в итоге могут лишь напрасно скрежетать зубами, — Лужица, — легким, небрежным тоном сказала она, прижимаясь к нему еще крепче, — похоже, я поняла, что с нами не так!.. Похоже, я поняла, что нужно, чтобы у тебя получилось написать великую пьесу!.. Да, сэр! — весело продолжала она. — Я думаю, я все поняла!.. Я теперь буду копить все свободные деньги, пока не накоплю достаточно, чтобы купить тебе такой при-и-кра-асный, шикарно пошитый костюм, как тот, что на мистере Старвике… Да, сэр! — она кивнула головой решительно и убежденно. — Вот именно это я и сделаю!.. Упрошу мистера Старвика, чтобы он дал мне адрес своего портного, и закажу у него для тебя при-и-кра-асный новый английский костюм. И тогда, может быть, ты тоже станешь великим гением, как мистер Старвик и Юджин!

— Черта с два ты мне что-то там купишь! — возразил муж все так же грубо и простецки. — Что не так с тем костюмом, который у меня есть? Он у меня всего-то три года, и он так же хорош, как в тот день, когда я купил его! — и он рассмеялся добродушным смехом.

— Ну же, Лужица! — укоризненно сказала она. — Он же скоро плесенью покроется! И к тому же я так хочу, чтобы ты приоделся и стал таким же гением, как Старвик!

— Нет! — рыкнул Хортон с этакой властной решительностью главы семейства. — Я буду носить эту пару штанов, покуда она не развалится. Потом пойду в отдел уцененных товаров «Филен» и куплю новую пару. Нет уж! Ты не станешь делать из меня какого-то чертова эстета! Я могу писать одинаково хорошо, что с дыркой на штанах в районе моей мадам Сижу, что без нее! — довольный своей грубой шуткой, он опять принялся смеяться, потом снова хлопнул Юджина по спине и сердечно прохрипел: — Правда же, парень?

— Ах, Лужица, — воскликнула Эффи укоризненно, — а я так хочу, чтобы ты был гением, как мистер Старвик!

— Но послушай-ка, подожди минутку! Подожди! — прохрипел он, подняв руку повелительным жестом, присоединяясь к язвительным насмешкам жены. — Это ведь совсем другое! Старвик у нас художник, а я всего лишь писатель. Они не понимают, как художники работают, да, Старвик? Видишь ли, художник чувствителен ко всем этим вещам, — продолжал он шутливым тоном, якобы объясняя жене, — он должен иметь правильную атмосферу для работы! Все, абсолютно все должно быть идеально, чтобы у настоящих художников было вдохновение — да, Старвик?

— В точку! — опять сказал Старвик холодно.

— Ну, а со мной все по-другому, — сказал Хортон с нажимом. — Я всего лишь один из тех больших грубых парней, которые могут писать в любом месте и в любое время. Я встаю утром и иду писать, и неважно, чувствую ли я вдохновение или нет. Но такая жизнь не для художников, не так ли, Старвик? В самом деле, у настоящего, истинного, от Бога художника, такого как Старвик, вся его жизнь будет разрушена в течение целого месяца, если у него вдруг штаны будут плохо сидеть, или, не дай бог, шейный платок попадется не того оттенка… Верно ведь, Старвик?

И он громко смеялся, старательно изображая этакого добродушного, веселого здоровяка, но его глаза не подчинялись общему представлению и оставались холодными, злобными и насмешливыми.

— Верно говорите, — нехотя подтвердил Старвик, но лицо его при этом отчаянно покраснело; он вновь окликнул собачку, а потом, повернувшись вопросительно к Юджину, тихо спросил: — Ну что, мы готовы?

— О, я понимаю, понимаю! — закричала Эффи с видом веселого озарения. — Вот зачем вы так разоделись! Вы ведь идете на прогулку, не так ли? Будете бродить среди маленьких птичек, букашек и цветочков! Боженьки! Боженьки! Как же я хочу пойти с вами вместе! Ах, Лужица, — ласково сказала она, — почему бы тебе не взять меня на прогулку? Я так хотела бы услышать сладкое пение маленьких птичек! Давай, дорогой. Не будешь ли ты так любезен? — увещевала миссис Хортон мужа.

— Ну уж нет! — в конце концов прогремел тот. — Я уже погулял с тобой через мост, и кроме того, я гулял утром до угла, чтобы купить себе газету. Больше на сегодня никаких прогулок для меня… А если уж ты так хочешь слышать трели маленьких птичек, давай я куплю тебе канарейку! — и, обратившись к Юджину, он снова потрепал его по плечу, и, смеясь с нарочито грубой ленью, сказал: — Ну, ты же меня знаешь, парень… Ты знаешь, как я не люблю всю эту физкультуру, не так ли?

— Ну, тогда, если мы не можем пойти вместе со Старвиком и Юджином, чтобы услышать пение маленьких птичек, я полагаю, нам придется попрощаться, — сказала Эффи с сожалением. — У нас нет никакого права больше отвлекать их от маленьких птичек, правда, дорогой? И подумать только, что за удовольствие это будет для всех маленьких птичек… Но ты, Юджин! — воскликнула она весело и укоризненно, и теперь в ее голосе послышались настоящая теплота и дружелюбие. — Мы не видели тебя у нас в гостях уже сто-о-о лет! Что с тобой случилось?.. Или ты как можно скорее приходишь в гости, или я буду вынуждена всерьез на тебя разозлиться!

— Конечно, — подхватил Хортон со своим протяжным акцентом жителя Айовы. — Приходи к нам, парень. Мы наготовим каких-нибудь харчей, поболтаем о том о сем. Знаешь ли, я ведь не останусь на следующий год, — на мгновение светло-серые глаза Хортона сделались такими ясными, глубокими, полными одновременно боли, гордости и нежности. — Мы собираемся в Нью-Гемпшир с Джимом Мэдденом. Так что приходи, парень, как только сможешь, нам непременно надо еще раз повидаться с тобой, прежде чем мы уедем.

И молодой человек, вдруг тронутый словами приятеля, почувствовал подлинную привязанность — какое-то животное тепло, радушие и ласку, что было самым настоящим и привлекательным в личности Хортона.

Юджин кивнул головой, внезапно снова почувствовав теплую симпатию к ним обоим, и сказал:

— Ладно, Эд. Увидимся, я обязательно скоро зайду. Пока, Эффи. До свидания. До свидания, Эд.

— Прощай, парень. Пока, Старвик, — сказал Хортон ласково. — Мы будем очень ждать тебя, Джин! Пока!

Затем они расстались, и Старвик с Юджином продолжили свою прогулку вдоль реки. Старвик шел очень тихо, ничего не говоря, только время от времени резко командовал своей собачке, приказывая ей «К ноге!» снова и снова.

Молодые люди в течение двух месяцев не общались никак иначе, кроме как в классе профессора Хэтчера, и их отношения были формальными, холодными и напряженными. Теперь же Старвик, с присущей ему быстрой, дружелюбной и щедрой спонтанностью пробил броню упрямой гордости другого молодого человека, сделав первый шаг к примирению, и (такова была его способность в отношении всех без исключения, когда и где ему вздумается) мгновенно победил обиду, двигавшую его другом, и снова завоевал его доверие бесконечной добротой и убедительным обаянием собственной персоны.

Тем не менее в ходе первой части прогулки вдоль реки их разговор был хоть и весьма дружелюбным, но в то же время старательно отстраненным и небрежным: это был разговор людей, до сих пор сдерживающих себя вследствие смущения и неуверенности, которые пока еще только ждут подходящего момента, чтобы поговорить о вещах, более тесно связанных с их жизнью и чувствами.

Наконец они пришли к изгибу реки, где берег был покрыт зеленым дерном, на котором в прошлом они часто сидели, курили и разговаривали, в то время как узкая река текла перед ними. Теперь они снова сидели здесь, и у них были сигареты, и между ними висело неловкое молчание, как если бы каждый ждал, пока другой начнет разговор.

Через некоторое время Юджин посмотрел на своего товарища. Приятное лицо Старвика с раздвоенным подбородком было обращено к реке, он смотрел на воду неподвижным взглядом, и как раз в тот момент, когда Юджин перевел на него глаза, его румяное лицо было искажено быстрой, мгновенной гримасой, которую его друг и раньте часто видел и в которой было что-то такое звериное, невнятное, какая-то невыразимая тоска, никак не находившая выхода.

Прошло несколько секунд. Опустив голову и глядя вдаль на зеленый травяной газон, Старвик тихо спросил:

— Почему ты за последние два месяца ни разу ко мне не зашел?

Юджин покраснел, начал говорить запинающимся, смущенным тоном, а потом, разозлившись на собственную растерянность, горячо выпалил:

— Послушай, Фрэнк, ну почему тебе обязательно надо быть таким чертовски загадочным и скрытным во всем, что ты делаешь?

— А что, я вправду такой? — спокойно спросил Старвик.

— Да, вправду! Ты всегда был таким, с тех пор как я встретил тебя.

— В каком смысле? — спросил Старвик.

— Вот скажи, ты помнишь первый раз, когда мы с тобой познакомились? — требовательно спросил Юджин.

— Прекрасно помню, — сказал Старвик, — это было в первый год твоего обучения в Гарварде, спустя несколько дней после того, как ты приехал. Мы познакомились на ужине в «Кок-хауз таверн».

— Ну да, — взволнованно сказал Юджин. — Точно. Ты написал мне записку с приглашением на ужин, и просил меня встретиться с тобой в этой таверне. Ты помнишь, что конкретно было в записке?

— Нет. А что там было?

— Ну, ты там написал что-то вроде: «Дорогой сэр, вы меня очень обяжете, если встретитесь со мной за ужином в семь тридцать, в среду вечером, в „Кок-хауз таверн“ на Брэттл-стрит». И подписана записка была так: «Фрэнсис Старвик».

— Ну и что? — спокойно переспросил Старвик. — Что с ней было не так?

— Да ничего! — закричал Юджин, и его лицо потемнело и раскраснелось от волнения, а манера речи стала еще более возбужденной. — Ничего, Фрэнк! Вот только если ты собираешься пригласить незнакомца — кого-то, с кем ты никогда не встречался раньше, в ресторан, почему, черт возьми, нельзя сказать ему, кто ты такой и какова цель встречи?

— Я вообще-то думал, что цель встречи была и так очевидна, — возразил Старвик спокойно. — Цель была в том, чтобы поужинать вместе. Требует ли эта цель толстого тома с пояснениями, приложенного к записке? Нет, — сказал он холодно, — признаюсь, я вообще не вижу ничего необычного в этой ситуации.

— Конечно, ничего необычного! — воскликнул Юджин в жутком волнении. — Конечно, в этом не было ничего необычного! Почему же тогда ты, Фрэнк, пытался как раз таки сделать из этого что-то необычное?

— Мне кажется, из нас двоих как раз ты пытаешься сделать что-то этакое из обыкновенного ужина, — возразил Старвик.

— Да, но, черт возьми, дружище, — вскричал Юджин сердито, — разве ты не видишь суть вопроса? Ты таков во всем, что ты делаешь! Ты пытаешься окружить любое, самое простое действие какой-то невероятной аурой тайны и секретности, — сказал он с горечью. — Пригласить меня на ужин было хорошей идеей, я тебе больше скажу, это было прекрасно! — продолжал кричать он. — Я был зеленым мальцом-первокурсником двадцати лет от роду, который никого не знал здесь, и я был напуган до смерти. Это было замечательно — получить приглашение на ужин от кого-то. Но когда ты послал приглашение, что мешало тебе добавить всего лишь пару слов в качестве объяснения? Почему ты не мог приписать один-два простых факта, которые бы позволили мне понять причину приглашения?

— Например? — удивился Старвик.

— Ну, например, Фрэнк, ты мог бы просто написать, что ты помощник профессора Хэтчера на нашем курсе и что приглашать людей поужинать с тобой — это просто способ, при помощи которого ты и профессор Хэтчер знакомитесь с новыми студентами, — сердито сказал молодой человек. — В конце концов, никто не может получить приглашение на ужин от незнакомца и не полюбопытствовать, что тому от тебя нужно!

— И все же ты пришел! — возразил Старвик.

— Да, конечно, я пришел! Я думаю, что я бы пришел, даже если бы вообще раньше никогда не слышал о тебе, я был настолько сбит с толку и потрясен этой новой жизнью, и так перегружен от того, что впервые в моей жизни жил самостоятельно в большом городе, что я принял бы любое приглашение, ухватился бы за знакомство с кем угодно! Тем не менее я уже знал, кто ты такой, когда пришло твое приглашение. Я слышал, что человек по имени Старвик — это помощник Хэтчера. Я полагал, что, следовательно, приглашение было как-то связано с твоими рабочими отношениями с профессором Хэтчером, и с нашим курсом и, конечно, что ты пригласил меня, чтобы помочь мне чувствовать себя как дома здесь, чтобы установить дружественные отношения, чтобы дать мне какую-нибудь информацию по учебе, ну, в общем, чтобы как-то помочь новому студенту, знаешь ли. И что же в итоге случилось, когда я встретил тебя? — продолжал Юджин с негодованием. — Ни единого слова о курсе, о профессоре Хэтчере, о том, что ты его помощник. Ты просто забросал меня вопросами, как будто я на скамье подсудимых, а ты мой обвинитель. Ты мне совершенно ничего не сказало себе, зато задал, наверное, тысячу вопросов обо мне, а потом просто с суровым и холодным видом пожал мне руку и ушел! И вечно эта аура секретности и таинственности, Фрэнк, — со злостью продолжал юноша. — Это с тобой всегда так, это во всем, что ты делаешь! И ты еще удивляешься, почему люди считают твое поведение странным! В течение нескольких недель я вижу тебя каждый день. Мы проводим вместе прорву времени в твоих комнатах, болтаем и спорим обо всем на свете. Ты приходишь ко мне под окна в полночь и зовешь меня, перебудив всю округу, а затем мы глухой ночью гуляем по всему Кембриджу. Мы едем в это твое любимое кафе «Посилиппо» в Бостоне, едим, и пьем, и напиваемся вместе, а когда ты делаешься таким пьяным, что вообще перестаешь соображать, я притаскиваю тебя на своем горбу домой, провожаю тебя наверх и укладываю в постель. И вдруг, на следующий день, когда я прихожу к тебе снова, что же происходит? Я звоню в колокольчик. Я слышу через дверь твой голос, такой чертовски холодный и чужой, мол, кто это еще такой? Тут я говорю, мол, эй, ты что, это же твой старый друг и компаньон по пьяным гулянкам, Юджин Гант, который притащил тебя домой не далее как прошлой ночью. И тут ты говоришь, что ты, мол, извиняешься, таким тоном, который легко может заморозить полярного медведя, и что сегодня ты не можешь со мной повидаться, потому что, видите ли, сейчас занят, и просто даешь мне от ворот поворот. Ну вот, сезон великой тайны уже начался, — продолжал он с сарказмом. — Великий человек заперся в одиночестве в своей святая святых, чтобы сочинять, — усмехнулся он. — Не просто писать, заметьте, а сочинять, записывая свои гениальные мысли пером с золотым наконечником, вырванным из крыла бразильского кондора. Так что вон, вон из этого дома, проклятое пустое место, не беспокой меня, Гант! Прочь, низкое, никчемное созданье — изыди, сгори, исчезни отсюда! Ибо великий мастер, синьор Фрэнсис Старвик, заперся наверху в облаке пурпура, и сегодня несколько бессмертных мыслей подсказала ему Амариллис, его ручная муза…

— Ах, Джин! Джин! — сказал Старвик, смеясь и снова переходя на свой обычный жеманный, манерный тон. — Ты очень несправедлив! На самом деле, знаешь ли!

— Нет, но, Фрэнк, ты действительно всегда так поступаешь, — сказал Юджин. — Ты в течение нескольких недель готов кого-то видеть буквально круглосуточно, а затем можешь взять и хлопнуть дверью перед его носом. Ты выжимаешь из своих друзей все, но сам не рассказываешь им ничего о себе. Ты пытаешься окружить все, что ты делаешь, этаким грандиозным романтическим флером секретности и таинственности, этаким намеком на — за-этим-скрывается-больше-чем-вы-думаете… Фрэнк, да что, черт возьми, ты о себе возомнил, со всеми этими грандиозными аурами и таинственными манерами, кто ты вообще такой, по-твоему? Разве ты не такой же, как другие люди? — с издевкой продолжал Юджин. — Разве ты, как Цезарь, был вырезан из чрева матери неестественным образом? Разве ты сделан из какого-то другого теста, а не из проклятой низменной глины, крови и страдания, из которых появились на свет все остальные?

— Что я такого делал когда-либо, — сказал Старвик, густо краснея, — что у тебя вдруг возникло впечатление, что я думаю о себе так?

— Да просто, Фрэнк, ты иногда поступаешь так, как будто мир существует исключительно с целью быть твоей деликатесной устрицей. Ты иногда поступаешь так, как будто дружба, любовь и привязанность твоих друзей, это нечто такое, что существует исключительно для твоего удовольствия и удобства, и может включаться и выключаться по твоему желанию, как кран с горячей водой, что ты можешь использовать их время, их жизнь, их чувства, пока они развлекают и интересуют тебя — а потом отослать их прочь, как побитых дворняжек, когда тебе скучно, или ты устал, или на тебя напала апатия, или ты нашел себе занятие поинтереснее!

— Я даже не знал, что когда-либо поступал так, — сказал Старвик спокойно. — И я прошу прощения, если ты считаешь, что я так себя вел.

— Нет, но, Фрэнк… А чего ты ждал? Что, по-твоему, твои друзья должны думать обо всем этом? Я уже рассказал тебе о моей жизни, семье, предках, земляках — ты же не сказал мне ничего. Ты мой лучший друг здесь, в Кембридже, я думаю, что, — сказал Юджин медленно, с некоторым трудом, мучительно краснея, — ты вообще один из лучших друзей, которые у меня когда-либо были. У меня было немного друзей, и я не был ни с кем так близок, как с тобой, ни с кем из своих сверстников я не мог бы говорить, как я говорил с тобой. Я думаю, что мне нравится быть с тобой и разговаривать с тобой больше, чем с любым другим человеком, кого я когда-либо знал. Эта дружба, эта привязанность, которую я чувствую по отношению к тебе сейчас, стала частью всей моей жизни и стала оказывать влияние на все, что я делаю. И все же время от времени я ударяюсь лбом о стену твоего отношения. Я не могу отделить мою дружбу с тобой от других поступков и встреч в моей жизни точно так же, как я не могу разделить, в каких частях моего тела течет кровь моего отца, а в каких — кровь матери. А вот у тебя все по-другому. Ты, кажется, всех своих друзей отгородил и держишь отдельно друг от друга в каких-то различных клетках, отдельных частях своей жизни. Например, сейчас я уже знаю, что у тебя есть три или четыре группы друзей, и все эти разные группы людей никогда не встречаются друг с другом. Ты ведешь свою жизнь со всеми этими различными группами людей в той же обстановке строгой секретности и таинственности, которая характеризует все, что ты делаешь. Во-первых, у тебя есть эти многочисленные тетки и двоюродные братья здесь, в Кембридже, к которым ты ходишь в гости каждую неделю и которые, как и все остальные, ложатся костьми, чтобы сделать все возможное и наполнить твою жизнь комфортом и удовольствиями. Во-вторых, ты водишься с некими богатыми и шикарными людьми с Бикон-Хилл в Бостоне и ведешь великолепный, таинственный и роскошный образ жизни в их компании. В-третьих, у тебя есть еще одна группа друзей здесь, в университете — такие люди, как Иган, Хью Додд и я. И в конце концов, Фрэнк, — сказал молодой человек с горечью, — какова цель всей этой секретности и разделения твоих друзей? Если честно, есть что-то чертовски высокомерное, холодное и расчетливое во всем этом — это почти как если бы ты был одним из этих проклятых, жалких, эгоистичных глупцов, которые распределяют по кусочкам время и место для всего: час для «отдыха в обществе» и час для полезного чтения, еще час для здоровых упражнений, а затем четыре часа для бизнеса, час на концерт и час для игры, час на «заключение договоров» и час для дружбы… Боже мой, разумеется, Фрэнк, ты ведь не один из этих проклятых, самодовольных, бесполезных, себялюбивых эгоистов, которые считают нормальным доить эту землю, как будто бы она колоссальная дойная корова, предназначенная исключительно для их обогащения, и которые, в конце концов, несмотря на все их проклятые, несчастные, вечные поиски выгоды для себя, любимых, остаются всего лишь ничем, всего лишь чертовыми, самодовольными, бесплодными, ублюдочными, бессильными, ненавидящими жизнь гаденышами. Слава богу! Фрэнк, ты ведь не один из них, — практически прокричал Юджин и, закончив свою тираду, сел, выдохшись, тяжело дыша и сверкая на своего друга дикими обиженными глазами.

— Юджин! — резко закричал Старвик в ответ; его румяное лицо потемнело, глаза сердито засияли. — Ты просто ужасно несправедлив! То, что ты говоришь, абсолютная неправда. — Он молчал несколько секунд, раскрасневшись, сердито глядя куда-то вдаль через реку. — Если бы я знал, что ты испытываешь такие чувства из-за этого, — продолжал он уже спокойно, — я должен был познакомить тебя с другими моими друзьями — которых ты называешь отдельными группами людей — давным-давно. Ты можешь встретиться с ними в любое время, когда только захочешь! — заключил он. — Мне просто не приходило в голову, что ты был бы заинтересован в том, чтобы с ними познакомиться…

— О, Фрэнк, да я не заинтересован! — снова закричал Юджин нетерпеливо, отмахиваясь от предложения Старвика. — Я не слишком-то хочу встречаться с ними… Меня не волнует, кто они — богатые, модные или талантливые… Дело только лишь в том, что мне показалась неприятной эта твоя вечная аура таинственности, эта особая манера, с которой ты все делаешь, мне казалось, что это что-то такое, намеренно расчетливое и скрытное, иначе зачем тебе понадобилось закрывать некую часть своей жизни от людей, которые знают и любят тебя больше всего!

Старвик не ответил, и какое-то время просто сидел, глядя на реку. На мгновение хорошо знакомая Юджину гримаса недоумения и боли быстро пробежала по его румяному лицу, потом он сказал тихим и усталым тоном:

— Может быть, ты и прав. Я никогда не думал об этом таким образом. Да, теперь я вижу, что ты рассказал мне гораздо больше о себе: о семье, о жизни, о прошлом, которое было до приезда сюда, чем я рассказывал тебе о себе. И все же мне, честно, никогда не приходило в голову, что я какой-то таинственный или скрытный. Я думаю, что для тебя намного проще говорить об этих вещах, чем для меня. В тебе бурлит огромная река энергии, и она постоянно переливается и вырывается наружу. Ты не мог бы удержать ее, даже если бы очень постарался. Со мной все по-другому. У меня внутри нет такого грандиозного колодца, откуда бы изливался поток жизни и силы, и я не могу говорить, как ты, как бы я ни пытался. Тем не менее, Джин, если ты вдруг что-то хочешь знать о моей жизни, о моем прошлом, или из какого рода я происхожу, спрашивай, пожалуйста, я тебе охотно буду рассказывать.

— Я хотел бы знать больше о тебе, Фрэнк, — сказал его друг. — Все, что я знаю о твоей жизни до университета, это то, что ты родом откуда-то со Среднего Запада, и все же совершенно отличаешься от всех тамошних жителей, кого я когда-либо знал.

— Да, — сказал Старвик спокойно. — От Хортона, например? — его тон был по-прежнему ровным, но в нем появился легкий оттенок иронии.

— Ну, — ответил Юджин, сильно покраснев, но упорно продолжая, — да, от Хортона. Он из Айовы; и ты можешь видеть, обонять, чувствовать, читать Айову у него на лбу, на всем, что он говорит и делает…

— Это чер-р-ртовски хор-р-рошая истор-р-рия! — сказал Старвик, заливаясь своим мягким смехом и в точности пародируя густой, сердечный, звучный голос Хортона, когда он произносил свою любимую присказку.

— Да, — сказал Юджин, смеясь над пародией, — вот-вот, именно, это чер-р-ртовски хор-р-рошая истор-р-рия! Ну, Фрэнк, ты не мог бы более отличаться от Хортона, даже если бы упал к нам с Марса; и все-таки место на Среднем Западе, откуда ты родом, и та жизнь, которую ты знал в детстве, не могли ведь так уж сильно отличаться от жизни и детства Эда Хортона!

— Не могли, — подтвердил Старвик спокойно. — На самом деле я даже знаю, откуда именно он родом. Это не более пятидесяти миль от того города, где родился я сам, в штате Иллинойс, и жизнь в наших родных городах почти одинаковая.

Он еще немного помолчал, глядя на реку, а затем продолжил тихим голосом, с той спокойной, усталой, почти инертной отстраненностью, которая всегда характеризовала эти его разговоры со своим другом и которая зато была почти полностью свободна от его обычной манерности и жеманничанья.

— Что касается наших земляков, — продолжал он, — я не могу сказать, насколько они могут отличаться друг от друга, но я думаю, очень вероятно, что окружавшие в детстве Хортона люди очень похожи на тех, которые окружали меня.

— Его отец — священник методистской церкви, — быстро вмешался Юджин. — Он сам сказал мне об этом.

— Да, — сказал Старвик своим тихим голосом, — а Хортон у них в семье главный революционер. — Его тон внешне ни на йоту не изменился, но в нем все же прослеживалась теперь некая горькая ирония.

— Но откуда ты знаешь? — удивленно спросил Юджин. — Да, это правда. Его жена сказала мне, что Эд и его отец почти не разговаривают. Старик молится о спасении души Эда три раза в день, потому что он пытается писать пьесы и хочет попасть в театр. Эффи Хортон говорит, что отец Эда до сих пор пишет сыну письма, умоляя его покаяться и исправиться, прежде чем его душа будет проклята навечно… А еще она говорит, что старик называет театр мастерской дьявола!

— Да, — сказал Старвик почти безжизненным голосом, в котором тем не менее до сих пор странным образом присутствовало острое лезвие усталого сарказма, — и тут Хортон полез прямо в логово к зверю, то есть к филистимлянам, и отдал все во имя искусства.

— Разве это не кажется тебе несправедливым? Я знаю, ты не очень высокого мнения о способностях Эда Хортона, но, в конце концов, этот человек имеет искреннее желание создать что-то хорошее, у него есть настоящая любовь к театру, иначе он не порвал бы с семьей и не приехал бы сюда.

— Да. Я предполагаю, желание у него есть. Многие люди имеют такое желание, — сказал Старвик устало. — А ты что, думаешь, одного желания достаточно?

— Нет, я так не думаю. И все же я думаю, что человек, который имеет такое желание, будет лучше… будет иметь лучшую жизнь, я хочу сказать, чем человек, который не имеет подобного желания вообще.

— Ты так думаешь? — переспросил Старвик помертвевшим голосом. — Хотел бы я тоже так думать.

— А ты что, не веришь в это, Фрэнк? Конечно, лучше иметь какой-то талант, пусть даже небольшой, чем вообще ничего.

— Но, в таком случае, можешь ли ты сказать, — парировал Старвик, — что лучше иметь какого-то ребенка: пусть маленького, слабого, уродливого и больного, как король Ричард сказал о себе, «пришедшего в мир наполовину недоделанным», чем не иметь ребенка вообще?

— Ну нет, я так не думаю. Нет.

— Ты когда-нибудь думал, Юджин, что самый великий враг жизни есть не смерть, но сама по себе жизнь? — продолжал Старвик. — Ты никогда не замечал, что на самом деле злые люди, которые нам встречаются, люди, которые полны ненависти, страха, зависти, злобы против жизни, желающие уничтожить художника и его работы, — это не персонажи, полные сатанинской тьмы, которые уже родились со злокачественной ненавистью к жизни, а люди, которые имели семена жизни в себе и были уничтожены ими? Это те люди, которым было дано достаточно, чтобы получить представление о Земле обетованной — пусть краткое и неполное…

— Но недостаточное, чтобы туда попасть? Это ты имеешь в виду?

— В точку, — ответил Старвик. — Они оставлены в пустыне, обезумев при виде воды, которой они никогда не могут достичь, и все соки их жизни превратились в желчь и горечь, в злокачественную зависть и ненависть. Знаешь, такими бывают старые женщины в маленьких городах и деревнях, с кислыми глазами и отравленной плотью, которые так отравили воздух своими ядовитыми миазмами, что все молодое и красивое и полное радости, что живет там, в итоге заболевает, и умирает, и делается порочным и злокачественным просто оттого, что дышит этим воздухом. Они развратные и бессильные старики этого мира, мерзкие, парализованные существа с маленькими слезящимися глазами, которые ненавидят всех любящих людей адской ненавистью бесплодных евнухов. Которые пытаются уничтожить любовь ненавистью и клеветой, срывающимися с их отравленных языков. И, наконец, они становятся евнухами и в искусстве — люди, которые имеют страсть, но не имеют сил, не в состоянии творить, чья жизнь проходит, мертвая и гнилая, полная ненависти к живым художником и всем живым людям.

— И ты думаешь, что Хортон один из таких людей?

Старвик опять некоторое время молчал, глядя куда-то вдаль через реку. Когда он снова заговорил, то не ответил на вопрос своего спутника напрямую, а только сказал обреченным тоном, в котором по-прежнему едва заметно прослеживалась ирония:

— Боже мой! Юджин! — его голос был так тих, почти не слышен, и полон усталого, но страстного отвращения. — Если когда-либо тебе доведется узнать твою жизнь, как я знаю всю свою жизнь, какая фальшь кроется за сердечным смехом, зависть и злоба за шуточками, неприкрытая ненависть за ироничным взглядом… все эти проклятые, искаженные, ядовитые биения сердца — ужасный страх, подлость и жестокость, стыд лицемерие, притворство и все прочее, которое маскируется за веселой сердечностью и здоровой мужественностью всех хортонов этой земли… — Молодой человек еще помолчал, а затем продолжал тихим, небрежным тоном: — Я был самым младшим в семье из девяти детей. Такие семьи можно найти везде. Я был единственным, так сказать, нежным цветком среди них, — продолжал он с холодной бесстрастной иронией. — Мы не были богаты… Большая семья, куча растущих детей и весьма небольшой доход чтобы поддержать нас. Они были все очень хорошие люди, мои родственники, — сказал он тихо. — Мой отец был начальником небольшого машиностроительного завода, который делал технику для фермеров, а до этого они сами были фермерами: но меня они послали в школу, а после в колледж. Я был самый выдающийся мальчик во всем городке, — снова в его голосе мелькала усталая ирония, — местный вундеркинд любимчик учителей… Возможно, такова моя судьба; иметь сердце художника, его душу, его понимание, его восприятие, но не иметь его силу, руку, которая может облечь в картину или скульптуру, язык, который может выразить словами. О боже! Юджин! Неужели такова будет вся моя жизнь — все, что я знаю и чувствую и что я мог бы создавать, будет мертворожденным, будет гнить в моей душе; я вечно буду волной, которая умирает в середине океана, и никогда не доходит до берега; я буду сильным плечом, для которого никогда не будет стены. Боже мой! Боже мой! Прийти в этот мир наполовину недоделанным, иметь дух художника и не иметь его сил и умений; чувствовать всю невыносимую и невыразимую красоту, тайну, прелесть и ужас этой бессмертной земли — грандиозной Америки — и при этом иметь кожу слишком чувствительную, душу слишком тонкую и редкую, — его голос сделался высоким и горьким, зазвенел страстью, — чтобы описать словами ее жестокость, ее ужас, фальшь, голод, извращенную и искаженную природу ее разочарования и беспокойства и не иметь достаточно силы и выносливости, родиться без кожи, быть вынужденным самому себе делать броню, создавать собственную манеру, строить собственный барьер против всех хортонов на земле…

— И именно поэтому… — начал было Юджин, но потом покраснел и быстро спохватился.

— Именно поэтому что? — переспросил Старвик, поворачиваясь и глядя на него.

Юджин не ответил, но по-прежнему молчал, густо покраснев от смущения, и тогда Старвик рассмеялся и сам сказал:

— Именно поэтому я такой жеманный… нарочито эмоциональный… такой позер… То, что Хортон называет «чертов маленький эстет», поэтому я говорю, действую и одеваюсь именно так…

Его друг еще больше покраснел и пробормотал:

— Нет, я не говорил этого, Фрэнк!

Но Старвик вдруг засмеялся своим заразительным, внезапным смехом и возразил:

— Но почему нет? Почему бы тебе не сказать этого? Ведь это правда. Это действительно так, знаешь ли! — при этих словах его голос воспроизвел те самые манерные, шепчущие, нарочито жеманные интонации. Затем он сказал спокойно: — Каждый человек вырабатывает свою манеру поведения. И у каждого есть на то свои причины. У Хортона его подчеркнуто душевный голос и простецкие повадки скрывают ненависть в его глазах, ужас в его сердце, фальшь и притворство его плачевной, извращенной, мелкой души. У него своя манера, у меня своя: его для прикрытия, моя для брони, потому что моя родная натура была слишком нежной, а моя кожа слишком чувствительной, чтобы противостоять всем хортонам этой земли. И всегда, под всеми нашими манерами и повадками, находится обнаженная человеческая личность… — Старвик опять замолчал, а потом через некоторое время, спокойно продолжил: — Мой отец был прекрасным человеком, но мы никогда не знали друг друга достаточно хорошо. В тот вечер, когда я уезжал в колледж, он серьезно поговорил со мной наедине, он сказал мне, какое огромное место я занимаю в сердцах родителей, как все их надежды связаны со мной, и он просил меня стать хорошим и полезным человеком… хорошим американцем.

— А что ты сказал, Фрэнк?

— Ничего. Да и что тут скажешь… Наш дом стоит на маленьком холме над рекой, — продолжал он все так же спокойно, — и когда отец закончил говорить, я вышел и долго стоял, глядя на реку.

— На какую реку, Фрэнк?

— Там, знаешь ли, только одна река, — ответил он. — Огромная медленная река. Темная и тайная ночная река, вечный поток — непрестанная Миссисипи… Это река, которую я так хорошо знаю, которая есть воплощение всей моей жизни, о которой я никогда не рассказываю. Может быть, ты когда-нибудь, может быть, тебе хватит сил, и если ты… — он остановился.

— Если я что?

— Замолви слово за мальчика, который не смог выступить против хортонов, жителей этой земли, но который когда-то стоял над рекой. И который знал Америку, как любой другой мальчик, родившийся там, знал ее, — он повернулся, улыбаясь. — Если ты когда-либо захочешь сохранить меня в сердце твоем, удержись от счастья на некоторое время и задержи дыхание от боли в этом суровом мире, чтобы рассказать мою историю.

Потом он встал, рассмеялся своим заразительным смехом, и сказал:

— Ну давай, пойдем, что ли.

И они ушли вместе.