Прошло почти два года с тех пор, как Юджин в последний раз видел Роберта Уивера, но теперь, посредством одного из этих внезапных выкрутасов слепого случая, которые на мгновение сводят жизни двух людей вместе и в одно мгновение показывают им друг друга так полно и глубоко, как не могли бы показать годы, проведенные вместе, он вдруг увидел своего молодого приятеля снова.

Однажды ночью (шел второй год его обучения в Гарварде), около двух часов ночи, он читал в своей комнате. Это время — задумчиво молчаливая середина ночи — стало значить для него так много, волновало его, вызывало чувства восторга и ликования, как никакое другое время суток. Весь дом уже давно спал, и нигде не доносилось ни звука. Это было в конце зимы, в марте, земля была заморожена, покрыта снегом и льдом уже в течение нескольких месяцев и обрела вид этакого усталого постоянства; с упорством, которое придавало зиме суровую и мрачную реальность, бесконечно тянулись серые дни; мрачный серый свет делал воспоминания обо всех других временах года, и в особенности надежду на приход весны, отдаленными и почти невероятными. Улица снаружи застыла в живой тишине огромного сильного мороза. Внезапно все это неподвижное совершенство ночи и тьмы было разрушено звуком работающего мощного мотора; автомобиль свернул с Массачусетс-авеню на ту улицу, где снимал жилье Юджин, и промчался как раз мимо его дома на огромной скорости с ревом, похожим на взрыв. Затем, не снижая скорости, водитель дал по тормозам, машину убийственно занесло на скользкой мостовой, и сразу же на полной скорости сдал назад, пока снова не доехал до дома Юджина; тут он резко затормозил, и мотор замолчал.

Кто-то вылез из автомобиля, с тем же яростным нетерпением захлопнул дверь; потом какое-то время Юджин слышал, как он бегает по улице, ругаясь и бормоча себе под нос; через несколько секунд он вернулся к дому и начал подниматься по ступенькам, на которых он поскользнулся или споткнулся и тяжело грохнулся, после чего Юджин услышал знакомый голос Роберта: тот изрыгал проклятия своим обычным тоном, полным хриплого лихорадочного недовольства: «Да это же самая ужасная, Богом забытая глухомань, которую я когда-либо видел!.. Они что здесь, никогда не слышали об уличном освещении?.. Кто, черт возьми, в здравом уме захотел бы жить в таком месте, как это?»

Он начал молотить по парадной двери и выкрикивать имя Юджина высоким громким голосом; потом он добрался до окон и принялся нетерпеливо стучать по стеклу кулаком. Юджин пошел к двери и впустил его. Роберт вошел в комнату молча, деревянной целеустремленной походкой очень пьяного человека; потом посмотрел на него с презрением и с упреком и рявкнул:

— Во сколько же ты ложишься спать?.. Ты не спишь всю ночь?.. Что же ты тогда делаешь, спишь все утро? — Он оглядел комнату: пол был усыпан книгами, которые Юджин читал, и завален бумажками, на которых Юджин писал. Роберт внезапно разразился смехом, грубым, хриплым фальцетом: — Самое Богом забытое место, которое я когда-либо видел, — повторил он. Потом спросил презрительно: — Ты что, спишь на этой ерундовине? — указывая на кушетку, которая стояла вдоль стены в одном углу комнаты.

— Нет, Роберт, — ответил Юджин, — сплю я на полу. А эту, как ты выразился, ерундовину я использую в качестве ледника.

— Что это у тебя там, в углу? — спросил Роберт, указывая на кучку грязных рубашек, которые Юджин бросил там. — Рубашки?.. Ну и как давно ты последний раз посылал свое белье в прачечную?.. Что ты делаешь, когда хочешь надеть чистую рубашку, идешь и покупаешь новую?.. Кстати, а ты тут вообще когда-нибудь купаешься?.. Ты хоть раз принимал ванну с тех пор, как приехал в Гарвард? — он вдруг рассмеялся хрипло и дико, снова бросился в кресло, резко вздохнул с усталым и нетерпеливым недовольством и начал тереть лоб рукой рассеянным движением, а потом сказал: — Господи! Господи! Господи! Что я же я наделал! — он печально покачал головой. — Ох, это ужасно, — и он снова принялся качать головой.

— Почему бы тебе не попробовать говорить еще громче? — язвительно предложил Юджин. — Я думаю, в Южном Бостоне найдется несколько человек, которые тебя все еще не расслышали!

Он засмеялся хрипло и резко, а затем снова принялся рассеянно, будто раскаиваясь в чем-то, качать головой, тяжело вздыхать и время от времени повторять: «О господи!»

Юджин видел Роберта сейчас в первый раз за последние два года. Под холодным резким светом, который горел в его комнате, он принялся внимательно рассматривать приятеля: тот носил шляпу-котелок, хорошо сидевшую на его небольшом худом черепе, и великолепную шубу, такую, как имели обыкновение носить в Гарварде богатенькие мальчики; шуба была такая длинная, что доходила почти до ботинок. Что касается остального его костюма, он, как обычно, был сдержанным и элегантным, с той отличительной чертой, которую Роберт, казалось, всегда соблюдал в одежде: даже в детстве было в его вещах что-то такое очень шикарное, официальное и полное достоинства, например, он всегда носил жесткий, накрахмаленный воротничок.

Лицо Роберта похудело, осунулось и казалось намного старше: его острые, резкие черты сделались как будто еще глубже прорезанными, а глаза, сейчас такие усталые и налитые кровью от постоянного пьянства, стали еще более дикими и лихорадочными, полными беспокойного недовольства, чем когда-либо. Его, казалось, разрушала и тащила по жизни дикая, отчаянная жажда, которую он не мог ни удовлетворить, ни выразить: молодого человека пожирали и разрывали на куски мучительные желания и тоска, причину которых он не мог определить и которые он не имел возможности хоть как-то успокоить или утолить.

В кармане шубы у Роберта была припрятана ополовиненная бутылка виски; он вынул ее и предложил Юджину выпить. После того как тот отхлебнул, Роберт выпил все, что осталось, одним долгим глотком. Потом он нетерпеливо швырнул пустую бутылку на стол; было очевидно, что спиртное, вместо того чтобы дать ему какое-то покой или утешение, действовало на него столь же жестоко и немедленно, как ведро бензина, вылитое в пламя бушующего пожара: оно кормило и усугубляло безумие, скрытое в молодом человеке, не принося никакого избавления от него, пока Роберт не напивался до состояния полного отупения и неподвижности. Он был одним из тех людей, для которых алкоголь был своего рода фатальным и неконтролируемым стимулятором: единожды открыв бутылку и сделав первый глоток, он был уж бессилен сопротивляться или остановить ужасное влечение и пил до тех пор, пока организм не начинал отказываться принимать спиртное. И он мог просить, драться, лгать, мошенничать, ползать или ходить, идти на любой отчаянный риск или опасность, чтобы только получить еще порцию выпивки. Тем не менее он говорил Юджину, что до двадцати одного года он никогда не пробовал спиртное, он начал пить во время последнего года обучения в колледже, и в течение двух последующих лет далеко продвинулся по дороге к алкоголизму.

Юджин спросил приятеля, как тот узнал, где он поселился, и тот, снова проводя рукой по лбу, ответил нетерпеливым рассеянным тоном:

— Ох… Я не знаю… Кто-то сказал мне, я думаю… Я думаю, что это был Артур Киттрелл, — тут он еще раз покачал головой, и сказал: — Ужасно! Ужасно! Ужасно!.. Ты хоть знаешь, сколько денег я потратил в этом году?.. Четыре тысячи восемьсот долларов… Да поможет мне Бог… Будь я проклят, если соврал тебе! Ох, это ужасно! — сказал он и рассмеялся.

— Да ты, наверное, много путешествовал? — спросил Юджин.

— Я? Боже мой! С начала года всего разок провел выходные в Нью-Хейвене, — сказал он. — Ох, это ужасно!.. Ты знаешь, между прочим, с кем я нынче снимаю жилье? — спросил он.

— Нет.

— Энди Уэстерман, — с нажимом произнес Роберт, но потом, видя, что это имя ничего не говорит Юджину, добавил нетерпеливо: — Ну ты же слышал о семействе Уэстерманов, не так ли?.. Боже мой! Чем ты вообще занимался всю свою жизнь?.. Нуты же наверняка слышал об электрических пылесосах и холодильниках Уэстермана?.. Слушай, этот парень стоит двадцать миллионов долларов, если он вообще хоть что-то стоит! Самый сумасшедший человек, который когда-либо жил на земле! — вскричал он, погружаясь в воспоминания и разражаясь вдруг резким смехом.

— Кто? Создатель электрического пылесоса?

— Да нет же… Мой сосед по комнате! Этот чертов Энди Уэстерман… Ты не хочешь встретиться с ним?

— А ты что, притащил его с собой?

— Так ведь я же об этом тебе и говорю, — сказал Роберт нетерпеливо.

— Где он?

— Я не знаю, — ответил Роберт со смехом. — Сейчас уже, наверное, в тюрьме, я полагаю… Я оставил его в Копли Плаза час назад: он останавливал всех, кто проходил мимо, и спрашивал их, учились ли они когда-либо в Гарварде. Если прохожий отвечал да, Энди размахивался и бил его так сильно, как только мог… Боже мой! Сумасшедший парень! — повторил он. Затем, отбивая стаккато своим лихорадочным монологом, он продолжал: — Вот тебе самая невероятная чертова байка, которую ты когда-либо слышал… Как я встретил его, этого Энди, ты в жизни никогда не слышал ничего подобного, я уверен! Как-то ночью я упал без сознания прямо в канаву на Парк-авеню… Совсем один… Какие-то подонки вырубили меня, подлив мне в питье отравы, и ограбили… Проснулся в самой великолепной квартире, которую ты когда-либо видел в своей жизни… И самая красивая женщина, которую ты когда-либо видел, сидела прямо на той кровати, где я валялся, и держала меня за руку. Сестра Энди Уэстермана… Боже мой! У них в этом месте куча вещей, каждая из которых стоит целое состояние… Там, знаешь, есть одна картина, за которую их старик заплатил сто тысяч долларов. Чертовски маленькая картинка, меньше полуметра в длину! Двадцать миллионов долларов состояния! Да, сэр!.. И эти двое наследники всего этого… Боже мой, это разрушит всю мою жизнь! — выпалил он. — Каждый цент, который я только могу добыть, я трачу на то, чтобы держаться на их уровне! Боже мой! Я в жизни никогда не видел такой квартиры! Да для этих людей потратить тысячу долларов, все равно что для нас потратить пятьдесят центов!.. Боже мой! Я должен сделать что-то… Я должен каким-то образом срочно разбогатеть… Да, сэр, Роберт тоже будет там, среди них… Квартира на Парк-авеню, и все такое… Боже мой! Это самая красивая женщина в мире! Все, чего я хочу, это переспать с ней всего разочек… Да, сэр, только один разочек… И подумать только, что она вышла замуж и отдала свою жизнь этому проклятому маленькому альфонсу… — он стиснул зубы, резко отвернулся и не закончил фразу.

— Какому маленькому альфонсу? О ком ты говоришь, Роберт?

— Ах-х! Да этот проклятый маленький парень Эпшоу, за которого она вышла замуж. Она ждет, она молится в надежде, что он умрет в течение нескольких месяцев, она выйдет за меня замуж, как только он перестанет мешать, и он знает это! Проклятый маленький крысеныш! — он яростно заскрежетал зубами. — Он нарочно так долго тянет, как только может, назло нам! — и он разразился горькими ругательствами, не понимая страшного бессознательного юмора ситуации: он проклинал человека, который был, видите ли, слишком упрям, чтобы сделать Роберту одолжение своей ранней смертью.

Тут Роберт вскочил и резко спросил:

— А хочешь поехать в Нью-Йорк со мной?

— Когда?

— Прямо сейчас! — сказал он. — Я готов ехать сию же минуту. Давай! — И он нетерпеливо двинулся к двери.

Когда Юджин даже не шевельнулся, чтобы последовать за ним, он повернулся и сделал шаг обратно, говоря обиженным тоном:

— Ну, ты идешь или просто пытаешься блефовать, а?

На какое-то время Юджин заразился безумием приятеля, которое слишком близко сродни его собственному, чтобы он мог считать это безумие совершенно чужим. Перспектива этого безрассудного, пьяного, бесцельного полета через тьму в волшебный город почти подчинила его своей гипнотической силой. Затем, грубо, болезненно, он все же разрушил чары, и коротко ответил:

— Я бы с тобой не то что в Нью-Йорк, а даже по Гарвард-ярд сегодня кататься не поехал, Роберт. Нет, я никуда не поеду, если ты собираешься сесть за руль. Ты слишком пьян, ты ничего не соображаешь, и непременно разобьешься, если будешь управлять машиной, это я тебе точно говорю.

Он в самом деле был к этому моменту ужасно, дико и опасно пьян, и Юджин начал думать о том, как бы убедить приятеля пойти спать и где найти какое-нибудь спальное место, где он мог бы провести ночь: в комнате Юджина была только одна кровать, а будить супругов Мерфи было неприлично, они уже несколько часов как были в постели. Потом он вспомнил, что у господина Вана в одной из комнат стоял дополнительный диван: он был очень удобным, и Юджин решил, что Ван не станет возражать против того, чтобы положить там Роберта, если он объяснит ему ситуацию. Таким образом, он предупредил Роберта, чтобы тот вел себя тихо, подошел к двери Вана и постучал. Вскоре китаец сонно выглянул из двери, высунув наружу свое толстое, зевающее, взволнованное лицо, чтобы посмотреть, какая беда приключилась посреди ночи. Когда Юджин рассказал, что ему нужно, Ван очень легко и великодушно согласился, чтобы Роберт спал на диване и, таким образом, молодой человек, наконец, разместил своего пьяного приятеля. Впрочем, не без приключений: внезапно увидев дракона с чешуйчатым хвостом — один из рисунков, которые висели над диваном, Роберт исторг вопль ужаса, выскочил из постели и помчался из комнат Вана обратно к Юджину, крича хрипло, с испугом и негодованием:

— Эй, ты что, правда, думаешь, что я буду ночевать там один с этим проклятым китайцем и его драконом?.. Откуда я знаю, что ему придет в голову сделать со мной?.. Эти китайцы, они такие люди, перережут человеку горло, пока он спит, и даже не почешутся из-за этого! Ох нет, нет, я не собираюсь оставаться там!

Через некоторое время Юджин все-таки убедил его в безопасности и доброте Вана, и в конце концов Роберт отправился спать, выпив большую часть бутылки хранившегося у Вана рисового вина.