В то утро, когда были похороны Ганта, дом наполнился людьми, которые знали его, и воздух стал сладким от приторного аромата похоронных венков и букетов: лилий, роз, гвоздик. Гроб Ганта был просто завален цветами; но в самом центре был помещен сделанный со странной и приковывающей внимание простотой небольшой венок из лавровых листьев. К венку была пришпилена небольшая карточка, на которой было написано: «Хью Макгайр».

И люди, проходящие мимо гроба, молчали и смотрели на надпись с чувством невыразимого удивления. Элиза тоже несколько секунд постояла, глядя на венок, сложив руки на животе, а затем отвернулась, быстро качая головой, коротко, судорожно поморщившись и поджав губы, а потом сказала Хелен вполголоса:

— Вот что я тебе скажу: это так необычно, когда начинаешь думать обо всем этом — вызывает такое странное чувство. Я говорю тебе, именно так оно и есть!

И Элиза выразила в этих расплывчатых словах чувства, которые, пожалуй, испытывал каждый, кто видел пенок. Потому что Хью Макгайр был найден мертвым у себя в больнице за столом в шесть часов утра, и новости об этом уже распространились по всему городу, и теперь, когда люди видели венок в гробу Ганта, возникало что-то такое в их сердцах, чего они не могли описать словами.

Гант лежал в своем прекрасном дорогом гробу, и его большие руки были спокойно сложены на груди. Позже Юджин Гант всю жизнь не мог забыть руки отца. Они были самыми большими, самыми мощными и тем не менее самыми изящными и красивыми руками, которые он когда-либо видел. И хотя большая правая рука Ганта-старшего была сильно искалечена и с трудом могла двигаться после приступа острого ревматизма, случившегося за десять лет до его смерти, и он уже не восстановил в полной мере ее подвижность и с этого времени мог держать большой деревянный молоток, который используют камнерезы, только лишь неуклюже зажав его между большим пальцем и почти не двигающимися остальными, — его руки никогда не теряли своей мощнейшей силы, красоты и изящества.

Руки Ганта придавали бесконечному затягиванию его то ли жизни, то ли смерти суровый ужас, которого в противном случае его родственники бы не испытывали. Потому что, хотя его мощное худое тело ослабло и скорчилось от разрушительного действия рака, который пожирал его, так что вскоре он превратился в слабую, жалкую тень себя прежнего, — его худые руки, на которых смертельной болезни нечего было сожрать, совершенно не утратили своей прежней тяжести, силы и красоты. Таким образом, даже когда гигантская фигура этого человека усохла от страшной смертельной болезни… эти огромные живые руки, полные мощи и силы, свисали невероятно, чудовищно, с этого уже практически умершего призрака, к которому они по кошмарному недоразумению были прикреплены.

При одном взгляде на руки Ганта его родные, испытывали жгучие вспышки воспоминаний об ушедшей жизни их отца: свидетельствах огромной силы, тяжелого ручного труда, голода, ярости, дикого изобилия и дикой радости — всей этой жизни, которая была возведена на нем, которую он воплощал для них и которая теперь была потеряна. Эти огромные, полные жизни руки с гротескным несоответствием были присоединены к высохшему чучелу, почти уже унесенному смертью, и как ничто другое, руки рождали в памяти родственников Ганта все скорбные призраки надежд, мечтаний, волшебства, радости и ужаса прошедших лет, вызывая чувства нереальности, странности и неверия.

Так было даже сейчас, когда он умер. В их мощном, стройном, изящном сплетении, даже когда он лежал мертвый в гробу, казалось, была удержана и собрана каким-то чудесным образом вся сущность его жизни, которая была бессмертна, которая не могла умереть, — образ всей его жизни с ее яростью и хаосом, желанием и голодом, простором, огромными амбициями и огромным запасом его физических сил и чувств.

Так можно было бы предположить, что на лице умершего поэта остаются (как, почему и каким образом, невозможно сказать) своего рода пламя, свет, слава — волшебство и еще неумирающая харизма его гения. На лице мертвого завоевателя можно увидеть еще живую, высокомерную, полную гордости за собственную власть, недовольную хмурую гримасу, несгибаемую тиранию, суровую привычку командовать, бесконечность непобедимой воли — все, что не умирает вместе с его бренным телом, что невероятным образом остается, по-прежнему темное и живое в своем презрении и насмешке над временем. Или же на лице умершего старого пророка или философа остается живой след бессмертной, гордой, одинокой мысли.

Нельзя сказать, где именно покоится дух человека. Иногда кажется, что он сосредотачивается на висках, по краям величественной головы. Иногда можно подумать, чти он таится в тени закрытых запавших глаз. Иногда он, как болотный огонек, темное мерцающее пламя, парящее вокруг лица, которое невозможно поймать и как следует разглядеть, и все же мы всегда знаем, что он там.

И точно так же, как поэт, пророк, священник или завоеватель могут каждый сохранить в смерти некий живой и точный образ сущности всей их жизни, так все силы и умения, все надежды, голод, ярость, хаос, которые хлестали наружу и влекли по жизни худую мощную фигуру камнереза, на удивление живо сохранились в гранитной силе и восхитительной симметрии этих бессмертных рук.

Теперь покойник лежал на великолепных атласных подушках в дорогом гробу. Его побрили, постригли, напудрили, выпотрошили и наполнили бальзамирующей жидкостью. Он лежал, и его костлявая восковая голова Пыла странно и необычно выдвинута вперед, бледные губы плотно закрыты, и по ним была прочерчена тонкая линия какой-то непонятной восковой слизи. Женщины подходили к гробу, наклонялись вперед со своими жирными опухшими лицами и взглядами, полными какого-то хищного рвения, долго и болезненно, пристально уставившись, разглядывали покойного, медленно поднимали промокшие платки, прикрывая свои жирные рты, и уходили, истерически рыдая, сменяясь такими же жирными, хищными, наслаждающимися своей скорбью сестрами по несчастью.

Между тем друзья отца Юджина: камнерезы, каменщики, строительные подрядчики, мясники, деловые люди, а также толпа родственников мужского пола — стояли неловко рядом с гробом, одетые в свои прекрасные черные костюмы (которые они, казалось, не столько носили, сколько населяли, неловко и с каким-то беспокойным зудом), серьезно, печально и скорбно опустив глаза, пока женщины продолжали эту отвратительную показуху; они тихонько перешептывались и гадали, когда же все это кончится.

Эти обстоятельства, наряду с тяжелой неестественной истомой «букета» похоронных запахов, до тошноты сладкой тяжестью аромата гвоздик, сентиментальными траурными черными нарядами, в которые вырядились женщины, атласно-гладким ароматом сандала, который исходил от великолепного гроба, и слабым, но острым и едким запахом самого набальзамированного тела, и особенно из-за того, что все это смешивалось с совершенно бытовыми запахами пищи — репы, жареной свинины и яблочного соуса, доносившимися с кухни, — все вместе создавало странную атмосферу какого-то ужина в роскошном и комфортабельном морге.

Во всей этой непристойной, пошлой помпезности похорон было что-то такое гротескное, неестественное, противное и настолько далекое от всего, что Юджин мог вспомнить о жизни и личности покойного, что все связанное с отцом — даже физический ужас его кровавой смерти, — теперь казалось Юджину таким далеким, что он не мог поверить, что это вообще когда-либо было. Так что он смотрел на эти восковые, выпотрошенные мощи в гробу с чувством странного неверия, не в состоянии связать их с живым человеком, из которого вытекло такое огромное озеро крови накануне ночью.

И все-таки даже после смерти руки его отца до сих пор, казалось, жили, они просто не могли умереть. И это было причиной того, почему память об этих руках преследовала его и сразу после похорон, и позже: всю оставшуюся жизнь. Это было причиной того, почему, когда Юджин позднее пытался вспомнить, как выглядел его отец, он ничего не мог вспомнить, кроме мощной скульптурной тяжести и идеальной симметрии его огромных рук, которые лежали, сложенные на его теле. Эти большие руки были словно каменные, полные еще живой мощи и жизненной силы, как если бы их вырезал великий Микеланджело. Они покоились там на прилизанной, выпотрошенной, пустой оболочке кошмарного трупа с такой страшной реальностью, как если бы на самом деле некая часть жизненной энергии человека не умирала вместе с ним, а некий элемент жизни человека сохранялся в чем-то, что концентрирует в себе основу его жизни и сущность его характера.